Текст книги "Константин Заслонов"

Автор книги: Леонтий Раковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

II

Остаток дня прошел спокойно. К Кореневым никто не приходил и не тревожил Заслонова. Но уже назавтра Константину Сергеевичу и Жене пришлось скрываться от чужих глаз в тесной спаленке.

Еще с утра к Кореневым явилась Пачковская. Она всё-таки узнала на улице Заслонова и Женю и пришла расспросить у них, не знают ли они, где ее муж и что с ним.

Анна Ивановна отговаривалась, клялась, что Женя не вернулся.

– Вы не бойтесь меня, я никому не скажу, – убеждала Пачковская.

Но та стояла на своем:

– Сына нет в Орше, вы ошиблись, это был другой человек.

Пачковская ушла ни с чем, обиженная.

– Мама, ты плохо ведешь роль. Тебя по голосу сразу узнаешь, что ты говоришь неправду, – сказал Женя, выходя из спальни. – Вот бы Коля Домарацкий, тот бы сыграл!..

– Да, я не артистка. Но всё-таки, как это – по голосу? А что в моем голосе? – даже обиделась Анна Ивановна.

– В твоем голосе много радости.

– А что же мне плакать, если ты вернулся?

– Немножко суше надо говорить.

Не прошло и часу, как вслед за Пачковской пришла жена машиниста Лобана, а за нею – Ткаченок. Слух о том, что бывший начальник депо Заслонов и Женя вернулись в Оршу, быстро распространился между железнодорожниками.

Кореневой так надоело отвечать всем одно и то же, что с Ткаченок она в самом деле говорила очень сухо.

– Всё-таки плохо, что о нас так скоро узнали, – думал вслух Заслонов.

– Константин Сергеевич, мы же не скрываться в подполье пришли. Рано или поздно, а придется выйти на свет, – возражал Женя.

Ему не терпелось, хотелось поскорее что-то делать. «Хватит ли нам времени для того, чтобы хоть осмотреться, ознакомиться с обстановкой и наметить план работы?» – раздумывал Заслонов.

Он попросил Анну Ивановну сходить к Петру Шурмину и узнать, как добрались в Оршу остальные товарищи.

Оказалось, что все дошли благополучно. Но в депо еще никто не являлся. Пока ограничивались тем, что старались обзавестись фашистскими документами. Городская управа выдавала всем удостоверения личности, если два свидетеля подтверждали, что данное лицо жило и работало в Орше постоянно.

Толя Алексеев поселился у вдовы машиниста Дарьи Степановны, у которой лучшую комнату занимал фашистский офицер.

– Молодец, не побоялся жить через стенку с врагом! – похвалил Заслонов.

Выяснилось положение с депо.

Линия Орша – Лепель не работала, так как всё внимание фашистов было направлено на Москву. Паровозников-немцев не хватало. Фашисты вербовали на работу русских, но советские железнодорожники шли в депо очень неохотно.

Арматурщик Манш действительно работал переводчиком у шефа, Зильберт и Штукель – сменными нарядчиками, но это были явные предатели. Вообще работало у фашистов десятка полтора паровозников. На-днях поступил Птушка – мастер механического цеха, но его сначала направили на черную работу: убирать в депо разный хлам.

Женя сходил в городскую управу и получил себе удостоверение личности, а Петр Шурмин передал Константину Сергеевичу пропуск машиниста Иванова, разрешающий ходить по железнодорожным путям. Это уже бы по некоторое подобие документа.

И, в самом деле, через день этот пропуск сослужил Заслонову хорошую службу.

К Кореневым пришел патруль проверять документы. Услышав, что кто-то вошел со двора на кухню, Женя и Заслонов поспешили в свое убежище – в спальню. Они стояли и слушали: кто?

Из кухни донеслась немецкая речь, и чей-то хриплый голос сказал:

– Зи-имно! Кальт!

Сомнений нет: фашисты. Но кто и зачем, – неизвестно.

Заслонов и Женя не знали, как быть: сидеть в спальне или вернуться в комнату. Но дверь отворилась, и в комнату вошла Анна Ивановна, а за нею топал сапожищами патруль.

– Женя! – громко сказала Анна Ивановна. – Пришли проверять документы.

Заслонов и Женя вышли из спальни. Перед ними стояли двое солдат. Один, очевидно, старший, – на рукаве у него был нашит бело-зеленый треугольник.

– Это мой сын, – сказала Анна Ивановна старшему, указывая на Женю.

Женя протянул удостоверение, полученное им вчера в городской управе. Солдат вскинул глаза на обоих мужчин. Заслоновская борода, видимо, не очень понравилась ему.

Прочитав документ, он вернул бумажку Жене и протянул руку к Заслонову.

Константин Сергеевич подал пропуск Иванова.

Патруль едва взглянул на пропуск и спросил:

– Паспорт! Паспорт!

– Слал по месту работы, – спокойно ответил по-русски Заслонов.

Старший не понял ответа, хлопал глазами.

– В депо, нах бангоф, – пришел на помощь Женя, вспоминая все школьные немецкие слова. – Там, там, дорт ! – махал он рукой, указывая куда-то в сторону.

Наконец до фашиста «дошло». Он долго говорил о чем-то Заслонову. Константин Сергеевич понял: патруль требует, чтобы в следующий раз обязательно был предъявлен паспорт.

– Хорошо, хорошо, гут! – закивал Заслонов.

Солдат начальственно посмотрел вокруг, потом заглянул в спальню и повернулся к выходу, бросив на ходу:

– Ауфвидерзеен!

– Вот дьявол! Придется куда-то перебираться, – недовольно поморщился Константин Сергеевич, когда патруль ушел.

– Да, он завтра непременно проверит, – подтвердила Анна Ивановна.

Стали думать, где бы поместиться Константину Сергеевичу. Перебрали всех железнодорожников, чьи семьи были в данный момент в Орше, и остановились на маневровом машинисте Соколовском.

– Домик у них свои, на Буденновской улице, в двух шагах от депо. Может, помните, Константин Сергеевич, – с желтенькими ставнями, с маленькой верандой? Живут вдвоем – ни детей, ни стариков.

– А у них, кажется, сын был? – вспомнил Заслонов.

– Сын перед самой войной уехал в санаторию около Ленинграда, да там и застрял.

– Но у Соколовских всего, считай, полторы комнаты, – сказала бабушка. – И большую занял фриц, а они сами ютятся в маленькой. Ее и комнатой не назовешь, – вроде купе.

– Ничего, как-нибудь поместимся, – рассудил Заслонов.

Анна Ивановна сбегала за Соколовским.

Машинист очень обрадовался, увидев Заслонова и Женю.

– Устроимся, люди свои, – сказал он и тотчас же повел Заслонова к себе.

Постояльца Соколовских не застали дома, и никто не помешал им поговорить.

Квартира Соколовских в самом деле оказалась очень невелика: кухня и комната. Кроме того, от кухни была отделена малюсенькая – в три шага – клетушка с одним окном, да за печкой – узкая каморка.

Тонкие дощатые перегородки, разделявшие комнаты и кухню, не доходили до потолка, и ни одна из комнат не имела дверей, а потому каждое слово, произнесенное в любом углу квартиры, было слышно повсюду.

– Я не знаю, Миша, как же мы устроим Константина Сергеевича? – говорила Соколовская, несколько смущенная тем, что бывший начальник депо намерен поместиться у них, когда единственная приличная комната занята обер-фельдфебелем.

– Полина Павловна, мне много места не надо. Мне чутеньки. Если можно, вот тут, в этом купе, – указал Заслонов на комнатушку у входа.

Так и решили: Полина Павловна поместится за печкой, а Соколовский и Заслонов – в комнатушке. Хозяин – слева у перегородки, на диванчике, а Константин Сергеевич – справа, у стены, на ребристой железной кровати.

У окна между диваном и кроватью едва втиснули небольшой столик.

Закончили всё и сели на кухне ужинать.

За ужином Заслонов расспросил подробнее о постояльце, бок о бок с которым ему предстояло жить. Соколовские сказали, что немец обер-фельдфебель связи – Иозеф Шуф, лет двадцати шести – двадцати восьми, до воины был студентом. Предупредили, что Шуф многое понимает по-русски и сам пытается говорить по-русски.

Кончали ужинать, когда послышались быстрые шаги и в квартиру вошел высокий молодой человек. Соколовские не упомянули об одной характерной особенности обер-фельдфебеля: у него была большая светлорусая, с рыжинкой борода. Она производила впечатление приклеенной, ненатуральной: настолько молодо глядели голубые нахальные глаза.

– Тнабенд! – козырнул он, поворачиваясь к столу.

Увидев Заслонова, фашист срезал шаг и остановился, удивленно глядя на незнакомого человека с черной бородой.

– А это кто? Кость?

«Смотри, как бы этой костью не подавился!» – невольно подумал Константин Сергеевич, внутренне потешаясь над этим невольным каламбуром.

– Начальник депо, инженер Заслонов, – представил Соколовский.

– О, руссише-шеф. Вьеликольепно-карашо! – сказал Шуф и, глядя на черную бороду Заслонова, прибавил с улыбкой. – Шварцман!

Обер-фельдфебель шагнул в свою комнату, насвистывая что-то веселое.

III

На следующий день Константин Сергеевич пошел с Соколовским в городскую управу получать удостоверение личности. Там уже были Норонович и Алексеев. В городской управе всё сошло благополучно: Заслонову беспрепятственно выдали удостоверение, и он мог не бояться патрулей.

На очереди оставалась более сложная задача: устроиться в депо.

Рискнут ли фашисты взять на работу бывшего ТЧ, который, как всем в Орше известно, деятельно проводил эвакуацию депо?

Может быть, не только не возьмут, а просто арестуют? Очевидно, до гестапо уже дошло, что Заслонов – в Орше.

«С другой стороны, если не арестовали до этого времени, может, пронесет?» – думал Заслонов.

О том, что делается сейчас в депо, Константин Сергеевич собрал самые точные сведения.

После занятия оккупантами Орши железную дорогу обслуживали военные. И лишь в первых числах ноября, с продвижением фронта к Москве, всё перешло в руки гражданских железнодорожников. Заслонов видел их черные шинели и фуражки с высокой тульей. Мастера, дежурные по депо и часть машинистов были немцы, а паровозников не хватало. Фашисты хотели завербовать советских паровозников и деповцев, но пока что к ним на службу поступило всего несколько человек, хотя в Орше и окрестных деревнях жило много железнодорожников.

Прежде чем отправляться к начальнику депо – Контенбруку – Константин Сергеевич решил поговорить с кем-либо из оршанцев-железнодорожников, работающих у фашистов: можно ли надеяться на успех.

Остановились на Птушке, который поступил в депо на работу. Птушку все старые рабочие знали и уважали, как мастера механического цеха, и он мог быть в курсе всех разговоров и настроений в депо.

– Птушка-то сам каков? Ведь он остался, не уехал на восток? – спросил у товарищей Заслонов.

– Константин Сергеевич, да ведь Птушка перед самой войной заболел брюшным тифом, – напомнил Алексеев.

– Птушка всегда был советским человеком, – прибавил Норонович.

– Остался он не по своей воле, это верно, – сказал в раздумье Заслонов. – Тогда он был советским человеком – тоже верно. Но тогда и Штукель казался советским человеком, а теперь вот кем оказался.

– Ну, что ж, посмотрим, чем сейчас дышит Иван Иванович.

Сговорились, что Заслонов вместе с Алексеевым сегодня же сходят к Птушке.

______

Иван Иванович сидел у топившейся печки, когда в комнату кто-то вошел.

Птушка взглянул, – перед ним стоял машинист Толя Алексеев, ездивший на «ФД».

– Здравствуйте, Иван Иванович!

– А, Толя, здорово! – протянул ему руку Птушка. – Откуда ты?

– Из Вязьмы. Попались в окружение…

– Та-ак, садись, механик, грейся, – пододвинул Птушка гостю табурет.

– А там это кто? – смотрел он, не узнавая.

У двери, засунув руки в карманы тужурки, стоял небольшой человек. Кепка была надвинута на глаза и в вечерних сумерках можно было различить только усы и черную бороду.

– Что, не узнаете меня, Иван Иванович? – спросил незнакомец и подошел к печке.

Птушка наконец признал своего бывшего начальника; Заслонов очень изменился: лицо осунулось, опухло, костюм был потрепан.

– Константин Сергеевич, здравствуйте! – оживился Птушка, усаживая Заслонова у печки. – Как вы изменились!

– Да, пока тащились пешком, обносились, обросли бородами. Зашли вот проведать старых товарищей. – Заслонов нарочно сказал не «друзей» или «приятелей», а «товарищей», чтобы посмотреть, как это примет Птушка. Иван Иванович принял, как должное.

– Спасибо, Константин Сергеевич. Очень рад! А как тогда всё из моего цеха вывезли в тыл? Дошло ли?

«Выпытывает, что ли?» – подумал Заслонов и сказал, улыбнувшись:

– Всё, Иван Иванович, вывезли. До последнего болтика. И всё дошло. А фашисты, небось, понавезли всего?

– В механическом я еще не бывал. Я ведь пока вроде чернорабочего, по двору работаю, – смутился Птушка. – Немцы допускают нас лишь к самой грязной работе…

– И давно работаете, Иван Иванович?

– С неделю. А вы что, Константин Сергеевич, думаете делать?

– Придется работать: пить-есть надо…

– Идите в депо. Там люди нужны. Особенно такие. Вы для них – клад: всех знаете и вас все знают. Если вы придете, потянутся старые деповцы, а то полный разброд. Люди не знают, что́ и как делать. Некому организовать…

Заслонов переглянулся с Алексеевым.

– Говорите, будут довольны?

– Еше бы!

– А не заметут, часом, как бывшего советского ТЧ? – улыбнулся Заслонов.

– Кто их знает ! – пожал плечами Птушка. – Думается мне, что нет. Вы ведь беспартийный спец! Я вчера с Маншем о вас говорил. Манш теперь большая шишка – переводчик.

– Ну и что же он? – насторожился Заслонов.

– Хорошо о вас отзывается. Услыхал, что вы вернулись, говорит: «Золотая голова! Вот бы нам такого работника! Начальником русских паровозных бригад».

– Приходите, Константин Сергеевич, будем вместе страдать. Манечка, смотри, кто у нас! – обратился Птушка к жене, которая вошла в комнату с зажженной лампой.

Птушка хотел угостить их жареной картошкой, но они заторопились.

– Спасибо, Иван Иванович, – в другой раз. Надо итти, а то патруль заберет, – отговаривался Алексеев.

– Мы еще придем. Теперь будем видеться, – говорил на прощанье Заслонов.

И они ушли.

– Ну, как вам Птушка? – спросил на улице у Заслонова Алексеев.

– Такой же, как и был.

– Нет. Подавлен.

– Да, напуган всякими страхами. А вот мы покажем, что не так страшен чорт, как его малюют!

IV

С тяжелым, чувством шел в депо Заслонов.

Из окна его тесной комнатушки у Соколовских, сквозь голые ветки куста сирени, росшего в палисаднике, Константин Сергеевич видел железнодорожные пути, вокзал, депо. Казалось, всё было на месте, всё было то же: и это неуклюжее здание вокзала, которому по странной прихоти архитектора хотели придать вид паровоза, и старые, с измазанными мазутом боками, будки у переездов и кирпичное здание депо.

Но и на станции и на путях всё было иное.

Когда-то оживленная, шумная станция теперь была безлюдна и пуста. Пути захламлены. Вместо могучих красавцев «ИС» и «ФД» по тракционным путям [2]2
  Тракционные пути – пути депо и вагонного хозяйства.


[Закрыть]бегали приземисто-длинные немецкие паровозы с тендером, напоминающим понтонную лодку. И с путей доносились не многотонные радостные, бодрые голоса советских паровозов, а заунывные, однотонные гудки немецких «52».

Пальцы сами собою сжимались в кулак. Хотелось скорее, скорее что-то делать, чтобы противостоять врагу, бороться с ним, как борется вся страна.

Заслонов шел, не видя ничего от ненависти.

Он быстро прошел через переезд и вошел на территорию депо. Сердце забилось еще учащеннее, – ведь депо было близкое и дорогое.

Деповская территория оказалась неузнаваемой. При советской власти у Заслонова в депо никто не нашел бы ни одного захламленного угла, всюду была чистота и порядок. А теперь – куда ни глянь – кучи мусора и шлака, а на междупутье валяется разный чугунный и железный лом.

«Вот вам и хваленая европейская культура!» – усмехнулся Заслонов, с огорчением глядя на изгаженное оккупантами депо.

Константин Сергеевич уже подходил к складу, когда из нарядческой навстречу ему показалась странная процессия: впереди шел машинист Капустин с помощником Васей Жолудем, а сзади за ними плелся пожилой немец-железнодорожник с винтовкой за плечами. Это паровозная бригада отправлялась под конвоем в очередную поездку.

«Ага, побаиваются! Не доверяют!» – с удовлетворением подумал Константин Сергеевич.

Когда они поровнялись с Заслоновым, Капустин удивленно вскинул брови, – он никак не ожидал такой встречи.

Через минуту Заслонов ступил в знакомый, полутемный, узкий коридор.

Нарядческая нисколько не изменилась: та же невысокая перегородка, в углу та же печь.

Только за перегородкой вместо одного стола дежурного стояло два – друг против друга.

Слева сидел нарядчик – плешивый Штукель, выслуживающийся у фашистов предатель. А справа – начальник немецких паровозных бригад, пожилой немец с худощавым, сморщенным лицом. Глядя на его кислую физиономию, думалось, что у него вечно болит живот.

Заслонов только хотел обратиться к Штукелю, как сбоку раздалось:

– А-а, господин Заслонов!

Сказано было приветливо.

Заслонов обернулся. Перед ним стоял Генрих Манш.

– Здравствуйте, Генрих Густавович!

– Очень рад видеть вас, господин Заслонов. Вы к нам? – склонил голову Манш.

– Да, я хотел бы служить, – ответил Заслонов.

– Пожалуйте рода, посидите, а я доложу господину шефу.

Манш предупредительно распахнул перед Заслоновым дверь в перегородке. Фашист удивленно воззрился: кто это, перед кем так лебезит переводчик? Тем более, что вид у Заслонова был очень простоватый: поношенная, в нескольких местах прожженная тужурка, мятые брюки и видавшие виды сапоги.

Манш усадил Заслонова на стул, что-то шепнул немцу и убежал к шефу.

Штукель делал вид, что не узнает бывшего начальника, – листал бумаги, лежавшие перед ним на столе, а потом встал с места.

Заслонов не смотрел на Штукеля, но почувствовал на себе его взгляд.

Константин Сергеевич сидел, стараясь казаться спокойным. С безразличным видом смотрел в окно на пробегавшие мимо маневровые паровозы.

Сейчас там, у шефа, решалась судьба его дела. Рушится заслоновский план или нет? Своя личная судьба его не волновала. Не арест пугал его, а то, что, в случае ареста, он не сможет выполнить своего слова, данного партии и правительству.

Манш вернулся от шефа очень скоро.

– Прошу вас, господин Заслонов! – позвал он, широко открывая дверь из нарядческой.

Константин Сергеевич не спеша шел вслед за ним по коридору. Вошли в кабинет шефа. За большим письменным столом сидел человек лет тридцати пяти, типичный немец: белокурый, с голубыми глазами.

– Вы начальник депо Орша, инженер Сацлоноф? – спросил он, с любопытством глядя на Заслонова.

Константин Сергеевич без перевода понял вопрос:

– Я, я.

Шеф чуть повеселел: он принял это русское «я» за немецкое «да».

– Вы говорите по-немецки?

– Очень немного. Лучше будет – через переводчика. – посмотрел Константин Сергеевич на Манша.

Шеф продолжал кидать вопросы:

– Вы коммунист?

– Я беспартийный.

– Вы отлично работали у большевиков.

– Я не умею плохо работать.

– Вы получили даже награду? Крест…

Заслонов чуть улыбнулся.

– Я награжден медалью.

– Всё равно. Значит, вы большевик?

«Так я и признаюсь тебе, что большевик!»

– Медалью за  т р у д о в о е  отличие, – подчеркнул Константин Сергеевич.

Манш, склонив голову, что-то быстро заговорил. Можно было догадаться, что речь шла не только о медали.

– А зачем же вы всё из депо вывезли? – колол Заслонова взглядом шеф.

– Я выполнял приказ. Как же я мог не вывозить?.. Само депо ведь цело!

– Но вы увезли из депо все станки!

– А разве в Германии нет станков? Говорят, немецкие инструменты и станки лучше наших… – попробовал отговориться лестью Заслонов.

Манш, видимо, очень довольный ответами своего бывшего начальника, переводил, захлебываясь.

Заслонов смотрел в окно. Всё это было похоже на очень трудный экзамен. Думал: «Кажется, не провалился… Спросит ли еще что-либо эта фашистская кишка?»

Выслушав переводчика, шеф минуту раздумывал. Потом еще раз пытливо оглядел Заслонова.

Невысокий, крепкий человек с неторопливыми движениями и спокойными карими глазами внушал ему уважение.

Почти сходившиеся у переносья черные брови говорили о том, что этот человек решителен.

«Его портит нелепая русская борода и слишком скверный костюм. Но повелевать он способен!»

– Я назначаю вас в угольный склад, – быстро сказал шеф.

«Отвалил, – нечего сказать! Это он по одежке встречает… Угольный склад… На худой конец возьмем и это, но надо поддержать престиж советского инженера»!

– Благодарите шефа, Генрих Густавович, но я не буду… Поищу другой работы: я ведь инженер.

Эти две фразы Манш переводил что-то очень долго.

Когда Манш окончил говорить, шеф чуть сощурил глаза и сказал:

– Хорошо. Господин Сацлоноф, назначаю вас начальником русских паровозных бригад. Завтра явитесь на работу!

Он встал, показывая, что разговор окончен.

Заслонов поклонился и вышел. Манш остался в кабинете шефа.

Константин Сергеевич шел и ликовал: «Теперь мы тут рубанем!»

V

В эту ночь Заслонову не спалось. Он лежал и думал.

Сегодня он начнет работать в депо. Константин Сергеевич обдумывал свою будущую роль. С одной стороны, надо держать себя так, чтобы не возбудить подозрений. Несмотря на любезность Манша, за каждым шагом нового начальника паровозных бригад будут зорко следить десятки глаз.

А с другой, – душа рвется к борьбе с врагом. Руки чешутся – мстить, мстить и мстить фашистам!

Но прежде чем он найдет способ, как удобнее и действеннее вредить врагу, надо подобрать людей. Всех, кого знал раньше, надо пересмотреть заново: не доверять своим прежним представлениям о них. «Протереть его наждачком!»

«Нужно действовать крайне осмотрительно, не спеша, но всё-таки нужно торопиться. Дорог каждый час, дорога каждая минута. Надо помочь Красной Армии: ведь железнодорожник – родной ее брат! Надо сделать так, чтобы сорвать, застопорить этот непрерывный бег фашистских поездов, – тех, что день и ночь мчатся на восток, тех, что везут на фронт под Москву солдат в грязно-зеленых шинелях, длинноствольные пушки и неуклюжие громады танков с черными пауками на бортах.

Под откос их!»

С такими мыслями лежать было невмочь.

Заслонов пришел в нарядческую раньше всех. Оказывается, для него уже было приготовлено место: посреди двух нарядческих столов стоял третий.

Следом за Константином Сергеевичем пришел на работу Штукель. Сегодня Штукель сразу узнал Заслонова, первым ему поклонился и назвал: «господин Заслонов».

Пришел и фриц. Он изобразил на своей унылой физиономии некоторое подобие улыбки и отрекомендовался: «Фрейтаг» [3]3
  Фрейтаг – по немецки: пятница.


[Закрыть].

Глядя на него. Заслонов невольно вспомнил белорусскую поговорку: «Сморщился, как худая пятница».

«Вот уж действительно по шерсти и кличка!»

День начался.

В нарядческую входили немецкие и русские паровозники. Фашисты были вооружены карабинами или пистолетами.

Русские бригады – старые знакомцы Заслонова, – неожиданно увидев его тут, не знали, что́ и подумать и как себя с ним держать.

Первое, что ясно отражалось на лице каждого при виде дяди Кости, была радость, смешанная с удивлением. Но это длилось только короткий миг. Удивление так и оставалось, а радость быстро уступала место презрению, насмешке, которая вспыхивала в глазах, а у более молодых и непосредственных – прямой ненависти.

Константин Сергеевич Заслонов, их ТЧ, их дядя Костя которого они так уважали и любили, Заслонов-патриот работает у фашистов! Сидит рядом с презренным предателем Штукелем!

О том, что Заслонов вернулся в Оршу, что кто-то видел его на улице, уже говорили в нарядческой.

Выходило так, что фактически каждый из них пока что работал на врагов. Но они работали не по своей воле, а по принуждению, присланные в депо из концентрационного лагеря, откуда всех железнодорожников отправляли по месту прежней работы. Они терзались тем, что вынуждены тут работать, презирали себя, но люто ненавидели фашистов и только ждали удобного случая, чтобы посчитаться с врагом.

Но в их представлении Заслонов ни в коем случае не мог остаться у фашистов. Значит, он добровольно перешел к врагу.

Они были ошеломлены…

Это представлялось чудовищным, невероятным.

А Заслонов сидел за своим столом – невозмутимый, неторопливый. И, кажется, не всматриваясь в лица, он видел всю эту смену чувств.

Часу в десятом в нарядческую вошел по-всегдашнему сутулый Норонович.

Заслонов сговорился с товарищами, что для начала он в первый же день примет на работу двух своих – Нороновича и Алексеева. Остальные должны были прийти через день-два.

У перегородки задержалась группа немецких машинистов. Они кончали разговор со своим нарядчиком и заслонили Нороновичу сидящих за перегородкой. Норонович обошел их слева и увидел перед собою за перегородкой Штукеля. Они встретились глазами – и быстро разошлись.

Норонович протиснулся к Заслонову. Его лицо посветлело.

– Здравствуйте, това… – разлетелся он, – и осекся.

Штукель хитро покосился на Заслонова, но начальник русских паровозных бригад остался непроницаемым.

– Здравствуйте, господин Норонович, – сухо ответил Заслонов. – Что вам угодно?

Каждый оршанский паровозник знал эту интонацию Заслонова. Дядя Костя говорил так, когда собирался отчитывать механика за какую-либо тяжелую провинность: задержку в пути, опоздание к поезду.

Норонович помрачнел, насупился. Он мысленно посылал себе «чорта-дьявола» за свою оплошность.

«Конспиратор, партизан!» – колол он себя.

Не поднимая головы, он вялым голосом стал просить принять его на службу. Заслонов повел его к шефу.

Норонович еще не опомнился от недоразумения, был зол на себя и смотрел угрюмо.

Шеф не возражал против принятия его на работу, но спросил:

– А он не заснет в будке?

– Нет, нет! – улыбнулся Заслонов. Машинист был принят.

Когда вышли в коридор, Норонович хотел было что-то сказать в свое оправдание, но Константин Сергеевич так взглянул на него («тоже нашел место!»), что тот поперхнулся.

Немного спустя пришел Алексеев.

Флегматичный Норонович не мог внушать по виду никаких опасений. Глядя на него, думалось: это спокойный человек, исправный машинист. За Нороновича Заслонов не боялся, что он не придется по вкусу немцам.

Но молодой, бойкий Алексеев, с живыми глазами, быстрыми движениями, слишком напоминал красноармейца. Сговариваясь накануне. Заслонов предупредил Алексеева, чтобы он, хоть для первого знакомства, держал себя косолапее, что ли. И теперь, когда Алексеев вошел и звонко сказал, не обращаясь ни к кому лично, «Здравствуйте!», – это старинное общерусское приветствие прозвучало очень по-советски.

Штукель сразу поднял от стола голову и насторожился.

Алексеев, не обращаясь ни к кому, спросил:

– Как поступить на работу?

Заслонов повел и его к шефу.

– Вот хороший машинист. Гут машинист! – аттестовал он Алексеева.

Контенбрук недоверчиво посмотрел на вошедшего.

Этот паренек не понравился Контенбруку: в нем было что-то очень большевистское. Шеф спросил:

– А сколько ему лет?

– Двадцать пять.

– Он не может быть машинистом.

– Почему?

– У нас машинист должен иметь не менее тридцати лет.

– Он уже пять лет ездит машинистом.

Но шеф упрямо стоял на своем: «Нет, нет! Это мальчишка!»

«Если бы ты знал, как этот «мальчишка» вывел из Борисова последний поезд!» – подумал Заслонов.

Пришлось зачислить Алексеева помощником машиниста.