Текст книги "Константин Заслонов"

Автор книги: Леонтий Раковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

XI

Женя Коренев и Леня Вольский давно присматривались к пожарному сараю, который одиноко стоял на площади.

С одной стороны к плошали подходили опустевшие, заброшенные дворы и огороды, среди которых торчали трубы домов, уничтоженных во время бомбежек в первые дни фашистских налетов. С другой – пролегала улица. На ее противоположной стороне был расположен госпиталь. Двери сарая были обращены к улице. Фашисты приспособили пожарный сарай под гараж.

Женя и Леня как-то днем проходили мимо сарая. Женя обратил внимание на чердачное окно сарая. Воздушная волна от сброшенной неподалеку бомбы вынесла все стекла в раме, но одно из двух верхних как-то уцелело.

Пока Леня находил объяснение такому странному физическому явлению, Женя взглянул на это с иной стороны.

– А ведь на чердак можно взобраться, – смекнул он.

Отсюда и возникла мысль поджечь гараж.

Друзья перебрали много всяких вариантов поджога и наконец остановились на том, который показался наиболее легко осуществимым.

У гаража ходил часовой. Он, как заводной, обходил сарай кругом.

План ребят был прост: надо успеть влезть по стене к окну и бросить на чердак зажженную паклю, пока часовой не придет к окну с противоположной стороны сарая.

Улучить момент казалось возможным. Женя два раза сидел в воронке от авиабомбы и подолгу наблюдал за часовым. Он подсчитал, что солдат обходит сарай кругом в семьдесят секунд. Значит, в их распоряжении есть около минуты.

Оставалось отработать все движения так, чтобы они стали автоматическими: ведь дорога́ будет буквально каждая секунда!

Константин Сергеевич сказал: «Без провала!» А слово дяди Кости – закон!

Всё свободное время они тренировались на квартире у Жени, где жил Леня, потому что вся его семья выехала на восток. Ребята удивляли домашних непонятной пантомимой. Каждый день они по нескольку раз проделывали одно и то же. Женя смотрел на свои ручные часы и командовал:

– Давай!

Леня подбегал к стене и упирался в нее руками. Женя ловко вскакивал ему на спину, а потом становился на Ленины плечи, быстро вынимал из кармана зажигалку, зачем-то чиркал по ней. Наконец размахивался правой рукой, словно бросая что-то, и спрыгивал на землю. И тут они оба впивались в Женины ручные часы.

– Минута!

– Нет, пятьдесят пять!

– Всё равно плохо! Давай еще разок!

И ребята безустали начинали проделывать всё сначала.

Наконец Женя и Леня добились того, что успевали сделать всё в положенное время. Они приготовились и назначили вечер, в который должен быть подожжен гараж.

Бутылки с зажигательной смесью нигде не достали. Приходилось заменять ее чем-то своим, подручным. Решили поджечь и бросить на чердак старые, совершенно промасленные ватные Ленины штаны, которые для большей верности полили мазутом.

Когда совсем свечерело, парни потихоньку пробрались огородами и пустырями к площади. Они укрылись за печь разрушенного дома.

Часовой шагал не спеша, положив руки на автомат, висевший у него на груди.

Женя и Леня еще раз проследили за часовым. Он обходил сарай так: пять раз (точно!) шел по движению часовой стрелки, потом на минуту-другую останавливался возле двери и начинал свой обход в обратном направлении.

Они выждали, когда часовой после минутного отдыха снова пошел в обход.

Чуть только фашист прошел мимо чердачного окна и завернул за угол, Женя и Леня осторожно подбежали к сараю.

Леня подставляет спину. Женя вскакивает и становится на плечи Лени. Леня слышит: ноги у Жени дрожат.

Вот он достает из-за пазухи сверток.

– Как долго!

Вот чиркает зажигалкой раз, другой…

– Опаздываем! Часовой настигнет!

Наконец зажглась. Сразу ярко вспыхнул мазут. Осветилось всё: стена, Женины руки. Женя бросает штаны через окно, не спрыгивает, а соскальзывает вниз. И оба мчатся в темноту, туда, за печь.

Под ноги попадаются какие-то камни, которых раньше не было.

Падают на кирпичи и смотрят, напрягая зрение.

– Часовой прошел?

– Нет еще.

– Чего возился?

– Как возился?

– С зажигалкой!

– Заела проклятая!

– Бросил далеко?

– Да. Иде-ет!

В темноте они едва различили силуэт часового, который медленно прошел под чердачным окном, продолжая надоевший ему путь.

Он еще не мог видеть, но Женя и Леня с радостью видели: как на чердаке, разгораясь, росло пламя.

– Вата с мазутом не потухнет! – хихикнул Женя.

– Бежим, сейчас станет светло: увидят! – потянул друга за рукав Леня.

Они кинулись домой знакомыми тропами.

Ребята пробежали несколько шагов, когда сзади раздался выстрел и крики.

Они обернулись. В густой черноте ночи бушевало яркое пламя.

– У фрицев алярм! [4]4
  Алярм(немецкое слово) – тревога.


[Закрыть] – усмехнулся довольный Женя.

– Не такой еще алярм подымут, как до бензина дойдет! – сказал Лепя.

Они стояли, в тревоге ждали:

«Неужели потушат? Неужели всё пропало?»

Но вот раздался взрыв. Пламя высоко взметнулось вверх, осветив полнеба. Сомнений не оставалось: фашистские машины пылали.

А наутро в депо – на угольном складе, в мастерских, – всюду только и разговоров было о том, что ночью кто-то поджег фашистский гараж и в нем сгорело десять машин.

– Значит, не все же штукели. Есть и у нас, в Орше, настоящий народ! – не обращаясь ни к кому, будто про себя, сказал Птушка.

XII

Подготовку лесных баз, подбор людей на местах в партизанский отряд и в качестве связных Заслонов поручил энергичному, напористому Алексееву и хозяйственному Нороновичу.

Как-то, еще в конце декабря, Алексеев встретил в Орше Александра Шеремета, который до войны работал на восстановительном поезде. Старые товарищи разговорились.

– Ну, что поделываешь, Анатолий? – спросил Шеремет.

– Езжу машинистом.

– Да-а? – немного удивленно посмотрел Шеремет. – Я бы никогда…

– А ты где?

– Я механиком на мельнице, у себя в Грязине, знаешь?

– Слыхал. Так ведь и ты же работаешь? – усмехнулся Алексеев.

– Я – временно!..

– Надеемся, что многое тут временно! Вон от Москвы их уже прогнали!

– Конечно! Погоним этих мерзавцев – костей не соберут! Я на твоем месте, Анатолий, ушел бы с железной дороги. Чего тебе?

Алексеев смотрел на Шеремета, стараясь понять, что кроется за этим предложением.

– Придет пора, уйду, – сказал он уклончиво.

– Тогда приходи прямо к нам. У нас – леса и болота…

– Лесов в Белоруссии хватит.

– Не в этом дело. У нас народ в округе советский. Поддержим.

«Становится немного яснее», – подумал Алексеев.

– Да прежде чем итти в лес, надо базу подготовить.

– А я о чем говорю? Приходи к нам – помогу: ведь я ж на мельнице. У меня и хлеб всегда и люди.

– Честное слово?

– Вот тебе моя рука. Заходи, потолкуем по-настоящему.

– С удовольствием!

Анатолий пожал руку Шеремету, и они расстались. Алексеев рассказал о встрече Заслонову. Посовещались с Шурминым, обсудили: не провокация ли? Алексеев был убежден, что не провокация.

– Пойду, Константин Сергеевич!

– Иди! – сказал Заслонов.

Алексеев пришел в Грязино, как будто в гости к старому приятелю. В деревне оккупантов проклинали, о них говорили, сжимая кулаки.

Так Алексеев наладил связь. Через Шеремета он узнавал всё: в каких деревнях стоят фашистские гарнизоны, чем вооружены, где в окрестностях осели окруженцы, бывшие военные, на кого из них можно рассчитывать, наметил связных. У них образовался круг знакомых. Мало-помалу в деревнях Грязино, Казечино, Ступорово организовалась партизанская группа Заслонова.

______

Алексеев возвращался из Дрыбино домой. День клонился к вечеру. Яркокрасный закат предвещал на завтрашний день мороз.

Завтра Анатолию приходилось собираться в очередную поездку.

Алексеев жил у вдовы машиниста – Дарьи Степановны. И в этом чистеньком домике две лучшие комнаты занял офицер с денщиком. Фашист поместился у Дарьи Степановны раньше, чем Алексеев.

Хозяйка сказала постояльцам, что Анатолий – ее брат.

У Дарьи Степановны был шестилетний глухонемой сын Саша. Денщик Карл, пожилой сентиментальный немец, говорил с Сашей, иногда дарил кусочек сахару или какую-либо другую мелочь. Саша «разговаривал» с ним.

Разговор глухонемого белорусского мальчика и старика-немца, не знающего ни слова ни по-белорусски, ни по-русски, был одинаков: состоял из мимики и жестов. Немец лучше понимал «пантомиму» глухонемого мальчика, чем разговор его матери.

Когда Алексеев пришел домой, он застал Дарью Степановну в волнении.

Постояльцев-фашистов не было, Саша спал.

– Что случилось? – встревожился Алексеев.

– Ой, до чего я напугалась сегодня! – всплескивая руками, зашептала Дарья Степановна.

– А что такое?

– Анатолий Евгеньевич, вы что оставили в комбинезоне?

Холодный пот сразу прошиб Алексеева. Он вспомнил: во внутреннем кармане комбинезона у него лежал капсуль от гранаты. Анатолий должен был передать капсуль товарищам, изготовляющим мины. Пришел из депо, торопился в Дрыбино, скинул рабочий комбинезон и повесил на стенку. Саша всегда любил шарить по дядиным карманам: в них он находил гвоздики, винтики.

– Одна вещица лежала, – смутился Алексеев.

Дарья Степановна вынула из комода капсуль.

– Эта?

– Она самая.

– Это патрон?

– Не патрон, но вещь…

– Военная?

– Вещь для игры не подходящая…

– Я только на минутку вышла за дровами. Вхожу, а Саша держит ее и уже хочет итти к Карлу похвастаться красивой игрушкой. Едва успела задержать его. Отняла. Саша – в рев. «Да-да-да», – отдай, говорит. А фриц высунул в дверь рожу и, как Саша: «Дай, дай, мутер!» Пристал и пристал. Что-то лопочет. Понимаю, спрашивает: «Что взяла? Отдай киндеру!» А Саша к нему – и объяснять. Или потому, что эта штука у меня в кармане лежит, или уже он так наловчился говорить с Карлом, кажется мне, – фриц всё понимает. Я показываю Карлу: мол, ручка, что писать. Укололся бы киндер. А Саша свое: мотает головой – не то, не то! Что ты будешь с ним делать?.. Измучилась, пока отстали оба. Вы бы, Толенька, посмотрели, может, еще что-либо плохо лежит? – сказала хозяйка и ушла на кухню.

Над комодом висела картина, изображающая украинскую хату в тополях. Хата была розовая, а тополя фиолетовые. За этой смешной картиной Алексеев прятал свой «ТТ» и патроны, считая, что прятать лучше всего на видном месте – меньше подозрений. Но после сегодняшнего случая с капсулем Анатолий не рискнул оставить пистолет на прежнем месте. Он сунул «ТТ» и патроны за пазуху и пошел в сарай.

Дарья Степановна ни о чем больше не спрашивала его.

XIII

С каждым днем всё крепче и крепче жал мороз. Уже по началу было видно, что нынешняя зима никого не помилует. А в конце декабря мороз стал еще сильнее. Оккупанты сразу потеряли свой надменный вид. Немец-железнодорожник, сопровождавший русскую бригаду, сидел на паровозе, закутав, как старуха, шарфами лицо, – только выглядывали слезящиеся на ветру глаза.

Константин Сергеевич дал всем своим приказ: поставить и мороз на службу партизанам.

– Вали на бурого! – втихомолку посмеивались железнодорожники-партизаны и старались валить на дедушку-мороза побольше.

Комсомольцы первыми использовали мороз в партизанских целях.

Однажды поздним вечером Алесь Шмель возвращался от Домарацкого, – друзья сообща чинили девушкам патефон. Домарацкий пошел провожать Алеся до угла.

Мороз к ночи усилился. Дул резкий ветер, заметая снегом дорогу.

– Ну и погодка! Добрый хозяин собаки не выпустит! – сказал Шмель, наклоняя голову от ветра.

Впереди, в уличной полутьме, возвышалась какая-то гора. Когда друзья подошли поближе, гора оказалась трехтонкой.

Машина была нагружена громадными ящиками. Видимо, она уже простояла тут, у тротуара, некоторое время, потому что на брезенте, обтягивавшем кузов, лежал в складках снег.

– Что это они закуковали на дороге? – заметил Алесь.

– Должно быть, шоферы совсем замерзли, – холодина-то собачья. Да и дорогу сильно переметает.

Проходя мимо автомобиля, они глянули в кабинку. В ней – никого.

– Ах, окаянные фрицевы души! Оставили малое дитятко без няньки! – шутливо сокрушался Шмель.

– Жалко: нечем проколоть камеру, – сожалел всерьез Домарацкий.

– Можно лучше сделать.

– А что?

– Налить в радиатор волы – и мотору капут.

– Давай нальем! – схватил Алеся за рукав Домарацкий.

Друзья оглянулись. Дом, напротив которого стояла машина, был темен. В соседних тоже спали. На улице – ни души.

– Что ж, напоим младенчика гусиным пивом, – сказал Шмель и решительно повернул назад.

– Каким пивом? – не понял Домарацкий.

– Мой покойный дед бывало так называл воду: гусиное пиво.

– Придется ведерка три принести.

– Почему?

– В радиатор входит двадцать семь литров.

– У нас ведра большие, – сами делали.

– Сбегаем и два раза для такого красавчика! Только прежде надо выпустить из радиатора антифриз.

– А это что за «антифриц»?

– Смесь против мороза. Немец хитер. В радиаторе наверно антифриз налит.

__ Откуда ты всё это знаешь? – удивился Домарацкий.

– Да у нас на прошлой неделе бронетанковые машины стояли. Тоже на дворе. Я всё видел. Если б не выставляли на ночь часового, я б показал им, что такое «антифриц»!

Через несколько минут друзья шли с водой: Коля нес два ведра, Алесь – одно.

– На патруля не напороться бы! – забеспокоился Шмель.

– Кто пойдет в этакую вьюгу? А если и наскочим, – воду несем. Что тут такого?

Подошли к машине. Еще раз осмотрелись – кругом лишь ветер да снег.

– Постой тут, а я выпущу из радиатора этого «антихриста». – Шмель оставил друга с ведрами на тротуаре, а сам подбежал к трехтонке и стал что-то делать у радиатора. Наконец он тихо позвал:

– Коля, давай!

Домарацкий поднес ведра.

Шмель открыл краник, выпустил смесь и стал лить в радиатор воду.

Вылил одно ведро – легче на душе. Второе – еще камень с плеч. Взялся за третье.

– Ну, вот и напоили сосунка!

– Вода не очень холодна – в сенях стояла, – жалел Домарацкий.

– Сойдет. Дедушка-мороз градусов прибавит. Весь блок пойдет к чорту. Готово! А теперь, браток, уноси ноги! – Алесь передал Коле ведро и, перебежав улицу, исчез в тем дворе.

Домарацкий тоже не стал мешкать у машины.

«Хорошо, что метет, – следов не останется!» – думал он, поспешая домой с пустыми ведрами.

Когда утром Домарацкий шел на работу, трехтонка стояла на месте. Возле нее суетился шофер. Он кричал и ругался. Немец-ефрейтор озабоченно ходил вокруг машины, дуя в кулаки.

На работе к Домарацкому подошел Алесь.

– Как здоровье малютки? – тихо спросил он.

– Простудился, бедненький, – весело, в тон ему ответил Домарацкий. – До сих пор лечат.

– Теперь его не так-то скоро на ноги поставишь. Вот что значит оставлять маленького без догляда!

С этого вечера Домарацкий и Шмель повели систематическую охоту на беспризорные немецкие машины.

Проезжие шоферы зачастую оставляли на ночь машины под открытым небом, а сами беспечно уходили в тепло.

Домарацкий и Шмель с вечера присматривали себе жертву. А когда над Оршей спускалась ночь, они осторожно подкрадывались к машине и наливали в радиатор воду.

Комсомольцы называли их: «пожарная команда», но Домарацкий возражал. Он называл по-иному: «Холодная обработка фрицев по способу профессора Алеся Шмеля».

XIV

Заслонов действовал методично, по намеченному райкомом плану. В первый месяц ему надо было войти в доверие к врагам, разбить предубежденность, с какой они – вполне естественно – подходили к нему, как к бывшему советскому начальнику депо.

Хорошей постановкой работы он усыпил их бдительность и получил возможность перейти к активным действиям.

В его плане большую роль должен был сыграть мороз.

И он тоже не подвел Заслонова.

Как только ударили настоящие морозы, Заслонов начал с небольшого – дал приказ людям:

– Заливать пути!

Это значило, что паровозники должны были, где только представлялась хоть какая-либо возможность, лить воду на рельсы, стрелки, крестовины. На обледенелых путях так легко свалить паровоз с рельсов.

Алексеев, которого Заслонов всё-таки перевел на должность машиниста, однажды среди бела дня проделал следующее. Набрав воду в тендер, отвел колонку, а воду нарочно не закрыл, и она бурным потоком хлынула на рельсы.

Алексеев не заметил, что к паровозу с другой стороны подходили шеф и Заслонов. Контенбрук, увидев водопад, еще издали закричал и заругался. Заслонов поддержал немца.

Алексеев в первую секунду даже не поверил своим глазам: Константин Сергеевич был по-настоящему зол. Он отчитывал механика за непростительную небрежность, но не сказал, какую. Заслонов был сердит за то, что Алексеев прозевал Контенбрука.

После этого случая паровозники стали более осмотрительными и старались заливать пути ночью.

Общими усилиями паровозников и мороза оршанские пути стали больше походить на каток, чем на исправный рельсовый путь. Всё кругом обледенело. Оккупанты вынуждены были скалывать лед.

В эти же дни Пашкович, работавший машинистом, изловчился и въехал ночью своим паровозом в бок товарного состава. Он разбил два вагона и повредил правый цилиндр паровоза.

– Надо было перевернуть паровоз набок, – сказал Заслонов Пашковичу.

Группы стрелочников и сцепщиков пользовались каждым удобным случаем – вьюгой, ночной темнотой, чтобы посильнее ударить по врагу: пускали состав на занятый путь, переводили стрелку в тупик, старались свалить паровоз, ослабляли сцепку.

На угольном складе машинисты незаметно подпиливали тросы углеподъемного крана, чтобы создать перебои в снабжении паровозов углем.

Заслонов смотрел, как отнесется к этой разнообразной «пробе пера» Контенбрук.

Шеф был недоволен, но пока что относил всё за счет случая и зимы.

Тогда Заслонов, не теряя времени, перешел к еще более активной деятельности.

В один из дней он пришел на паровоз, на котором Доронин с помощником Пашковичем должны были отправиться под товарный состав.

– Знаешь инжектор? – сурово спросил Заслонов у старого машиниста.

Доронин удивленно посмотрел на него.

– Знаю, Константин Сергеевич.

– Не делай того, что знаешь! – сказал Заслонов и ушел.

Фашист-конвоир вопросительно смотрел то на Доронина, то на Пашковича.

– Начальник – у-у! – показал Пашкович глазами на уходившего в депо Заслонова.

– O, ja, ja! – поддакнул «филька».

В поездке как будто бы всё шло нормально: машинист и кочегар делали, что полагается; уголь и вода были, но состав дотянулся только до станции Гусино, а не до Смоленска. Паровоз вдруг отказался работать.

«Филька» удивленно воззрился на обоих и всё допытывался:

– Warum?

– Машинка капут! – отвечал Пашкович.

– Warum? – не отставал фашист.

– Мороз, мороз!

– O, ja, ja! – согласился наконец конвоир.

Состав был на несколько часов задержан, а паровоз отправили на буксире назад, в Оршу.

Чтобы это не было единичным случаем, Заслонов: дал приказ паровозникам при всяком удобном случае замораживать инжекторы и водяные насосы.

Существовавшая у оккупантов обезличка паровозов позволяла заслоновцам делать это: паровозная бригада не прикреплялась к определенной машине.

С линии один за другим стали возвращаться в депо поврежденные «52».

Когда цифра поврежденных паровозов сильно возросла, Контенбрук вызвал к себе начальника русских паровозных бригад.

– Скажите, герр Сацлоноф, почему происходит такое безобразие? – в гневе спросил шеф.

– О каком безобразии идет речь? – спокойно возразил Заслонов.

– Как вы не знаете?..

Контенбрук вскочил со стула и забегал по кабинету. Он высыпал на Заслонова целую лавину негодующих слов. Их принимал помрачневший, озабоченный Манш.

Шеф перечислял все злоключения последних дней.

– Каждый день с пути возвращаются в депо паровозы. Неисправность, поломки, – почему это?

– Во-первых, я не начальник по ремонту паровозов. За качество ремонта я не отвечаю. А во-вторых, надо принять во внимание мороз. Такие морозы бывают у нас не каждый год.

– Раньше на ваших паровозах случались эти аварии?

«Манш знает: даже в студеную зиму 1939 года не бывало, – значит, говорить, что случались, – нельзя».

– Нет, – невозмутимо ответил Заслонов.

– А почему теперь происходят каждый день?

– Немецкие паровозы не приспособлены к здешнему суровому климату.

Контенбрук неласково смотрел на Заслонова. Начальник русских паровозных бригад был по-всегдашнему спокоен.

«Может, он прав?» – подумал Контенбрук и отпустил Заслонова.

Разговор с шефом еще не был выражением недоверия Заслонову, но тень такого недоверия уже сквозила, – Константин Сергеевич почувствовал. Иначе, много суше стал держать себя с Заслоновым и Манш.

«Надо спутать им карты», – подумал Заслонов и в тот же вечер заглянул к Петру Шурмину; настало время вывести из строя водоснабжение узла.

Вода была нужна не только для питания паровозов и промывочного ремонта, но и для проходящих воинских эшелонов и пожарных целей.

При каждой встрече с Шурминым Константин Сергеевич напоминал ему об этом:

– Как бы вывести из строя водоснабжение, а?

– Выведем. Пусть только усилятся морозы. В два счета выведем! – уверял Шурмин.

Он рассказал Заслонову, что́ собирался сделать. Достаточно было перекрыть три-четыре колодца – и мороз доделает остальное: вода в трубах замерзнет и трубы лопнут.

– Думаю, что уже пора перекрыть! – сказал Константин Сергеевич Шурмину, придя к нему после разговора с Контенбруком. – Морозец знатный!

– Хорошо, завтра прикроем их лавочку! – согласился Шурмин. – Вот-то забегают фрицы!

И на следующий день оршанский железнодорожный узел вдруг оказался без воды.

Катастрофа разразилась с утра.

Утром словно высохли все краны. Паровозы ездили от одной колонки к другой, – нигде не было воды. Помощники машинистов во все стороны крутили винт – не помогало: кран хрипел, как удавленник, а потом и совсем затих.

За отсутствием воды остановилась работа в цехе промывочного ремонта паровозов.

По станции забегали кухонные солдаты и повара из немецкого госпиталя, расположенного в здании вокзала: нигде не оказалось воды, срывался утренний кофе.

К ним присоединились солдаты проходивших через Оршу немецких эшелонов. Бренча пустыми флягами и манерками, бегали немцы по вокзалу, путям и пристанционному поселку в поисках воды. У всех на языке было одно слово: «Вассер!».

Контенбрук метался, как угорелый, но сделать ничего не мог. Он вызвал к себе Шурмина.

Шурмин пожимал плечами и говорил, глядя прямо в белесые, злые глаза шефа:

– А я тут при чем? Сами видите, какой мороз! Господин Манш знает, что и до войны не все колодцы были в исправности!

Найти из трехсот колодцев поврежденные было немыслимо: все триста лежали под снегом; оставалось ждать тепла весны.

Орша, регулярно отправлявшая поезда, теперь застопорила движение. На всех путях столпились составы. Для того, чтобы паровоз мог отправиться из Орши с составом, приходилось сначала ему самому ехать куда-то за водой. Вода очутилась за «тридевять земель»: в сторону Смоленска – не ближе станции Красное, до которой пятьдесят километров, а по направлению к Минску и того более – шестьдесят девять километров, на станции Славное.

Это отнимало много времени и путало весь график движения поездов.

А найти виновных не удалось. Виновным опять оказался дед-мороз, тот дед-мороз, которого всегда так любили изображать немцы: с пушистой длинной бородой и ворохом разных рождественских подарков.

Оккупанты не знали, что Константин Заслонов приберег для них еще один, самый дорогой новогодний подарочек.