Текст книги "Перо ковыля"

Автор книги: Леонид Семаго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Синеперое чудо

У августовских дней еще хватает зноя, но быстро стынут ночи, и по утрам ясное, без дымки небо уже холодноватой, предосенней синевы, а степные дали чисты и прозрачны. Из края в край до последней былинки просматривается огромное поле. Страда уже поостыла, но еще не успели перепахать золотой ковер ячменного жнивья. Сверкает оно в лучах встающего солнца, и, как бугор чистого золота, сияет на нем последний ворох соломы. Взгляд уже не задерживается на привычной красоте, но изумление всегда неожиданно: словно сотканная из небесной сини, на ворох опускается сизоворонка и, застыв, превращается в самородок чистейшей бирюзы. И невозможно пройти или проехать, не остановившись, потому что уже идет осенний пролет сизоворонок, и каждая встреча с синеперой птицей может быть последней до будущего мая.

От двухмесячного лазанья по дуплам и тесным норам поистерлось перо, но его блеск скрывает обношенность наряда, и кажется он издали таким же свежим, как в первые дни прилета. При каждом движении, при взлете, броске на добычу, чистке сверкают и переливаются синие краски оперения от бледно-голубой до почти черной, как у ворона. Но эта непередаваемая игра красок всего-навсего отражение света на сероватом пере, и нет в нем ни зернышка голубой краски. Когда сизоворонка, освещенная утренним солнцем, летит вдоль темно-зеленой стены леса, песчаного берегового обрыва или меловой стены или порхает, как огромная бабочка, над полем спелой пшеницы, снимая с колосьев хлебных жуков, на ее оперении повторяется гамма холодной половины спектра. И лишь коричневая спина выглядит одеждой с чужого плеча. На желтом ворохе соломы сизоворонка действительно как бирюза на золоте. Но, опустившись на ветку ветлы, когда под ветерком узкие листья поворачиваются изнанкой наружу и дерево из зеленого превращается в голубовато-сизое, птица становится невидимкой. И чистое летнее небо словно растворяет половину птичьей нарядности в своей голубизне.

Сизоворонки вызывают восхищение не только красотой наряда, но и токовыми полетами вскоре после возвращения на родину. Одинаковые по цвету, самец и самка неразличимы и по мастерству полета. Взмыв крыло в крыло почти до облака, они бросаются к земле, чертя в воздухе длинные зигзаги. Крылья почти сложены, и скорость падения такова, что снизу кажется, будто негромкий рокот или курлыканье немного отстает от птиц.

Однако самка более сдержана, чем самец, в проявлении своего восторга в парном полете, поэтому воздушный дуэт удается увидеть реже, чем одиночные игры самца. Даже возвращаясь с кормежки, он делает не обычную посадку на ветку, а падает с высоты, качаясь на крыльях, проносится мимо намеченной присады, мгновенно взмывает выше дерева и, сделав над его вершиной крутой вираж с каким-то особым вывертом, точно опускается на кончик сухого обломка. Ветер, даже очень сильный, не нарушает точности этой посадки, и повторных заходов и промахов не бывает. В обычном крейсерском полете сизоворонку легко узнать даже издали, не видя ее расцветки, по необычной для других наших птиц манере при каждом взмахе высоко поднимать полусогнутые крылья, как бы размеренно всплескивая ими.

Гнезд сизоворонки не строят, но чтобы вывести птенцов, им обязательно нужны надежные стены и крыша, потому что скорлупа их яиц такой белизны, которая видна в любой темноте, а птенцы вылупляются совершенно голые, без единой пушинки, и для них одинаково опасны и солнце, и ветер, и дождь. Им нужен дом, а не гнездо. Есть такой дом – займут, нет – построят сами. Чаще всего они занимают просторные дупла в старых ветлах и осокорях, особенно те, у которых дно вровень с выходом или чуть-чуть ниже. В столетних деревьях со стволами полутораметровой толщины бывают дупла, похожие на длинные норы, бывают просторные пещерки с узким входом и мягким полом из кофейно-коричневой трухи. Такое жилье, раз занятое семьей синих птиц, будет служить потом не одному их поколению, пока не рухнет огромное дерево под натиском урагана или не сгорит от молнии.

Кому не остается выбора, занимают дупла попроще, а те, кому вовсе ничего подходящего не досталось, расковыривают иногда дупла больших пестрых дятлов в полуистлевших стволах и выводят птенцов в тесноватом для их роста жилье. В безлесных местах сизоворонки нередко пользуются тем, что уцелело от покинутых в давние времена построек человека. Находятся для них несквозные дыры в каменных, саманных, кирпичных стенах.

В крепких глинистых, меловых или лёссовых стенах обрывов степных рек выдалбливают сизоворонки широкие и довольно длинные норы, которые служат их роду десятилетиями. Работать им труднее, чем щуркам или зимородкам, потому что кончик клюва чуть загнут небольшим крючком, и птица скорее не долбит, а выгрызает ход в твердом грунте.

Там, где нет ни дуплистых деревьев, ни обрывов, ни развалин, но само место понравилось молодой паре особой добычливостью или чем-нибудь еще, поступают сизоворонки так же, как пустельга или ушастая сова, занимая свободное сорочье гнездо. В Каменной степи, где даже в старых лесных полосах не каждой синице или горихвостке удается найти дупло по своему росту, сизоворонки изредка решаются выводить птенцов под дырявой крышей чужой постройки. Но это как самый крайний случай.

Сизоворонка – необщительная, склонная к одиночеству птица. Лишь несколько весенних дней пара проводит почти неразлучно. Потом начинается насиживание, за ним – кормление птенцов, и увидеть птиц рядом удается лишь изредка. Да и после того, как слетки покинут темную детскую, семья не держится тесной группой. Каждый из молодых поскорее стремится обособиться. Тем не менее нет у сизоворонок никакой неприязни к соплеменникам даже в гнездовое время, и жить они могут, как скворцы, в соседних деревьях, в одном обрыве. Не водится за ними пустяковых стычек, но серьезная драка нет-нет да и случается. Но это уже событие чрезвычайное.

Я долго был уверен, что миролюбие сизоворонок в отношении соплеменников можно ставить в пример не только в птичьем мире, пока не стал свидетелем ожесточенной драки двух птиц. Драки, которой предшествовало захватывающее состязание в мастерстве полета.

Стояла в песках у Северского Донца (да и сейчас стоит, наверное) убогая ветла ростом с небольшую яблоньку. Два дупла было в ее кривом стволе: в нижнем из года в год выводили птенцов сизоворонки, в верхнем, на сломе ствола, жила парочка полевых воробьев. Когда мне приходилось бывать в тех местах, я ходил или ездил к ветле, чтобы полюбоваться сизоворонками, которые, живя около проезжей дороги, не очень дичились человека. Было это ясным и тихим утром 18 мая 1983 года. У ветлы шла какая-то непонятная игра: то одна птица, то другая по очереди взлетали с дерева, складывая крылья на вершине взлета, пикировали вниз и, не коснувшись ни травинки, снова взмывали вверх и присаживались на ветки. Вверх – падение – взлет. Вверх – падение – взлет, сопровождаемые рокочущим карканьем, которое воспринималось и как ободряющее, и как вызывающее: смотри, как я умею!

Была рядом с этими соперниками и третья птица, которую никак не интересовали ни состязание, ни его участники. Она то жуков на земле ловила, то перо перебирала, то безучастно сидела на ветке. А через минуту, когда восхищение уступило место вопросу, стало ясно, что в семью, в которой вскоре должны были появиться птенцы, пытался втереться чужак. Кто была эта третья птица? Кто защищал дупло? Вероятнее всего, хозяин-самец отстаивал его от чужой самки, хотя допустимы еще три варианта: что третья птица была самцом, а отгоняла чужую самку хозяйка, что самец не подпускал к дуплу другого самца, что чужака отваживала самка.

Есть птицы, которые нередко принимают в семью на равных правах третью птицу. У сизоворонок это исключено. Рядом жить – пожалуйста, но пустить кого-то в дом для них, видимо, все равно, что открыть дверь врагу.

Пожалуй, дупло защищал все-таки самец, потому что после каждого особенно сложного выверта он подлетал к безучастной птице и что-то курлыкал на языке сизоворонок. Не получив от нее ни одобрения, ни совета, бросался в дупло, как бы проверяя, все ли там на месте, и снова взвивался перед чужаком в лихом броске. Тот, в свою очередь, тоже показывал, что могут делать сизоворонки в воздухе, и в возбуждении заскакивал даже в воробьиное жилье (воробьи сидели в сторонке, не шевелясь и не смея пикнуть).

Возбуждение настолько овладело обеими птицами, что полеты сменились прямыми нападениями. Наконец, они схватились клювами и упали на землю почти под самым деревом. Я медленно тронул машину и остановил переднее колесо в метре от драчунов. Схватка не прекратилась. Раскинув крылья, птицы дергались, словно в агонии, но не отпускали друг друга: на низенькой травке билось какое-то странное двухвостое, четырехкрылое существо, переливаясь всеми оттенками синего цвета. А третья птица по-прежнему не удостаивала обоих ни взглядом. Мимо пролетела, не замедлив полета, еще одна сизоворонка. Один из воробьев юркнул в свое дупло и, видимо, начал приводить что-то там в порядок. Казалось, никого не интересовало, как закончится птичий поединок.

А закончился он так: чужак все же вырвался и взлетел на ветку, видимо, намереваясь продолжить притязания, но хозяин, едва отдышавшись, так погнал его, что тот бежал без оглядки. Осталось на земле несколько голубоватых мелких перышек, но посвежевший ветер вскоре разнес их, не оставив следа от стычки с таким церемонно-торжественным началом и таким заурядным концом.

Охотиться сизоворонки предпочитают в одиночку, кто где. Однако в гнездовую пору перед закатом, а изредка и по утрам слетаются птицы со всей округи в одно место, собираясь как маленькая стая. Заходящее солнце освещает на ветвях высохшего дерева необыкновенно живописную группу из десятка-полутора птиц таким мягким светом, в котором их голубое оперение словно светится на фоне темнеющего неба. Этот эффект усиливается, когда светило скрывается за горизонтом. Молча и неподвижно сидят птицы, будто ожидая прилета последней, чтобы вместе отправиться на общую ночевку.

Вдруг одна из них как бы в нетерпении срывается с места, но, пролетев несколько метров, словно спохватывается, что негоже так, останавливается и возвращается. Следом точно так же поступает другая, потом – сразу две, и снова взлетает первая. Действия всех настолько схожи, что нет сомнения: птицы охотятся, схватывая в воздухе хрущей, стрекоз, невидимых нашему взгляду издали. И в других местах летают такие же жуки, но сизоворонки почему-то слетаются на вечернюю охоту в определенное место. И лишь когда густеющие сумерки гасят все цвета, птицы, словно черные тени, стремительно разлетаются каждая в свою сторону, лихо проносясь между ветвей и стволов. И только самые заядлые в те несколько минут, которые остались до наступления ночи, продолжают охоту у земли, высматривая летающую добычу на фоне гаснущего неба. И где-нибудь на степной дороге вдруг полыхнет голубым огнем в свете автомобильных фар сказочная, черноглазая синь-птица и, как мгновенное видение, исчезнет в темноте.

В середине лета, когда на просторах Русской равнины начинает блекнуть зелень полей, превращаясь в желтизну спеющей ржи, ячменя и пшеницы, вылезает из земли один из главных врагов этих злаков, хлебный жук-кузька. Крепко вцепившись шестью крюкастыми лапками в колос (никакому ветру не стряхнуть его), днем и ночью выгрызает он спеющее зерно. И не находится среди птиц хороших охотников на этого вредителя. Лишь сизоворонке не приедается легкая и обильная добыча. Пробегают по широкому полю легкие волны, чуть пригибая тяжелеющие колосья, качаются на них зловредные кузьки, будто не грозит им никакая кара. Но легко и неторопливо, держась на ветерок, похожая издали на синекрылую бабочку, порхает над полем сизоворонка, снимая с растений жука за жуком.

Чем еще питается сама и птенцов кормит? В сыроватых местах ходит по земле, неторопливо собирая с листьев самую малоподвижную добычу – мелких травяных улиточек в хрупких и нежных раковинках. Медведку не упустит. После весеннего маловодья, когда быстро мелеют прудики и озерца, наведывается на них и вместе с цаплями вылавливает обреченных лягушат. Но иногда прилетает к дуплу или норе не с жуком, а с маленькой змейкой в клюве, не с длинноногой саранчой, а с полевкой-подростком. Бывает, что приносит сизоворонка слишком явное свидетельство того, что совсем не по-соседски заглянула в чье-то гнездо с птенцами. Однажды пришлось наблюдать, как сизоворонка в течение трех часов перетаскала из скворечника всех скворчат, и родители не смогли воспрепятствовать ей и отстоять четверку своих птенцов. Но справедливости ради надо сказать, что никто из сизоворонок не становится профессиональным разорителем гнезд. К тому же в открытые гнезда на кустах и деревьях, в тростниках и на воде они не заглядывают, будто не верят, что может птица гнездиться не в дупле и не в норе.

Неразличимы по наряду самец и самка, кажется, и гнездовые заботы у обоих одинаковы: насиживать, кормить, согревать, защищать, чему-то учить. А потом?

Потом наступает день, когда родители, последний раз покормив птенцов, могут заняться любимой охотой только для себя: сидя в одиночку день-деньской под палящим солнцем на ветке, стогу, столбе, проводе, посматривать, где кто копошится, скачет, бегает. Семейные заботы позади, и у птицы есть возможность выбора: она не развернет крылья ради какого-то жучка-маломерка, который беззаботно бредет по дорожной пыли, оставляя за собой извилистую строчку, которую быстро стирает ветер. Подолгу сидит неподвижно сизоворонка, поглядывая вниз, будто борется с неодолимой сонливостью: только бы не упасть. Из этого состояния ее выводит негромкое стрекотание невидимки-кобылки. Наклоняя голову то вправо, то влево, сизоворонка довольно точно определяет, откуда раздается интересующий ее звук, и, дождавшись, пока насекомое едва заметным движением обнаружит себя, изящно планирует вниз и, чуть коснувшись земли, возвращается с добычей на прежнее место, дважды изумив наблюдателя – красотой наряда и маневра.

Есть птицы, у которых супружеские отношения навсегда обрываются еще до появления птенцов или даже до постройки гнезда. Немало таких, которые расстаются друг с другом сразу после того, как станут ненужны своим детям. Есть и такие, которые верны раз сделанному выбору всю жизнь. Но и у них внешние проявления взаимной привязанности видны лишь весной. А в остальное время сдержанность становится похожей на отчужденность, и кажется, что еще недавно дружные и одинаково заботливые к птенцам птицы стали безразличны друг к другу. Но не все очевидное в поведении и отношениях птиц можно принимать за действительное.

Свободная и одинокая, сидит на своем наблюдательном пункте сизоворонка, и не понять никогда, что за чувства владеют ею в эту пору, накануне расставания с родиной. Чуть слышно гудят провисшие провода, начинает дрожать край небосвода, размывая горизонт, усиливается стрекотание кобылок в пропыленной траве, и какая-то задумчивость или дремота снова овладевают ею. Вдруг, как будто вспомнив о чем-то важном и нужном, срывается она с места и, набирая скорость, мчит к дальней шеренге телеграфных столбов, где на блестящем, как паутинка, невидимом проводе едва различим силуэт еще одной сизоворонки. Кажется, что так спешат только на ссору по поводу выяснения прав на охотничью территорию. Но сейчас она не охраняется: каждый может охотиться и отдыхать, где вздумается. И птица, вместо того чтобы прогнать нарушителя, как-то скромненько опускается рядом, на тот же провод, и доносится оттуда хрипловатое карканье дуэтом.

Птицы сидят так близко, что, если бы развернули крылья даже на половину длины, концы перьев легли бы друг на друга. В грубоватых звуках их голосов слышится не раздражение, а явное приветствие, доброжелательность и даже нежность. Покаркав, обе сизоворонки вскидывают головы вверх, вытянувшись сами в струнку, и из приоткрытых клювов раздается то ли негромкое курлыканье, то ли воркование. Внезапно оборвав «песню», самец взлетает по крутой спирали вверх и, закончив виток, опускается на прежнее место, сильно качаясь на крыльях. Потом снова воркование, но уже по очереди. И снова самец взлетает на ту же высоту, складывает по-соколиному крылья и черно-голубой молнией мелькает перед самкой. У земли он останавливает стремительное падение и, не оглядываясь, улетает за реку. А самка, словно убедившись, что она не забыта и не покинута, улетает на то поле, где лежит на ячменной стерне ворох золотой соломы.

Степная утка огарь

На осенней охоте по перу, особенно в первые ее дни, когда дичь непугана, нередко удивляют встречи с птицами, незнакомыми даже понаслышке. На степных водоемах Подворонежья почти каждую осень появляются пернатые гости или давным-давно здесь забытые, или вовсе никогда не виданные. Дежурят на мелководьях рядом с серыми цаплями большие и малые белые, залетевшие с донских низовий. Иногда на несколько дней прибьется к светлоперым озерным чайкам такой же легкий на крыло, как они, черный поморник, неизвестно зачем улетевший с арктических берегов в самый центр континента. Или вдруг на сельский пруд покормиться рядом с табунком домашних уток опустятся пестрые пеганки.

Собравшись на вечернюю зарю, охотник приехал на степное озеро пораньше, выбрал в невысоком камыше место поудобнее, чтобы солнце было за спиной, и только огляделся, как заметил вдали два утиных силуэта. Утки были крупные и летели прямо на его засидку, но крыльями махали реже, чем кряквы. Охотник быстро отыскал и вставил в ружье патроны, выпрямился во весь рост, прицелился и... опустил стволы, не выстрелив. Низкое солнце ярко освещало великолепно-рыжее оперение больших уток, летевших почти гусиным полетом. В сознании охотника мгновенно возникло: «Краснозобые казарки. Они же из Красной книги!» А птицы, увидев человека, уже уходили на крутом вираже в сторону и вскоре скрылись за горизонтом. Не угадал стрелок, и чужое имя спасло жизнь по крайней мере одной красной земляной утке, огарю, а не краснозобой казарке, внесенной в списки Красной книги СССР.

Огаря можно считать азиатской птицей, потому что в Европе он гнездится лишь по самой ее юго-восточной окраине, хотя в иные годы на летнюю линьку на Маныч собираются их десятки тысяч. Известный зоолог Н. А. Северцов, побывав в 1850 году в Каменной степи, писал, что огари гнездились там в ту пору в норах сурков-байбаков и в печах необитаемых хуторов. Но к началу нынешнего столетия этот вид исчез с верхнего Дона. Исчез задолго до истребления сурков, в норах которых огари устраивали гнезда. Но вслед за возвращением байбаков на юг Черноземья здесь снова появились и земляные утки. Этому способствовало не только изобилие свободных нор, но и строительство прудов по балочным системам донского правобережья. Получив новое жизненное пространство, кое-где огари стали опережать сурков, выводя потомство в старых лисьих норах. На Памире и Тянь-Шане огарь – горная птица, в Приаралье – степная, в Забайкалье он связан в гнездовое время с лесом, поселяясь в дуплах деревьев. А москвичи знают его как обитателя городских прудов.

По росту и складу огаря нельзя безоговорочно назвать ни уткой, ни гусем, но в его поведении, особенно брачном, больше гусиного и лебяжьего, нежели утиного. Самец и самка верны друг другу до конца жизни, сохраняя взаимную привязанность во все сезоны. Насиживает яйца самка, но отношение к птенцам у обоих родителей одинаковое. Осторожность и смекалка у них гусиные: прилетая к воде, не спешат опуститься на нее, а, осмотрев озеро с воздуха, приземляются в сторонке и, оглядевшись еще как следует, идут к берегу. И кажется, никто из утиной родни огаря не летает таким особым образом, как весной самец. Набрав высоту, он стремительно скользит вниз, немного приспустив крылья, и свистяще-тугой звук, рожденный трением их о воздух, доносится до земли.

По неприязни к соперникам огари даже превосходят лебедей. Пары огарей с весны, с прилета на гнездовой участок и до окончания родительских забот, с особой враждебностью относятся ко всем взрослым птицам своего вида. Особенно нетерпимы друг к другу самки: они настолько задиристы, так яростно нападают на чужих и гонят их прочь, что никто не может выдержать такого натиска. Гонят от гнезда, гонят от воды, которую считают своей и начинают охранять еще задолго до появления птенцов. Самец во время четырехнедельного сидения самки на яйцах ежедневно наведывается к «своей» воде посмотреть, не появился ли здесь кто-то третий. Прилетит, походит по берегу и, убедившись, что никого нет, улетает обратно. Летящего мимо чужака предупредит голосом, чтобы не опускался.

И не просто: вот моя вода, вот – твоя, а чтобы и близко никого не было. В двойном отвершке балки сделали два прудика, перегородив каждую из лощин плотиной, потому что ниже шла насыпь шоссе, и воду лучше было держать от нее подальше. От прудика до прудика, от воды до воды было шагов тридцать. Где-то поблизости загнездилась пара огарей. Пока не началось насиживание, обе птицы с зари до зари патрулировали и тот, и другой прудики, не позволяя опускаться на них никому третьему. Завидя летящего в их направлении огаря, они дружно кричали ему угрожающими голосами, стоя на берегу. Пролетал он мимо – успокаивались. Но весна есть весна, и у любого холостяка есть надежда, что где-нибудь да повезет. Поэтому не всегда удавалось криком отвадить чужака, и тот опускался на соседний прудик, на воду. Тогда семейные птицы летели на него и гнали прочь, преследуя до тех пор, пока он не скрывался из виду.

Такие отношения существуют только между взрослыми птицами. Чужих птенцов они не прогоняют, наоборот, когда другая пара приводит выводок к уже занятой воде, она почти непременно лишается его и изгоняется «хозяевами», которые сразу «усыновляют» всех. И если в одной семье больше дюжины птенцов, то это дети разных родителей, но по отношениям сводных братьев друг к другу, по отношениям приемышей и опекунов заметить этого нельзя, так как хозяева не выделяют в общем выводке своих и чужих. Кормить ни тех, ни других не надо, а присмотреть за двумя десятками дружных и послушных малышей вдвоем нетрудно.

Для огарей годится не только стоячая вода. На Тянь-Шане и Памире им хороши и горные реки. Так что в запасе в наших местах для огаря есть и маленькие речки, и Дон, где воды и берегов хватит сотням и сотням пар. У границы верхнего и среднего течения Дона в 1984 году уже встречались семьи с собственными выводками.

Походка у огарей гусиная: ходят легко и быстро, как дикие гуси, не переваливаясь с боку на бок, быстро бегают. Птенцы довольно длинноноги. Они, как и утята других земляных уток, пегие, одетые в черно-белый пуховой наряд без примеси желтого. У них с первого дня жизни нет страха перед высотой: без колебаний весь выводок спрыгивает со скалы, обрыва, дерева, где в нише, пещерке или дупле было гнездо. Не отставая, бегут за родителями (путь к воде бывает неблизким), а завидев воду, обгоняют их и гурьбой бросаются в новую для них стихию, будь это горная река или соленое озерцо в пустыне. Бросаются с такой решительностью или нетерпением, будто каждому из них эта вода грезилась еще в яйце. Пуховички быстро и проворно ныряют, спасаясь от опасности. Одетым в густой пух, им трудно держаться под водой, и, чтобы не всплыть, они дрыгают разом обеими ногами, удваивая силу каждого гребка, а на поверхности гребут лапками попеременно. Взрослые птицы нырять не любят.

Птенцы не только ходоки хорошие. Я видел однажды, как ловко выпрыгивали они из почти полуметровой двойной колеи, продавленной еще ранней весной колесами могучего трактора. Не перепрыгивали ее, а, спрыгнув на дно, быстро выскакивали наверх, где стоял кто-то из родителей.

В голосе и манере звукового общения у огарей тоже больше гусиного. Нередко «разговор» двух птиц бывает удивительно похож на осмысленную, но непереводимую беседу в разных интонациях. В полете парой птицы окликают друг друга звучным «аанг». У таджиков этот призыв лег в основу названия огаря, так же как в языках других народов кукование кукушки стало основой ее названия. Крик угрозы огаря похож на удивленный возглас: протяжен и негромок. Самец, в одиночестве патрулируя около гнездовой норы, как бы сам себе что-то напоминает вслух сипловатым покашливанием «хак-хак». Когда рядом самка, то часто слышится нежное: «ах-ах-ах-авва» или двойное «хуу-хуу», за которым следует приятное воркование, во время которого вибрирует горло птицы. Самка в ответ на это воркование квохчет почти как курица, которая нежится на солнышке в пыли, эдак часто и нежно: «ко-ко-ко-ко-ав». В осенних голосах огарей слышится какая-то печаль или усталость. Птицы уже ни с кем не ссорятся и больше предаются молчаливому раздумью, почти не проявляя интереса к окружающему.