Текст книги "Polska"

Автор книги: Лев Сокольников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Город был разбит, и каждый квадратный метр под крышей тогда был страшным "дефицитом"! Жилищный "дефицит" так и не был преодолён за шесть десятков послевоенных лет. Россия – "страна "вечного и непроходимого дефицита". "Жилищный вопрос" – наше основное послевоенное "осложнение".

Здравствуй, Родина! Здравствуй, милый и прекрасный монастырь! Здравствуй его невыгоревшая часть, что осталась от памятной июльской ночи сорок третьего года!

И была дача взятки польским салом спившемуся типу, что был "обличён доверием советской власти "решать жилищные вопросы трудящихся".

Ах, это польское сало! Ну, как не пропеть ему гимн!? Пока мы добирались до родных мест, оно нас спасало от голода. Мать приучила меня принимать этот продукт только с луком. Без лука свиное сало по причине отвратности не хотело проникать во внутренности, не "лезло". Мать была уверена, что адская смесь из лука и сала является не только питанием, но и способствует прочищению моих бронхов. Почему нужно было чистить только одни мои бронхи – за пределы этого вопроса её познания в "физиологи человека" не распространялись. Но верхом отвращения было старое, пожелтевшее и варёное сало.

Отец ещё не был "трудящимся", но, как и почему в беседе со "рядовым советским чиновником" и "русским человеком" по совместительству получил разрешение жить в половине кельи – этого теперь так и не узнаю.

Помню сцену обильного, но однообразного угощения управдома: было много сала, хлеба, лука и водки. Отец не пил и что-то говорил управдому шепотом. Посещение управдомом "не утверждённого властью" жилища, было не единственным, а множественным: управдом был "свой", из "наших", поэтому в совершенстве знал способы, как максимально извлекать выгоду из положения управдома. А чего тут думать? "Козыри" в его руках, "куй железо, пока оно горячее!" Из положения у возвратившегося из-за рубежа бывшего вражеского прислужника нужно извлечь массу пользы!

А это дорого стоит, многого стоит, и чтобы я не заметил твоих прегрешений перед "народом и страной" – ты меня "уважить" должен! Часто и много – это твоя задача, а моя – принимать дары! И помни, что я "добрый и отзывчивый русский человек"!

В третье посещение временного жилища домоуправом я его уже люто ненавидел и если бы что-то понимал в предательствах, то обязательно его бы предал! Кому – безразлично, но с условием: чтобы он никогда более не появлялся в нашем жилье!

"Дожатие" управляющего монастырским "жилищным фондом" довершила мать, распрощавшись с единственной ценностью на то время: с польским сахаром. Продукт был "позаимствован" у хозяина брошенного магазина, того, в котором провели последние дни в Полонии. Польский сахар и решил положительно вопрос о дальнейшем проживании в монастыре.

– Пан владелец магазина! Простите за присвоение вашего имущества! Вы основательно нас выручили, находясь от нас за тысячи километров и разделённые продолжающейся войной! Вы тогда из своего страшно далёкого нам "протянули руку помощи" с зажатыми в ней килограммами сахару, даже не подозревая о том, какое совершаете великое дело! Дважды! Первое – это когда мы жили в вашем магазине, и второе – это когда ваш сахар послужил в качестве взятки "своему". Постоянные и ужасные совпадения: предателям и семьям предателей помогают точно такие же предатели! Прямо какой-то союз предателей!

После потери семи фунтов самого дорого продукта нам позволили "жить на законном основании" в половине кельи, где мы уже фактически и жили. В жилье была печь, между печью и стеной был промежуток сантиметров в семьдесят. Пространство заложили старыми досками на уровне метра от пола, и получилась великолепная лежанка! Тёмная, с прокопчённым потолком, сотню лет не беленным. Настоящее пещерное жилище! Милое, таинственное и прекрасное! С запахом глины, коей были замазаны трещины между кирпичами.

Только сегодня понял: промежуток между боком печи и стеной был моим коридором для выхода в "четвёртое измерение". Через пространство между печью и стеной кельи, где ночами горела "коптилка", я выходил в иной мир, и этот мир открылся после двух недель обучения в школе: меня научили читать. Иного, более прекрасного угла, потом не было. Были лучше, чище, просторнее, шикарнее, но такого – не было! Ах, эта вечная первая любовь!

Страдал от тоски по польскому крахмальному белью в госпитале и одеялу-конверту из нежнейшего пуха? Нет. Находясь в Польше, ни разу не вспомнил родной монастырь, и точно также, после обретения тихого и тёмного места за печью в другой келье не полностью выгоревшего монастыря, отключился от воспоминаний о Польше. Польский госпиталь – "сон о счастье", чудесный фильм, если угодно, а доски за печью и подстилка из тряпья на досках – моё, родное, бесконечное и прекрасное! Чем объяснить особенность забывать места прошлого пребывания, какими бы они прекрасными не были? Или это ещё неисследованное заболевание? Где, каким образом, когда и в каком возрасте в сознании зарождаются "высокие устремления"? И всем ли из нас дано счастье понимать "высокие устремления"? А если нет, то почему? Могли они быть у меня? Нет! Чем жил? Только тем, что было вокруг, что видел и слышал, а всякие там "взлёты души" не происходили… Или бывали, но о них не догадывался? И никто тогда не сказал обо мне:

– Мальчику требуется срочная психологическая реабилитация! – чудаку, который вздумал бы заявить такое, самому и без задержек устроили бы "реабилитацию".

Глава 32.

Прощай, Полония!

Устроив нас под «крышу» отец исчез. Он всегда так делал: сначала находил крышу своему «выводку», а потом исчезал.

Я пропустил момент его ухода из дома, и почему такое произошло – не знаю. Возможно, что по привычке пропускать не нужные мне события. Отец всегда уходил и приходил неожиданно. Только в оккупацию у меня иногда щемило сердце, когда он уходил на работу, но что такое стеснение в груди называлось "щемлением" – этого, разумеется, я не знал.

Уход отца на фронт сегодня я могу объяснить мистикой: если человек прощается, уходя на войну – это верный признак того, что он не вернётся с войны, останется в ней навсегда. Может, поэтому и не было кинематографических сцен расставания главы семейства с "чадами и домочадцами"? Отца нужно было отправить на фронт "для выяснения отношений с недавними своими работодателями". Как поведёт себя бывший немецкий прислужник, а ныне младший телефонист связи гаубичного полка N…попавший в настоящую военную обстановку?

Складывалась забавная ситуация на границе с анекдотом: наши "вызволители из неволи" могли прямым ходом, не выгружая нас из теплушек на "станции назначения", отправить дальше, в ещё не исследованные места громадного отечества нашего. Таковых мест у нас и до сего времени хватает, но почему этого не случилось тогда – тайна. Подозрения, что у меня имеются по данному поводу, смешны: "властям предержащим" хотелось знать, когда и чем у этих отщепенцев закончится "полоса везения"? Не может быть эта полоса бесконечной, она у куда почитаемых людей заканчивалась, а у эти длится!

Когда прекратится вмешательство потусторонних сил, и они закончат своё позорное существование? Проводился "чистый" эксперимент.

В последующей советской жизни изредка появлялась неисполнимая фантазия побывать в Полонии и заглянуть в самые милые сердцу уголки прекрасного города Люблина. Была мечта посетить "наш" лагерь, но эту мечту убивала появлявшаяся следом мысль: "ты что!? Кто до сего дня стал бы беречь те бараки? Ваш лагерь был всё же не в Дахау!" – и желание побывать в Полонии умирало. "Да, но хотя бы порадовать душу городом! Помнишь, как ты рвался к нему? Как он тебя манил? Как ты его любил на расстоянии? И первым твоим местом радости будет старое здание католического госпиталя? Там тебя вернули к жизни? Там! После госпиталя зайду в костёл. Отлучат меня от православия за посещение костёла и "предательство истинной веры"? Возможно, но устрашение меня не пугает. Я был крещён по православному обряду, но тайно, на дому, и первое моё посещение обители Бога произошло в Полонии, Polska. Как теперь жить, что делать? Скоро умирать, а я так и не определился в обрядах. Как вести себя? Осенять себя в православной церкви католическим крестом, или православным в костёле? Кто из служителей веры первым сделает замечание за таковые мои вольности?

Мечты посетить Полонию так и остались мечтами, но меня такое не огорчает. И вот почему: полностью избавиться от той информации, кою я получил о прошлом невозможно… Если разумеется, её не "стереть каким-либо способом. Естественным, с названиями "маразм", "склероз" и "старческое слабоумие". Годится и "нарушение"… чего?

После того, как записал, пусть и примитивно, своё заграничное прошлое, почему-то исчез страх перед заболеванием "мыслительного" аппарата. Хотя бы что-то написав, тем самым я застраховал себя от "несчастных случаев" с названием "инсульт" или склероз. Могут эти "граждане" навестить нас после семидесяти лет? Очень даже!

б) сегодня, вместо возможного, но страшно дорогого путешествия в заграницу на всех видах транспорта, в ночной тиши лежу с закрытыми глазами и без малейших затрат прогуливаюсь по прошлому. Это так прекрасно! Мои прогулки ничего не стоят, их можно совершать каждый день, и не в одно место, а разные! Сколько у меня таких мест? Много! В приятных местах я задерживаюсь дольше, а в плохие места не захожу. Если и случается войти, то о них помалкиваю.

Удивительное явлениие: память наша беспощаднее нас самих и бьёт нас иногда и хорошими воспоминаниями. Приятными. Как такое может быть? Просто: память о Язе хорошая? Очень! А что мне с той памяти? Одни расстройства!

Попытки настроиться только на приятные "картинки из прошлого" ничего не дают, всегда бывает при таковых занятиях вечная и неизменная наша "ложка дёгтя в бочке мёда". Явился, например, в мыслях на званый обед к пану инженеру, где меня свалил тиф, и могу мысленно наслаждаться польской кухней до бесконечности! В том случае, если осталась память о том званом обеде. А если – "нет"? Тиф, проклятый тиф! Если бы я помнил всё то, чем тогда меня угощали! Случись сегодня такое приглашение к пану инженеру, так я бы непременно выпил подогретого, как это делают поляки, вина. Сегодня только осталось наслаждаться в зрительных представлениях польской черешней, что принёс отец в госпиталь после того, как я "оклемался". До появления слюны могу представить польскую вишню, там их "склянками" зовут. Мирные и приятные мысли, очень далёкие от воспоминаний о хождении в штыковую атаку. Это и не миномётный обстрел. Эх, если бы ещё к этому поговорить с пани Ядвигой! Я бы ей сказал много красивых слов о любви, море красивых слов о любви, все слова, которые люди сказали о любви за всё время существования человечества! И даже больше тех! Память, память, крепкая и ненужная моя память! Зачем ты мне дана!?

"…умирает старый мастер деревянных дел:

– Всем сучкам и всё прощаю, а тебе, еловый сучок, прощенья нет!" – это я о тифе, что так подло, не спрашивая, свалил на званом обеде у пана инженера. Может и так, но если бы не свалил тиф, то я бы никогда не побывал в католическом госпитале, и никогда бы не знал воистину, чем занимаются удивительно одетые польские женщины в том госпитале! И не увидел бы паненку Ядвигу! Если делать выбор между званым обедом у пана инженера и встречей с Язей – выбираю Язю!

Нет прощения моему глупому поведению с пани Язей в госпитале: так и не сказать ни одного слова любви! Мог бы сказать русское "люблю" вместо польского "кохаю" – она бы поняла, она ведь девочка! В ней не было столько "дубовости", как у меня и до сего дня…

А знал тогда слова любви? Что тогда было? Любил девочку Ядвигу и не знал слов, коими мог об этом заявить? Знал слова, но не любил паненку Язю? Или потому не говорил, что любви не было? Или были желания иного сорта: замереть, провалиться в мир постели и ждать, когда из тела уйдёт эта отвратная тифозная слабость! Настолько подлая и мерзкая, что не позволяла прямо сидеть на горшке!?

Или написать в популярную телепередачу "Ожидание" с просьбой разыскать пани Ядвигу? Популярная контора обязательно потребует максимум информации о пани Язе, кою не могу дать. Ведь "Ядвига" – фантазия, имя у польской девочки может быть иным! А вдруг её зовут "Квета"? Что значит "цветок"? Или "Кшися"? Ведь передача потребует исходные данные для поиска, а я не хочу их никому выдавать: моя Язя, пусть и придуманная, только моя память. И что скажу пани Язе, если найдут её? Напомню о том, как мы валялись в одной тифозной палате католического госпиталя в славном городе Люблине одноименного воеводства? И о том, как пришла первая любовь к польской девочке? И что любовь была половинчатой? Каяться в том, что не угостил черешней, но отдал то, что не мог проглотить сам: "склянки"? И она об этом не знала? Откуда было взяться любви к паненке Язе, если вся любовь, без остатка, вначале была отдана вражеской авиации, а потом – паровозу неизвестной национальности? Пожалуй, всё же русскому? серии "ОВ"? Как мог любить Язю, зная пяток не основных слов в польском языке? Без главного слова "кохаю"? И столько знала паненка Язя из русского языка?

И всё же мне, полудохлому, с надеждой на выздоровление, хватало восторга души, что испытывал, когда смотрел в её глаза!

Мало одного любования глазами польской девочки в восемь лет? Много! Настолько много, что, пожалуй и выжил потому, что любовался её глазами…

Медицинские работники всех стран! Содержите разнополых больных детей в одной палате! И так, чтобы они могли видеть глаза друг друга! Люди, не соединяйтесь в моменты, когда у вас всё хорошо и полное житейское благополучие, как нимб святого, сияет над вашей головой! Помните, что всё "хорошее" может кончиться неожиданным образом, и что тогда будет с вашей любовью? Если полюбил Язю, когда подыхал от укуса тифозной вши, то, что могло быть со мной после выздоровления? Угрожала асфиксия от любви к польской девочке?

А что? Есть организации, кои по нашей прихоти ищут людей по всему белому свету. Верю, разыщут девочку, имени которой не знаю, но сыщикам для поисков хватит указания места и обстоятельств нашей встречи: госпиталь.

Представляю:

– Нашли! Что вы хотите ей сказать?

– Слова любви пане Ядвиге! – почему-то думается, что её так звали…

"Польско мову не разумеем" – остаётся переводчик… Вот оно: переводчик с русского на польский в конце жизни!? Самое нелепое, что может быть между разноязычными людьми – это объяснение в любви через переводчика!

Моё, и только моё объяснение: если мысленно адресую слова любви женщине – цена моим словам громадная, неизмеримая, вечная, прочная, неизменная… Если эти слова скажу голосом, "озвучу" – цена самых великих наших слов уменьшится на половину, если их услышит кто-то посторонний – останется одна треть их цены, если в объяснение вмешается переводчик – тогда изначально прекрасные, вечные дорогие и основные слова нашей жизни полностью обесценятся!

Промолчи и о любви к польской девочке с неизвестным именем, забудь её…если сможешь…

Смогу… если сны о Polska перестанут навещать меня. Оставят в покое. Удивительные сны, не уступающие самым красивым фильмам всего света!

Но сны не о прошлом, из прошлого не приходит ни единого "сонного кадра", сны новые, современные и необъяснимые. Первый и главный сон времён "железного занавеса", никак не хочет забываться ни единой деталью:

небольшой и приятный городок на высоком берегу реки. Река широкая и протекает где-то внизу, под обрывом…Улица стандартной ширины, мощёная булыжником. Удивительно для сна: цвет булыжников помню: серый. Дома красивые, старинные. Стою на тротуаре, а впереди по правой стороне, над рекой – высокий дом, выкрашенный в бордовый цвет. Знаю, что в доме польские находятся польские пограничники. Раскрашенный красным и белым шлагбаум перекрывает улицу:

"Понятно! Граница… За шлагбаумом кончается Польша и начинается что-то другое", но что – сон не объясняет. Наяву такой бы трудности не было, за Польшей на западе – Германия, а вот сон…

Хоть умри, но пройти за шлагбаум нужно! Зачем, для чего – не знаю, и от такой неизвестности тоска сдавливает грудь. Сон не задаёт вопросов: "Что забыл за шлагбаумом!? Что там ищешь, что нужно"? – разве только подойти к шлагбауму с "нейтральным" лицом и прогуливаться вдоль него? Нет, не получится: пограничники следят за мной, они не дураки – чьи пограничники могли следить за мной – сон не давал пояснений. У шлагбаума никого нет, улица пустынна…

А что, если… рвануть к перегораживающему устройству, быстро подлезть под него и бежать вдоль улицы в пространство за шлагбаумом!? И прижиматься к стенам зданий!? Но не так, как когда-то бежал выпивший парень в реальности!? Тогда, в лагере! В неизвестность, что так манит! Успеет кто-то из пограничников выбежать из караульного помещения и выпустить по моим ногам пяток зарядов? "Теоретически" знаю, как нужно бежать от людей с винтовками, но ранее никогда не бегал! Ни пора ли переходить к практике!? – если не бегал в реальности когда-то, то, как побегу в сон?

… и вижу: за спиной, в отдалении, в глубине улицы, движется группа детей строем, и с ними – молодая и красивая воспитательница:

"Да ведь это Язя! Выросла, в настоящую польскую красавицу превратилась! Это не та остриженная девочка в платочке из госпиталя! Язенька, девочка, мне необходимо уйти в пространство за шлагбаумом! Если не уйду – умру перед преградой, сердце остановится! – Язя ничего не сказала словами, но, как бывает только во снах, дала команду:

– Держись естественно и спокойно! Ты – наш старший воспитатель и дожидаешься нас, чтобы проводить на ту сторону" – недавнее отчаянье "попался, возьмут!" сменилось радостью! Пристраиваюсь в "хвост" группы и уверенно иду к шлагбауму…

Кто дарит сны? Откуда и для чего приходят такие ясные и понятные картины? Ведь в реальности никогда не оформлял визу в Польшу, даже не мечтал посетить место "боевой и трудовой славы"… пересыльный лагерь номер шесть в польском городе Люблине одноименного воеводства? Лагерь недалеко от станции… Откуда подробности: помню лицо пожилого поляка, что на понятном русском языке журил за плохое поведение в посольском саду, где я сидел на гранитном блоке, что был не выше колена:

– Проше пана, почему нельзя сидеть на сооружении?

– Побачьте… – пожилой поляк указал на одну из сторон плиты, где на чёрном, с искрой, граните золотом были изображены непонятные знаки:

"а-а-а, вот оно что: это имена погибших "жолнежей вольношти…". То так: сидеть задом на их именах – нехорошо!" – пришла догадка. Но где и когда погибших – сон не дал объяснения…

конец второй части «Дороги проклятых».