Текст книги "Фурцева"

Автор книги: Леонид Млечин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)

Изгнание из ЦК, приклеивание ярлыков, вообще вся эта послевоенная история гнусных идеологических разносов, казалось бы, должны были чему-то научить, но, увы… Григорий Владыкин ведал в Министерстве культуры театрами и неуклонно проводил «партийную линию».

Валерий Золотухин подробно записал, что происходило дальше…

«– Я ехала, честное слово, с хорошими намерениями, – говорила Фурцева. – Мне хотелось как-то помочь, как-то уладить все… Но нет, я вижу, у нас ничего не получается! Вы абсолютно ни с чем не согласны и совершенно не воспринимаете наши слова.

Министр обратилась к автору пьесы Борису Можаеву:

– Дорогой мой! Вы еще ничего не сделали ни в литературе, ни в искусстве, ни в театре, вы еще ничего не сделали, чтобы так себя вести.

– Зачем вы так говорите, – вступился за автора Юрий Петрович Любимов, – это уважаемый писатель, один из любимых нами, зачем уж так огульно говорить об одном из лучших наших писателей…

Можаев объяснял, что написал комедию, условие жанра – персонажи карикатурны, смешны…

– Какая же это комедия, это самая настоящая трагедия! – возразила Фурцева. – После этого люди будут выходить и говорить: „Да разве за такую жизнь мы кровь проливали, колхозы создавали, которые вы здесь подвергаете такому осмеянию“. А эти колхозы выдержали испытание временем, выстояли войну, разруху… Бригадир – пьяница, предрайисполкома – подлец… да какое он имеет право, будучи на партийной работе, так невнимательно относиться к людям… Я сама много лет была на партийной работе и знаю, что это такое, партийная работа требует отдачи всего сердца к людям…

– Вы были хорошим работником, а это работник другой…

– Спектакль этот не пойдет, – заключила Екатерина Алексеевна, – это очень вредный, неправильный спектакль.

Она обратилась к главному режиссеру:

– И вы, дорогой товарищ, задумайтесь, куда вы ведете свой театр… Даю вам слово, куда бы вы ни обратились, вплоть до самых высоких инстанций, вы поддержки нигде не найдете, будет только хуже – уверяю вас.

– Смотрели уважаемые люди, академики, – отстаивал спектакль Юрий Любимов. – У них точка зрения иная, они полностью приняли спектакль как спектакль советский, партийный и глубоко художественный.

– Не академики отвечают за искусство, а я…»

В оформлении декораций были использованы обложки журнала «Новый мир», и Фурцева в запале произнесла:

– Вы что, думаете, подняли «Новый мир» на березу и хотите далеко с ним ушагать?

А у Любимова с языка сорвалось:

– А вы что думаете, с вашим «Октябрем» далеко пойдете?

Екатерина Алексеевна не поняла, что Любимов имел в виду журнал «Октябрь», руководимый Всеволодом Анисимовичем Кочетовым. Потому что тогда было такое противостояние: «Новый мир» Твардовского и «Октябрь» Кочетова.

«А у нее сработало, – вспоминал Любимов, – что это я про Октябрьскую революцию сказал. И она сорвалась с места:

– Ах, вы так… Я сейчас же еду к генеральному секретарю и буду с ним разговаривать о вашем поведении. Это что такое… это до чего мы дошли.

И побежала… С ее плеч упало красивое большое каракульчовое манто. Кто-то подхватил его, и они исчезли…

С ними исчез спектакль „Живой“».

Все, кто работал над спектаклем, тяжело переживали запрет, во всем винили министра.

Валерий Золотухин: «Фурцева научилась у актеров ораторству, показушничеству Перед зеркалом училась, наверное, или Завадского привораживала, беря уроки тона у Марецкой. Переняла у Марецкой тон, интонации, штампы. Если бы не знал, что это Фурцева в зале разоряется, подумал бы на Веру Петровну – те же ласковые, придыхательные интонации, абсолютно та же эмоциональная вздрючка, граничащая с хамством, а потом опять истома в голосе – милые вы мои… Научилась, матушка, располагать к себе аудиторию домашностью, интимностью, всех за родных почитает, – и такая ласковая, такая добрая ко всем, упаси нас Бог от вашей доброты».

Двенадцатого марта 1969 года начальник Управления культуры исполкома Моссовета Борис Евгеньевич Родионов подписал приказ:

«Получился идейно порочный спектакль, искаженно показывающий жизнь советской деревни 50-х годов… Директору театра т. Дупаку Н. Л. и главному режиссеру т. Любимову Ю. П. исключить из репертуарного плана и прекратить работу над спектаклем по пьесе т. Можаева Б. А. „Живой“».

Спектакль был запрещен. Зрители увидели его только в 1989 году.

Судьба Юрия Петровича Любимова висела на волоске. Его собирались лишить театра. Но он поставил рвущий душу спектакль по повести писателя-фронтовика Бориса Васильева «А зори здесь тихие». Спектакль вызвал восхищение и – главное – понравился генеральному секретарю ЦК КПСС. Положение главного режиссера театра на Таганке упрочилось.

Пятого февраля 1971 года в Завидове обсуждался проект доклада Брежнева на XXIV съезде партии. Чуть ли не все участники совещания призывали закручивать гайки. Леонид Ильич Брежнев оказался самым либеральным:

– Вы помните, что Горький, будучи в эмиграции, заблуждался, ошибался, Алексей Толстой – тоже. Но если у человека есть большой настоящий талант, он может дать обществу хорошую отдачу, он заслуживает того, чтобы с ним повозились. Возьмите театр на Таганке. Его режиссер товарищ Любимов один раз сорвался, второй раз сорвался, а сейчас поставил великолепный патриотический спектакль «А зори здесь тихие». А такой писатель, как Симонов, который тоже не лишен ошибок, но как он чувствовал многие вещи, какое желание появилось у него работать. Роберт Рождественский – прекрасный парень. Их шпыняли, шпыняли, но надо подсказывать им, что делать, чтобы они не стояли в стороне от большого партийного дела, а чувствовали себя участниками…

Спектакль «А зори здесь тихие» (который поначалу кляли как пацифистский) в 1971 году был выдвинут на Государственную премию. Любимов считал, что Фурцева настроена против него, мешает ему получить премию.

«Катерина Алексеевна, – пишет Любимов, – объехала всех, чтоб они не проголосовали за меня. И кто-то болел, и она ездила и говорила:

– Нельзя этому человеку давать, он не заслужил, у него столько ошибок. Пусть работает, исправляет ошибки, успеет получить.

И когда я узнал, что она проявила такую активность, я сказал, когда она меня вызвала:

– Я вам благодарен, что вы проявили такую заботу обо мне. Она говорит:

– Какую заботу?

– Да ведь мне и не надо, у меня Сталинская премия есть. Но она перевела разговор на другое».

Запрещение спектакля «Живой» не было личной инициативой министра. Идеологическая ситуация в стране, атмосфера запретов практически ставили крест на всем, что казалось опасным отступлением от генеральной линии. Большинство решений принималось в тиши кабинетов, советская власть была анонимной. Фурцева же в силу должности оказалась на авансцене, и о запретах объявлять приходилось ей самой.

Даже председатель КГБ Андропов вовсе не хотел войти в историю душителем свободы, поэтому распространялись слухи о том, что Юрий Владимирович в душе либерал и покровитель искусств.

– Из ЦК пришло представление на награждение орденами группы актеров и режиссеров, – вспоминал его помощник Игорь Елисеевич Синицын. – В списке был и Юрий Петрович Любимов. Андропов написал против его фамилии – «нет». Я удивился и говорю: «Юрий Владимирович, ведь сразу же станет известно, что именно вы вычеркнули Любимова». Он сразу же зачеркнул свое «нет» и написал: «согласен».

По словам бывшего сотрудника Андропова Александра Евгеньевича Бовина, Юрий Владимирович искусством почти не интересовался: «Ни в театрах, ни в концертах Андропов замечен не был. И джазом, о чем иногда пишут, не увлекался. Никаких языков, кроме русского, не знал».

«В театр он не ходил, – подтвердил бывший начальник его секретариата Владимир Александрович Крючков, – так как считал, что это потеря времени. Зато прочитывал все пьесы, которые шли, „а как, говорит, они ставят, – это я домыслю“».

Однажды работник ЦК Георгий Хосроевич Шахназаров привел к Андропову Юрия Любимова, у которого постоянно возникали проблемы с идеологическим начальством. Андропов не прочь был познакомиться с режиссером, о котором все говорили. Беседа оказалась плодотворной. Юрий Владимирович обещал Юрию Петровичу помочь, даже с кем-то переговорил и сказал Шахназарову:

– Его оставят в покое, если Таганка тоже будет вести себя более сдержанно, не бунтовать народ и не провоцировать власть.

Но у Любимова тут же возникли новые проблемы, и Шахназаров опять привел его к Андропову. На сей раз разговор не получился. Юрий Владимирович, похоже, обиделся на своего сотрудника – зачем его втравливают в такие опасные дела? В ЦК не полагалось влезать в чужую епархию. За этим в аппарате следили.

Георгий Шахназаров, в ту пору заместитель заведующего отделом ЦК, вспоминал, как ему позвонила министр культуры. Властный женский голос спросил:

– Это товарищ Шахназаров?

– Да, Екатерина Алексеевна, – не узнать министра было невозможно.

– Вы проталкивали пластинку с песнями Высоцкого? – Да.

– Зачем вы это делали?

– Потому что это талантливый человек, которого зажимают, ему надо дать дорогу.

– Так вот, не вмешивайтесь не в свои дела.

– Как ответственный работник ЦК считаю, мне до всего есть дело.

– Я вас предупредила. Будете продолжать – вылетите! – и повесила трубку

Московский Художественный театр был предметом особого внимания министра культуры. Гордость отечественной сцены, театр с мировой славой переживал не лучшие времена. Летом 1970 года мхатовские старики собрались на квартире Михаила Михайловича Яншина и договорились просить Фурцеву назначить главным режиссером Олега Николаевича Ефремова, который сделал театр «Современник» одним из лучших в стране.

Седьмого сентября министр культуры приехала в театр представлять Олега Николаевича. Его встретили аплодисментами. Фурцева прочитала письмо коллектива «Современника»: «Мы отдали вам самое дорогое, что имели…»

Выступила Алла Константиновна Тарасова:

– Сегодня – исторический день нашего всеми любимого Художественного театра. В наш коллектив, в нашу семью входит Олег Николаевич Ефремов. Ему сорок три года, и это прекрасно! Это расцвет. И то, что мы, старшее поколение, целиком, сразу выставили эту фамилию, этого человека, я считаю, мы это сделали правильно… Мне хочется его поздравить с такой большой честью – быть руководителем Московского Художественного театра… Екатерина Алексеевна правильно сказала, что Художественный театр должен быть вышкой, а сейчас он не вышка, и правильно, что нас ругают на заседаниях и что многие лучше нас. Но подняться гораздо труднее, чем упасть… Я очень рада, что встречаю здесь этого худенького молодого человека, но я знаю, что он очень крепкий… Счастливого вам творческого пути, дорогой Олег Николаевич!

Ефремов предложил начать творческий сезон с пьесы любимого им Александра Володина. Через двадцать минут в нижнем фойе Олег Николаевич уже читал его новую пьесу. Все были в восторге от его чтения.

Фурцева очень благоволила Олегу Ефремову. Но это не значит, что ему дозволялось все. И не только по идеологическим соображениям. Это не были столкновения ангелов с силами зла. Профессионалы пытались работать лучше, но система была такова, что в интересах Фурцевой было запретить, а не разрешить, потому что за удачный спектакль похвала достанется режиссеру или артисту. А за «ошибки» отвечать придется ей.

Известный драматург Леонид Генрихович Зорин написал пьесу о Пушкине – «Медная бабушка». Сюжет необычный: великий поэт пытается продать статую императрицы Екатерины II, чтобы избавиться от безденежья. Пьеса понравилась Олегу Ефремову. Ставил он ее вместе с Михаилом Козаковым. На роль Пушкина пригласили Ролана Быкова, только что темпераментно сыгравшего в фильме «Женитьба Бальзаминова».

«Он специально похудел для роли, – вспоминал Козаков. – В гриме был похож невероятно. Рост, пластика, живость игры, ролановская парадоксальность, юмор давали основания надеяться, что он сыграет сцены, эпизоды, диалоги одного года пушкинской жизни. Сыграть Пушкина – нельзя, невозможно, однако Ролан сумел понравиться пушкинистам (и каким!), а они, пушкинисты, в отношении всего того, что касается Александра Сергеевича, строги чрезвычайно».

Ролан Быков очень серьезно готовился, читал Пушкина и о Пушкине. И он совершил то, что представлялось немыслимым, – сыграл гения русской литературы. Знатоки поэзии поверили в него, увидели в нем поэта, восхитились его игрой. Но Быкова не увидели в роли Пушкина министерские чиновники и мхатовские «старики». Они просто его не поняли. Они не приняли исполнения национального героя актером негероического облика, хотя в гриме Быков был невероятно похож на реального Пушкина.

Один из пушкинистов, приглашенных на обсуждение спектакля, Натан Яковлевич Эйдельман записал в дневнике 9 марта 1972 года: «В пустых коридорах МХАТ бродит Зорин – решается судьба „Медной бабушки“: мы эксперты. В кабинете О. Н. Ефремов – милый, обаятельный – звонит зам. министра Воронкову – другу пьесы: тот болен, а из-за него перенесли на два дня, чтобы не был один Иванов, начальник главка. Ефремов жалуется: думал, что лучше быть в таком важном театре, где над тобой одно начальство – нет, лучше, когда много…»

Константин Васильевич Воронков в 1958–1970 годах был секретарем правления Союза писателей СССР по организационно-творческим вопросам. Эту должность занимали когда-то и Александр Щербаков, будущий секретарь ЦК, и Дмитрий Поликарпов, будущий заведующий отделом культуры ЦК. Без преувеличения – важнейший пост в литературно-политическом пейзаже. Воронков был бдительным и верноподданным чиновником, крутым, но внешне вполне респектабельным, таким запомнила его поэтесса Римма Казакова. И его сделали заместителем Фурцевой. В Союз писателей после долгих консультаций и размышлений прислали недавнего заведующего отделом культуры МГК КПСС Юрия Николаевича Верченко, человека доброжелательного и обаятельного, умело ладившего с поэтами, прозаиками, драматургами… А Константин Воронков (не зря же он столько лет руководил писателями) соорудил сценическую композицию по поэме Твардовского «Василий Теркин», ее поставил в 1961 году театр имени Моссовета.

«Ролан Быков волнуется, – записал в дневнике Эйдельман. – Пьеса идет на „ура“ – смех etc. Затем обсуждение. В громадном кабинете – сначала мы все умело хвалим – „есть положительные результаты“. Затем – Степанова, злая как ведьма, пренебрежительно, нехорошо об актере (Быкове) – маленький etc… Спекулируют на скованности, нерешительности Быкова – и тут же уходят – им надо на вечерний спектакль. После этого „поименное голосование“: вся молодежь за Быкова, все старики – что не тот, не обаятелен…»

«Старикам» не нравился негероический облик Ролана Быкова.

– Вот я, – возмущенно говорила Алла Тарасова, – если бы я, скажем, увидела Пушкина, я бы сразу в него влюбилась…

– Вы бы, Алла Константиновна, – не выдержал Козаков, – влюбились бы в Дантеса.

Начальник Управления театров Георгий Александрович Иванов был недоволен пьесой Леонида Зорина.

Эйдельман: «Иванов говорил, что читал пьесу два-три раза, но его замечания не учтены, что в пьесе нет драматургии, и его берут измором – что надо говорить о пьесе (и режиссере): дескать, Зорин и Ефремов виноваты в плохом Быкове…»

Зорин: «Я поставил двадцать пьес, десять кинофильмов, обо мне пишут диссертации – и вот дожил: нету драматургии. Если „Медная бабушка“ не будет иметь успеха, я торжественно обещаю бросить перо… Я – за Быкова…»

На другой день утром приехала Фурцева с двумя замами. Автора пьесы на обсуждение не пустили.

– А вы куда? – остановила его Екатерина Алексеевна. – Нет, вам туда не следует. Мы театральные дела обсудим.

Растерянный Зорин ушел.

Фурцева отвергла Ролана Быкова как исполнителя роли Пушкина:

– Это урод! Товарищи дорогие, он же просто урод! Никто не смог ее переубедить.

– А пушкинисты, – сказала Фурцева, – пусть занимаются своим делом…

Она повернулась к ветеранам МХАТа:

– Товарищи старейшины, я вами недовольна (испуг, заметил Эйдельман). Вы мало критикуете ваших молодых руководителей (облегчение).

Но Олега Николаевича Ефремова министр в обиду не дала.

«Ефремов есть Ефремов, – записал впечатления от ее слов Михаил Козаков, – и он у нас один талантливый, молодой, мы в него верим».

Пытаясь спасти спектакль, Ефремов пообещал сам сыграть Пушкина. Но Фурцевой нужен был другой спектакль на современную тему – по пьесе Геннадия Кузьмича Бокарева «Сталевары». Ролан Быков не сыграл роли, для которой был создан; чудо погибло, заключил один из пушкинистов, который видел черновой прогон спектакля. Михаил Козаков покинул МХАТ. «Сталевары» были поставлены и имели успех. В октябре 1973 года Екатерина Алексеевна Фурцева открыла новое здание Московского Художественного театра на Тверском бульваре, где через год с ней будут прощаться.

Глава десятая
ДРАМАТИЧЕСКИЙ ФИНАЛ

Как же все это случилось? Почему пошли разговоры о том, что Екатерину Алексеевну Фурцеву убирают с поста министра, что ждет ее безрадостная пенсионная жизнь – и, может быть, даже одинокая старость, поскольку рушилась не только ее политическая карьера, но и отношения с мужем?

Рассказывают, будто в разгар важного совещания в кабинет Фурцевой вошел человек в полувоенной форме, срезал белый телефон правительственной связи и удалился. Все всё поняли и на цыпочках покинули кабинет министра культуры. Она поехала домой и вновь вскрыла себе вены… Но это байка. Так дела не делаются. Телефоны не срезали даже у снятых начальников, в крайнем случае отключали. Тем более что аппаратов правительственной связи союзному министру полагалось несколько.

Известны, конечно, случаи, когда ни о чем не подозревавший министр получал пакет, привезенный фельдъегерем, вскрывал его и обнаруживал указ президиума Верховного Совета СССР об освобождении от должности. Но в отставку Екатерину Алексеевну не отправляли. Не успели. Она ушла из жизни. И по сей день никто не берется ответить, как именно она умерла. Не было ли это самоубийством?

Ни по возрасту, ни по настроению она вовсе не собиралась уходить. Наверное, даже представить не могла себя на пенсионном покое. Но, похоже, ее министерские дни были сочтены. И рассчитывать на милосердие товарищей по партии ей не приходилось. В политическом мире нет настоящих человеческих отношений.

Говорят, что с ней тяжело было работать, что она и сама могла быть жестокой и беспощадной. Привыкла к роли вершителя судеб и к власти над людьми. Странно, что ее не окрестили «железной леди». Хотя… само это понятие родилось позже, уже после ухода Фурцевой из жизни. Да она и не была железной! Для человека с ее политической карьерой она была, пожалуй, чересчур чувствительной.

«Все в ней было перемешано густо, – писал драматург Леонид Зорин, – с какой-то отчаянной расточительностью – благожелательность и застегнутость, вздорность со склонностью к истеричности и неожиданная сердобольность, зашоренность и вместе с тем способность к естественному сопереживанию, подозрительность и взрыв откровенности…

Страстность, порывистость, женская сила и – безусловная нереализованность, было ясно, что жизнь ее несчастлива, в ней существует печальная тайна, что-то отторгнуто и отрезано. Но прежде всего, но над всем остальным – неукротимое честолюбие. Оно-то ее и погубило, она не смогла пережить опалы…»

В ней были природное обаяние, решительность, готовность сказать не только «нет» (что характерно для чиновников), но и «да». В ее искренности мало кто сомневался. Драматург Самуил Алешин вспоминал, как только что назначенная министром культуры Фурцева впервые беседовала с писателями, сочинявшими для театра.

– Не понимаю я вас, драматургов! – наивно недоумевала Екатерина Алексеевна. – Что вам надо? Вот недавно я была на ткацкой фабрике. Видела одну ткачиху. Она получила орден Ленина за тридцать лет беспорочной службы. И за все эти тридцать лет ни одного конфликта! Вот о чем надо пьесы писать. А вам все какие-то конфликты нужны! Ну зачем?

«И она, искренне недоумевая, начала поправлять свои золотистые роскошные волосы. Так как при этом ее стройная фигурка очень славно изогнулась, а бюст дразняще приподнялся, то Фурцева, наверное, сочла, что убедила нас как словесно, так и визуально. Очевидно в тех партийных кругах, откуда она к нам произросла, такие аргументы, особенно визуальный, действовали безотказно. Неотразимо».

Постепенно она прониклась интересами театра и, шире говоря, искусства, чаще брала сторону не чиновников, а людей творческих. К ней можно было прийти, поговорить по душам, и она была готова выслушать, понять и помочь. И защитить.

Фурцева в 1963 году обратилась в Крымский обком компартии Украины с просьбой не сносить в Севастополе Владимирский собор, потому что это прежде всего памятник героизма народа, проявленного при обороне города. А ведь именно в Крыму комсомольский работник Фурцева когда-то активно боролась с религиозными предрассудками, и крымский комсомол участвовал в закрытии храмов и мечетей. Она менялась, и менялась к лучшему.

«Екатерина Алексеевна была очень приветливой, хотя и не всегда ровной, – рассказывала Нами Микоян. – Я работала в журнале „Советская музыка“, входила в эстрадный совет при министерстве. Как-то она назначила встречу с советом. В зале сидели видные эстрадные артисты, музыканты. Вошла Екатерина Алексеевна, встала перед собравшимися, улыбнулась своей полугрустной улыбкой (так улыбались актрисы Вера Марецкая и Валентина Серова), изящным движением руки как бы поправила волнистые волосы и тихо сказала:

– Здесь собрались такие высокие мастера. Что я, простая женщина, не знающая искусства, могу вам сказать? Я прошу говорить вас самих.

Все подскочили в восторге, аплодируя ей, – люди искусства, они оценили и манеры, и слова, и ее облик.

У Екатерины Алексеевны были интуиция и смелость. Во что-то поверив, она могла драться до конца с коллегами, членами правительства, Брежневым… Она была и резкой, вспыльчивой, могла накричать. Помню случаи с Арамом Хачатуряном, с Родионом Щедриным. Через несколько дней извинялась…

Она загорелась новой работой – при ней начались конкурсы имени Чайковского, первый кинофестиваль в кинозале „Россия“. Ее интуиция подсказывала ей, что композитора Шостаковича в министерство „вызывать“ неправильно, и она, созвонившись с ним, обычно навещала по деловым вопросам его дома».

Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, разумеется, высоко ценили и старались не беспокоить, но когда он положил слова стихотворения Евгения Евтушенко «Бабий Яр» в основу симфонии № 13, антисемиты взвились. По предложению идеологического отдела секретариат ЦК постановил: «…ограничить исполнение симфонии № 13». И Министерство культуры следило, чтобы симфонию не исполняли.

Народный артист СССР профессор Юрий Иванович Симонов стал самым молодым главным режиссером Большого театра. У него остались наилучшие воспоминания о министре культуры.

– Когда жива была Екатерина Алексеевна Фурцева, – рассказывал он «Независимой газете», – можно было в особо сложных ситуациях прийти с ней посоветоваться; в тот золотой период большинство моих творческих намерений у министра находило понимание и поддержку. Но после ее смерти мне частенько приходилось самому обращаться в инстанции, когда требовалось, скажем, защитить испачканного анонимкой музыканта еврейской национальности. Или подтолкнуть где-то «случайно затерявшееся» ходатайство на присвоение звания талантливому солисту оперы…

Екатерина Фурцева всегда очень хорошо выглядела, следила за собой. Делала гимнастику, научилась играть в теннис (тогда еще не такой модный), регулярно бывала в сауне. Пила кофе без сахара. Рассказывают, что, узнав о французском препарате «градицин» (для похудания), она его раздобыла и принимала, несмотря на побочный эффект – головокружения.

«Прекрасная фигура подчеркнута элегантным строгим платьем, – вспоминала Нами Микоян. – Русые волосы волнисто обрамляли лоб, высокий шиньон возвышался на затылке. (Эту прическу потом делали многие работавшие в номенклатуре „дамы“, из-за чего их, посмеиваясь, называли „Фурцева для бедных“.)

Екатерина Алексеевна всегда была подтянута, строго, со вкусом одета, красиво причесана. Около ее рабочего кабинета находилась маленькая комната, где стоял шкаф с ее платьями и со всем, что необходимо для вечерних мероприятий».

Хорошо одеться даже министру было непросто. Конечно, ее обслуживало ателье Управления делами Совета министров, но ей хотелось выглядеть оригинально. Не забывала, что она – единственная женщина-министр в стране. А купить что-то было так трудно!

«Вся пушнина шла на экспорт, – рассказывал Михаил Сергеевич Соломенцев, в те годы председатель Совета министров РСФСР. – Я поставил перед Косыгиным вопрос о том, чтобы половина производимой пушнины оставалась в республике для удовлетворения потребностей населения. Вопрос не простой. Косыгин думал над ним и с кем-то наверняка обсуждал. Я настойчиво убеждал Косыгина в том, что наступила пора, когда женщины России тоже хотят носить меховые воротники, головные уборы и горжетки из красивого меха. Многие уже подумывают и о приобретении шуб из российского меха… Под большим давлением Косыгин принял решение оставлять в распоряжении России четверть от проданного государству меха…»

Конечно, красивые вещи везли из-за границы. Кое-что Екатерине Алексеевне привозил муж. Но ведь надо выбрать, примерить… Мужчина этим заниматься не станет…

Коррупция в брежневские времена приняла широчайший размах, поскольку вся жизнь человека зависела от армии чиновников. Сегодня размер тогдашних взяток кажется смехотворным, но ведь и уровень жизни был иным. Поездки за границу имели прежде всего экономический смысл – можно было купить то, чего на территории Советского Союза вовсе не существовало.

Министр Фурцева, по словам певицы Галины Вишневской, охотно принимала подношения от артистов: «Предпочитала брать валютой, что могу засвидетельствовать сама: в Париже, во время гастролей Большого театра в 1969 году, положила ей в руку четыреста долларов – весь мой гонорар за сорок дней гастролей, так как получала, как и все артисты театра, десять долларов в день.

Просто дала ей взятку, чтобы выпускали меня за границу по моим же контрактам (а то ведь бывало и так: контракт мой, а едет по нему другая певица). Я от волнения вся испариной покрылась, но она спокойно, привычно взяла и сказала:

– Спасибо…»

Впрочем, известны и другие истории.

Солист Киевского театра оперы и балеты народный артист СССР Дмитрий Михайлович Гнатюк рассказывал журналистам, что должен был лететь в Австралию и Новую Зеландию, а решения о поездке все не было. Он приехал в Москву и в большом волнении долго ждал. Уже пора мчаться в аэропорт «Шереметьево», а заграничного паспорта ему так и не выдали. В растерянности позвонил Фурцевой:

– У меня тридцать семь концертов, а визы все нет.

– Все у тебя есть, – успокоила певца Фурцева. – Сейчас за тобой приедет машина.

Дмитрий Гнатюк жил в гостинице «Москва». Ему тут же перезвонили:

– Вы едете.

Он еле успел на самолет. Возвращаясь из очередной поездки, Дмитрий Гнатюк купил министру французские духи – «Шанель № 5» за пятьдесят долларов. Фурцева духи взяла, но строго заметила:

– Дима, я этого не люблю.

Гнатюк улыбнулся:

– В следующий раз буду знать, но сейчас, пожалуйста, примите от всего сердца.

Фурцева поехала на Каннский кинофестиваль. Она со многими познакомилась во Франции. И подружилась с Надей Ходасевич-Леже, русской женщиной, вдовой близкого к коммунистам французского художника Фернана Леже.

«Мама влюбилась во Францию, – рассказывала Светлана Фурцева. – Смеялась, что просто не может отступить от русской традиции – поклоняться всему французскому. Надя подсказала ей, где одеваться. У мамы теперь появились вещи от Ланвена, да и духи „Арпеж“ очень ей подходили».

Проблема же была не в том, чтобы выяснить адреса модных магазинов и названия косметических фирм, а в том, чтобы все это купить! Денег у Фурцевой не было. Даже союзному министру полагались сравнительно небольшие командировочные. На помощь пришли щедрые подруги. Практичная Надя Л еже не приезжала в Москву с пустыми руками.

«Надиными стараниями, – вспоминала Галина Ерофеева, жена известного советского дипломата, – Фурцева стала появляться на приемах в вечерних туалетах от парижских кутюрье со всеми соответствующими туалетам аксессуарами и выглядела ослепительно, о чем могу свидетельствовать лично.

Кинорежиссер Сергей Иосифович Юткевич не без возмущения и со злой иронией рассказал нам, как Надя привезла ему на вокзал к отходу поезда огромный чемодан, а на его недоуменный вопрос о причине его неподъемной тяжести объяснила, что Екатерина Алексеевна обставляет новую квартиру и ей нужны занавеси на окна и соответствующая обивка».

Надя Леже получила квартиру в Москве и возможность построить дачу в писательском поселке Переделкино, которая стала достопримечательностью. Пока шла стройка, охранявшие дачу люди охотно разрешали желающим посмотреть, каким может быть загородный дом. Тогда это было в диковинку.

Благодаря умению Екатерины Алексеевны дружить Третьяковская галерея получила картины из коллекции покинувшего Россию в Гражданскую войну художника Савелия Абрамовича Сорина, ученика Ильи Репина. Савелий Сорин, известный живописец-портретист, рисовал знаменитых европейцев. Его вдова Анна Степановна сблизилась с министром культуры и привезла в Россию не только работы покойного мужа, но и рисунки Александра Николаевича Бенуа, который с 1926 года жил во Франции. Надя Леже тоже много дарила. Выходец из Витебска Марк Шагал передал Пушкинскому музею семьдесят пять своих литографий…

Заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов записал в дневнике впечатления о завтраке у посла ГДР в Москве, на котором присутствовала Екатерина Алексеевна: «Фурцева была на этот раз и проще, и понятнее. Как видно, среди буржуазной публики она уплощается и становится полупустой. Правда, глубиной своих понятий она поражает столь же часто, как и прежде».

Когда в Москву приехал шах Ирана вместе с шахиней, ему устроили пышный прием. «Был момент, – записал в дневнике Владимир Семенов, – когда шах уселся за главный стол, наши заняли боковые столики, а шахиня осталась одна с Фирюбиным, пока наши протоколисты не сообразили пригласить императрицу за отдельный женский стол. Вышло вроде хорошо, получилось интимней. Потом Фурцева, Зыкина (певица) и другие устроили пение песен, пляску, плясал и Полянский. Все собрались вокруг…»

Екатерина Алексеевна всю жизнь провела на руководящих должностях, но не обрела вальяжно-начальнических манер.

«Ничего в ней не было служебного – ни в одежде, ни в походке, ни в манере разговора, – рассказывал драматург Виктор Розов. – Она умела быть и удивительно домашней, и деловой до сухости, и яростной до безудержности, но при всем этом оставаться нормальным человеком. Была у нее и одна слабость: она не любила мужчин, которые видели в ней только чиновника. Бабьим чутьем она ощущала, для кого она только руководящая единица, а для кого сверх того и женщина. Лично мне эта черта в ней нравилась. В самом деле, нельзя же разговаривать даже с министром, не учитывая того, что министр – женщина. По-моему, для любой женщины это оскорбительно…»