Текст книги "Перо ковыля"

Автор книги: Леонид Семаго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Слепой землекоп

Представьте себе то прекрасное время, начало весны, которое наступает после хорошей, многоснежной зимы. Чистые поля ровной озими быстро теряют зимнюю желтизну, и такие ковры стелются вдоль просохших дорог, что не только оставить на них след колеи, но даже наступить сапогом – кощунство. Лишь жаворонкам за их песни можно разрешить опускаться на такие поля. И вдруг – целая вереница невысоких, одинаково ровных земляных кучек, привлекающих внимание свежей чернотой. Откуда они? Кто насыпал их на едва ожившую пшеницу? Ни нор около них, ни следов.

В этом очерке я хочу рассказать об одном удивительном звере, коренном степняке – слепыше, или слепце. Это житель подземелья, и только стихийное бедствие может заставить его выйти на поверхность.

Раз в несколько лет, может быть и не в самое дождливое время, где-нибудь на Дону обрушивается с неба такой ливень, о котором потом помнят годами. Тихонько, будто крадучись, надвигается тяжелая, низкая туча и в несколько минут выливает всю воду, что была собрана в пути, наверное, от самого моря. Страшны такие дожди, потому что, еще не окончившись, превращают они дорожные колеи, неглубокие канавки, маленькие лощинки в бурные, не знающие удержу потоки. Попадая в подземное жилье слепыша, такая бешеная вода заливает его галереи и выгоняет зверька из норы. Только бы не захлебнуться, не утонуть, а что там, в неведомом ему мире, – уже не страшнее внезапного потопа. И бредет странного облика животное, словно слепой щенок, не решаясь снова зарыться в спасительную землю.

Не похож слепыш ни на кого из знакомых зверей. На первый взгляд, какое-то безголовое и бесхвостое существо на несуразно коротеньких ножках. Это впечатление усиливается, если бредущего или бегущего зверька легонько щелкнуть спереди, и он, не разворачиваясь, мгновенно побежит назад с той же скоростью или еще большей – как детская игрушка на колесиках: куда ни толкни. В тесных ходах норы слепыш так и ходит, и бегает. Причем, пятясь назад, он поворачивает в отнорки и боковые ходы, не натыкаясь на углы крутых поворотов, будто видя их или держа в памяти число шагов до каждого из них. Есть у него хвост, коротенький, в четверть спички длиной – раз в двадцать пять короче тела, чтобы под ногами не мешал, когда хозяину приходится задом наперед передвигаться по своему длинному дому.

Густая и короткая шерсть одевает слепыша и зимой и летом. Это шубка без ворса, который только ограничивал бы свободное передвижение зверька. Она не пачкается в сырой и даже мокрой земле, хотя и пристают к ней крошечные крупинки грунта, и когда зимой слепыши выходят под снег, стенки подснежных ходов бывают испачканы землей. Цвет шерсти не совсем серый, а с неясным розоватым оттенком. Такого цвета бывают иногда вечерние облака: несколько неуловимых мгновений – и нет его.

Слепыши могут и отсиживаться в своих подземельях – при непродолжительном затоплении их местообитаний во время особенно высоких весенних паводков. Так было после малоснежной зимы в 1974 году, когда в конце марта в Черноземье неожиданно пришел антициклон из Средиземноморья. Благодаря теплому воздуху и почти жаркому солнцу снег сошел со склонов и полей чуть ли не мгновенно, и вся вода, не впитавшись в еще мерзлую землю, пошла в реки. Паводок был необыкновенно высоким, но коротким, и стал быстро падать. Ушла с залитых мест вода – и через несколько часов на них появились свежие кучки слепышиных выбросов. До грунтовых вод в тех местах далеко, вот и остались невредимыми поселения зверьков после настоящего потопа. Еще не оттаявшая земля не пропустила талую воду вниз. Продержись высокий уровень того половодья еще день-два – и не спасся бы никто.

На правобережье Дона пологие балочные склоны, дорожные обочины, окраины полей, суходольные сенокосы, опушки и поляны байрачных дубрав так густо усеяны рыхлыми кучками черного, желтого, рыжего, а на меловых буграх – белого цвета, что по ним можно шагать в любую сторону. Такие кучки бывают высотой до колена взрослого человека, и землю из них не собрать в три-четыре больших ведра. С годами они оседают, расплываются, размываются ливнями, прорастают травами, но совсем не исчезают. Они остаются заметными еще много лет, даже после того, как уйдут с какого-либо места зверьки-землекопы. На левом берегу Дона, на так называемом Окско-Донском плоскоместье, слепышей всегда было немного. Близость верховодки, резкие колебания уровня грунтовых вод на этой обширной равнине и почти сплошная распашка всех пригодных для их жизни участков – все это создает такие условия, что жизнь вида на огромной территории едва теплится.

Кажется, у слепышей какие-то нелады с сурками, расселение которых напоминает взрыв. В сурчиной колонии в Каменной степи не появилось ни одного слепышиного выброса, хотя на расстоянии, которое могли пройти под землей слепыши за пять-шесть дней, было их многолетнее поселение. Никаких препятствий между двумя колониями не существовало: узенькая лесная полоса, небольшое поле и грунтовая дорога – все, что разделяло владения сурков и слепышей. А вот более тридцати лет ютились на небольшой залежи одни только слепыши, тогда как на другой – сурки.

Большую часть жизни (ее продолжительность – до пяти лет) слепыш проводит в полном одиночестве. У самца – своя нора, у самки – своя. Когда в начале лета в ее гнезде подрастут детеныши и она перестанет кормить их молоком, семья распадается. Как только среди кучек обычного размера появляются цепочки мелких выбросов, это значит, что каждый слепышонок стал сам себе голова, стал настоящим отшельником. По этим цепочкам нетрудно угадать, где было жилье самки и сколько ушло из гнезда щенков. Выводки маленькие: два-четыре слепышонка.

Даже не в очень плотных поселениях многометровые норы слепышей многократно перекрещиваются, но нигде не соединяются. Каждый зверек, прокладывая ход, по запаху определяет близость жилья соседа и обходит его. Если не обойдет – дело кончится жестокой дракой. И только бесхозные норы занимают соседи, но не сразу, а когда ослабнет в них запах бывшего хозяина. А надо сказать, что запах у слепыша звериный, сравнимый с сильным запахом крупного хищника, которому необходимо метить свой участок.

Слепыш-хозяин быстро узнает, что ход его норы вскрыт. Узнает, видимо, по утечке запаха и спешит поскорее заделать отдушину, где бы она ни находилась, пусть даже в самом дальнем и ненужном тупичке. Может быть, он и разозлен в эти минуты на чье-то вторжение в его жилище, но никогда не выскакивает опрометчиво на поверхность, а заделывает пролом изнутри, иногда с такими предосторожностями, что остается только диву даваться. Некоторые слепыши обходят вскрытое место туннеля стороной, прокапывая сбоку длинный шунт и забивая оба вскрытых конца крепкими земляными пробками далеко внутрь. И сколько ни карауль у такого раскопа осторожного хозяина, он больше к нему никогда не подойдет. Что это: опыт или осторожность, приходящая с возрастом?

Свой подземный дом зверь строит всю жизнь. Это система галерей, коротких и длинных штреков-отнорков, глубоких колодцев, ведущих к обширным камерам-кладовым. Протяженность используемых ходов нередко достигает четверти километра и более, а за всю жизнь слепыш прокладывает их в несколько раз больше, забивая ненужные отнорки грунтом из новых. Его нора не просто жилье, это и его пастбище, где он кормится в теплый сезон и собирает осенью зимний запас, храня его в глубоких, непромерзаемых кладовых.

Архитектура жилища проста, прост и инструмент строителя. Коротенькими лапками с маленькими пальцами и коготками нору не выкопать – работает слепыш зубами. Зверек только на первый взгляд кажется безголовым, потому что нет у него шеи, глаз, ушей. Но, услышав вблизи неожиданный звук, он вскидывает широкую, лобастую голову с коричневой пуговкой носа и двумя парами длинных белых резцов, которые торчат изо рта при сомкнутых губах. Он и грызет ими, не открывая рта, глину, чернозем, мел. У грызунов такое не редкость: бобр под водой грызет ветки и корни, тоже не открывая рта. Поворачиваясь с боку на бок, ложась на спину, вгрызается слепыш в грунт, прокладывая ход. Коротенькими лапками отгребает нагрызенную крошку назад, а когда отгребать становится некуда, оборачивается и, уперевшись широкой, плосколобой головой в отвал, гонит земляную пробку в старую штольню или выталкивает ее на поверхность.

Если грунт сыпучий, надо укреплять стенки и своды, чтобы не осыпались. И зверек приносит из глубины сырую глину и облицовывает ход слоем почти сантиметровой толщины. Быстро подсохнув, эта обмазка становится очень прочной и не размокает даже при затяжных дождях. Каким образом он это делает – пока загадка, одна из многих в жизни слепыша.

Через сырые, вернее, влажные участки, из грунта которых можно без особого усилия выжать рукой воду, слепыш проходит, почти не делая выбросов. Это еще одна загадочная способность зверька – действовать подобно мощному землеройному механизму, как клином, раздвигая податливую почву и отжимая ее вверх и в стороны. Чернозем целины или залежи, чернозем на опушках полезащитных лесных полос и байрачных дубрав – это такая земля, в которую без особых усилий можно воткнуть на полуметровую глубину крепкую палку. Рассыпчатая даже после хороших дождей, крупитчатая, она – идеальная среда обитания слепыша. В такой земле, особенно в толстом почвенном покрове из слежавшихся, но еще не перепревших листьев и стеблей, слепыш продвигается, как крот. Таким же способом передвигается зверек при сборе желудей для зимнего запаса. Не показываясь на поверхности, он нюхом определяет, где лежит упавший желудь, берет его длинными зубами и уносит, не оставляя следа. Обоняние слепыша столь тонко, что он безошибочно улавливает слабый запах спелого желудя в густом аромате опавших дубовых листьев.

Для прокладывания без рытья поверхностных ходов нужна не только немалая сила, но и присущая слепышу способность быстро изменять длину и поперечное сечение туловища. Зверек может то сжиматься, делаясь коротеньким толстяком, то неимоверно растягиваться, чуть ли не вдвое уменьшая свою толщину, наподобие дождевого червя. В чем секрет такой необыкновенной пластичности слепыша, пока неизвестно.

Не рискует ли слепыш, когда подходит слишком быстро к поверхности, не имея надежной защиты от всевозможных врагов сверху? Конечно, рискует. Лиса не станет гадать, кто возится под легкой подстилкой, но нападение на слепыша чаще может обернуться совсем не в ее пользу. Слепыш силен, его не так просто придавить, как придавливает лиса полевку или мышь. Его тело свито из мышц, для которых определение «стальные» не будет чрезмерной гиперболой. Дернувшись назад, он легко уйдет из-под лисьих лап. А если лиса зубами схватит? Тогда вместо охотничьей неудачи она может потерпеть поражение.

Трудно представить, глядя на коротконогого, без шеи, зверька, насколько он изворотлив. Когда я однажды, примерившись повернее, схватил слепыша со спины, то не сразу понял, что произошло, почему его зубы сомкнулись в тот же миг в моей руке. В момент укуса боли почти не было: зубы настолько остры, что боль приходит потом. После такого знакомства пришлось обращаться со слепышом вежливее, и я понял суть его приема: грызун ловко крутится в собственной коже, как в свободном коконе, закрепленном на манер клоунского балахона только в запястьях, над пятками и на кончике морды. Ко всем его удивительным качествам надо прибавить еще и необыкновенную живучесть при любых ранах.

Для слепыша не существует дня и ночи, его жизнь и рабочий режим изменяются по сезонам. У большинства зрячих зверей кормежка происходит в определенное время суток, строительство жилья – тоже. И самому большому риску животное подвергается тогда, когда занято едой или сооружением жилья, гнезда, плотины. Слепышу опасаться нечего. Его за работой ни подстеречь, ни врасплох не застать. Он слеп, но не глух, хотя значение звуков с поверхности ему или непонятно, или он не обращает на них особого внимания. Иногда слышно, как под ногами грызет он землю, и можно громко разговаривать, свистеть без риска напугать землекопа.

Спит слепыш когда захочет и в том месте, где сморит его сон. Спит крепко, как только может спать тот, кто ничего не остерегается во время сна. Не вздрагивает, не настораживается от подозрительных шорохов. И даже немного всхрапывает. Разбудить его не просто, но разбуженный он вскакивает мгновенно и с готовностью пустить в ход зубы. Воронежский зоолог С. Овчинникова видела, как спит слепыш. Он не сворачивается клубком, подобно жителям тесноватых гнезд, а лежит, вытянувшись во весь рост, на спине, вскинув передние лапки почти себе под голову. Наверное, эта поза самая лучшая, чтобы дать полный отдых натруженному телу, уставшим мускулам. И есть в этой позе спящего зверька нечто трогательное, заставляющее забыть о его необщительном характере.

Слепыш – вегетарианец. Ест корни, корневища, клубни, луковички, траву. Как-то раз я сильно обманулся, наблюдая за редкой в наших местах просянкой. Птица долго неподвижно стояла около кустика ракитника, очевидно, чувствуя, что за ней следят, а потом, не взлетая, исчезла в траве. Очень хотелось увидеть ее гнездо, и я решил ждать: все равно появится. И вдруг в цветущем разнотравье как-то странно несколько раз вздрогнул кустик козлобородника. Вот она, удача! А кустик стал пониже и вдруг пропал, будто и не рос тут. Подойдя, я увидел на земле два лучистых соцветия, оторванных от стебля, обрывки листьев, а под ними – дырку. Слепышиная кучка в трех шагах подсказала разгадку. А просянка исчезла. Наверное, лежала на гнезде тоже где-то рядом.

Заготавливает слепыш те части растений, в которых хранятся питательные вещества к будущей весне. На огороды заходит, где картошку не убрали, и тащит, сколько успеет. Свеклу, морковь не обходит. На краю леса копает луковички подснежников. Желуди сносит в кладовые. А на степных склонах, где трава никогда густо не растет, где ни садов, ни огородов, много ли наберешь? Но и тут надо успеть заготовить, пока мороз не прохватит кормовой слой. Мерзлую землю слепыш почему-то не грызет, но после первых холодов еще копает в глубине.

Вред от слепыша не так уж велик. Портит сенокосы? Но машинами на таких угодьях не косят. Забрел на пшеничное поле? Так он на нем не останется, и урожай из-за его кучек не убудет. А было бы ему чем откупиться, как бобру, так и огороды простить можно. Охрана природы – это охрана всех существующих видов животных и растений. Ни один не должен исчезнуть по нашей вине, хотя бы потому, что не знаем мы всех его свойств, всех связей в природе с другими видами. Нелегка жизнь этих интереснейших, загадочных зверьков. И осталось их не так уж много, особенно там, где щедрые хозяйства платили когда-то за их истребление немалые премии.

Седая птица лунь

Апрель нередко кончается такими прекрасными днями, что недавнее ненастье с холодными ветрами и снегопадами кажется бесконечно далеким. Солнце быстро стирает с полевых дорог его мокрые следы, а легкий ветерок неторопливо гонит от горизонта к горизонту пухлые облака хорошей погоды. По согревшимся обочинам начинают раскрываться первые одуванчики, а кусочек заповедной степи уже давно желтым-желт от ярких блесток горицвета. Их так много, что стать между ними еще можно, а сесть, чтобы не придавить золотой цветок, не так-то просто, поэтому я, посматривая под ноги, иду к старой, обсохшей сурчине, где от нор бывших ее владельцев остались лишь неглубокие ямки, и сажусь на тепловатую, чуть подсохшую глину, выброшенную когда-то домовитыми сурками из-под могучего чернозема.

Я пришел сюда не ради первоцветов, и не затем, чтобы послушать жаворонков. Я жду луговых луней, которые уже много лет гнездятся на крошечной заповедной территории среди полей и лесных полос Каменной степи. Их сородичи, полевые луни, даже зимовали в этих местах. Болотные прилетели с разливами и уже начали строиться в прошлогодних камышах. Прокуковали первые кукушки и защебетали у дворов деревенские ласточки, а моих луней все нет. Две желтые бабочки танцуют над низенькой травкой, негромко гудит шмель, устраивая в пустом зимнем гнезде полевки свое собственное, бродят по распаренной земле грачи, но нигде не видно светлоперых птиц с черными концами длинных крыльев.

Ветер понемногу становится сильнее и порывом относит обеих бабочек, а я, забыв о лунях, начинаю бездумно смотреть на облака, плывущие в чистой, без единой пылинки, голубой вышине. И вдруг неожиданно уже уставший от обилия света взгляд ловит около одного облачка что-то похожее на клочок бумаги, кувыркающийся в невидимых вихрях. Чуть поодаль еще один такой же клочок то исчезает, то снова появляется рядом с облаком. Потом, сделав почти правильный круг, он стремительно и почти отвесно несется к земле, превращаясь в красавца луня. В такое же пике входит тот, которого я увидел первым, а за ним появляются еще двое. Но земля пока никого из них не интересует, и, не долетев до нее метров тридцать, четверка снова уходит в поднебесье, кажется, ни разу не взмахнув крыльями. Следить за лунями, летающими на почти километровой высоте, трудно даже в сильный бинокль, и, чтобы полюбоваться совершенством полета седых аристократов неба, надо дождаться прилета самок, которым не надо отыскивать своих избранников в бескрайних просторах: все прилетят сюда, на крошечный заповедный участок, место их постоянного гнездования.

Лугового луня можно было бы именовать и степным, и полевым, но эти названия отданы двум другим видам «седых» луней. В исконно степных местах луговые луни встречаются чаще своих собратьев, и если их в гнездовое время не беспокоит человек, селятся в таких местах из года в год небольшими колониями. Одна из таких колоний и существует на заповедной некосимой залежи в Каменной степи уже более тридцати лет. Здесь на площади менее гектара ежегодно выводят птенцов три-четыре пары. А самая плотная колония на такой же площади известна мне в низовьях Северского Донца, где на зарастающей кустарником лесной вырубке гнездятся одиннадцать пар луговых луней.

Этих хищников привлекают трехметровые тростники у берегов степных рек и озер, высотой почти в человеческий рост заросли крапивы, перепутанные, колюче-непроходимые дерезняки, куртины низкого миндаля бобовника, меж стеблей которого не пробраться не только лисе или бродячей собаке, но даже ежу. Там почти в полной безопасности устраивает луговой лунь на земле гнездо. В некоторые гнезда, как на дно узкого травяного колодца, горловину которого можно закрыть обыкновенной шляпой, не заглядывает даже полуденное солнце, и только лунь с его летными способностями может вертикально взлететь с него или точно опуститься на крошечный пятачок даже при сильном ветре. Птенцам из таких зарослей пешком не выйти, им из гнезда тоже только один путь: вверх, в небо.

Гнездо – простой травяной настил с неглубоким лоточком для яиц. Простой, но очень аккуратный. Самка подбирает для него сухие, недлинные соломинки, чтобы ложились поплотнее. В сырые, с частыми дождями весны помост толстый и всегда сухой, так как наседка после откладки первого яйца лежит на нем почти неотлучно. В сухие весны, наоборот, травинки, из которых сложено гнездо, лежат чуть ли не в один слой, и чтобы поддерживать около яиц повышенную влажность, самка подкладывает под них зеленые листочки и побеги.

Яйца почти белые, и не сразу заметны на них легкие, светло-рыжие мазочки. Какой-то едва уловимый оттенок, словно отсвет окружающей зелени, лежит на скорлупе. Дело в том, что изнутри скорлупа яиц лугового луня не белая, как у большинства птиц, а нежно-голубая, как утреннее небо. Яйца хорошо заметны сверху, и хотя участок колонии всегда находится под присмотром хотя бы одной птицы, которая может дать мгновенный отпор близко подлетевшей вороне или сороке, самка не рискует без особой необходимости оставлять гнездо. Она покидает его только на те несколько минут, которые нужны, чтобы съесть принесенную самцом добычу. Пока самка на своей кормовой площадке занята едой, самец патрулирует рядом или, опустившись на куст, следит с его высоты за обстановкой. Сытая самка, пользуясь его присутствием, не прочь немного полетать поблизости.

Но иногда она не спешит вернуться к яйцам или птенцам. Вираж следует за виражом, круги становятся шире. Прогулочный полет нравится ей настолько, что она не обращает внимания на пролетающих рядом грачей, которых нет-нет да и пугнет стремительным броском самец, чтобы выбирали дорогу стороной. Парит она до тех пор, пока, наверное, лунь не решает: «Довольно!», – и легкими бросками сверху вынуждает ее опуститься на гнездо, после чего снова улетает на охоту.

Дневное времяпрепровождение взрослого луня – полет, охотничий, патрульный, прогулочный, игровой. И если птица опустилась на землю, куст, копну, это вовсе не означает, что ей хочется отдохнуть. Да и вид стоящего на земле луня какой-то растерянно-недоумевающий: переберет клювом несколько перышек, а чем заняться еще, не знает. Не удавалось мне видеть самцов, уделяющих туалету специальное время. Похоже, что это делает за них в полете ветер. Ни разу не находил я их линных перьев. А один из самцов несколько дней летал с надломленным маховым пером, пока не догадался выдернуть его. Самки начинают линять, как только садятся на яйца.

Луни не гонщики и никогда не ловят летящую добычу. Чаще всего их можно видеть в поисковом, бреющем полете, когда они, почти не взмахивая крыльями, медленно плавают над травяными волнами, высматривая подходящую жертву. В безветрие полет лугового луня настолько медлен, что на небольшой дистанции с ним может состязаться нетренированный бегун. Любая другая птица при такой ничтожной скорости полета упадет, а лунь летит свободно и спокойно, готовый в любой миг схватить юркую полевку.

Особое настроение седым птицам создает свежий степной ветер, и даже семейные заботы не удерживают самцов от свободного полета и воздушных игр в одиночку. А в праздные дни после своего возвращения на родину они почти все время отдают выходу долго сдерживаемой удали. Едва утреннее солнце немного обогреет весеннюю степь, рождая над ней полупрозрачные облака, появляются в чистом воздухе луни. В струях тугого ветра птицы за шесть-семь витков набирают стометровую высоту и зигзагами пикируют вниз, негромко, как от восторга, вскрикивая: «кьек, ...кьее-кьек». На каждом повороте луни круто ложатся набок, а почти у самой земли останавливают свободное падение и снова уходят вверх, немного сваливая под ветер. Поднявшись до пухлого облака, они подхватываются вихрями и взлетают на них еще выше, и с теми же кликами снова несутся вниз, к тому месту, с которого начинали подъем. И вот что интересно: скорость пикирования огромна, но падение беззвучно.

С прилетом самок захватывающие дух высотные полеты самцов прекращаются, и воздушные игры становятся семейными. Видимо, у самки нет той отчаянной смелости, с которой носится самец, и пара несколько дней неторопливо летает над гнездовым участком, не поднимаясь высоко, не делая в воздухе никаких сложных фигур. Самка, летая рядом со своим избранником, сильно проигрывает в легкости и изяществе. Иногда птицы разлетаются, и самец может сделать несколько виражей с самкой соседа, а его самка в это время кружит с другим партнером. Пары от этого не распадаются. Круг-другой с соседом или соседкой по колонии никогда не вызывает видимого неудовольствия, и смена партнеров случается довольно часто.

У самок быстро пропадает желание к совместным полетам. Еще до того, как будет снесено первое яйцо, каждая большую часть времени проводит на гнезде. Кормить ее в это время не обременительно, и у самца почти весь день свободен для полетов. Но он не улетает далеко: все самые сложные, каскадные фигуры своего полета он выполняет только над гнездом, и зрителем вершины его искусства бывает только самка.

В штиль, в безветрие полет луня как-то не ладится. Чтобы набрать хорошую высоту, нужно долго махать крыльями: не так просто одолеть триста-четыреста метров подъема. Ветер же хотя и сносит самца немного в сторону, но поднимает его до самых облаков, и ему почти не приходится затрачивать собственных усилий. Падение или пикирование происходит с нарастанием скорости, наверное, метров до шестидесяти-семидесяти в секунду. С частым «ки-ки-ки...» птица неудержимо приближается к земле и вдруг на высоте человеческого роста, коротко вскрикнув, круто взмывает снова вверх, как бы намереваясь сделать мертвую петлю. Но вместо этого, не опрокидываясь спиной вниз, лунь совершает поворот вокруг оси на сто восемьдесят градусов, входит в новое короткое пике и замыкает малую петлю тем же маневром. Затем по инерции, едва не касаясь полуразвернутыми крыльями верхушек цветущих трав, делает еще петлю поменьше.

Такой номер повторяется еще раз, после чего лунь или уходит в высотный полет, или отправляется на охоту, или делает круг над гнездами соседей, словно проведывая их поутру. Это почему-то вызывает недовольство самцов, и они, вереща, по очереди отгоняют визитера, хотя через несколько минут сами поступят так же.

Не только во время насиживания, но и в первые дни жизни птенцов продолжают самцы эти полеты-игры, но вскоре забота о быстро растущих лунятах заслоняет все развлечения, и лунь-отец уже только охотится: в штиль, при любом ветре, в дождь и полуденный зной, на утренней заре и даже после заката. Лунь – птица долгого дня. А нередко бывает так, что его охотничьи угодья оказываются общими с болотной или ушастой совой. Ночным хищникам, у которых птенцы появляются раньше, чем у луговых луней, коротких майских и июньских ночей маловато для того, чтобы накормить изголодавшийся за день выводок, и они начинают охоту еще при солнце. Ушастая сова остерегается отлетать от деревьев, на которых свистят совята, а болотная, пренебрегая риском быть атакованной дневными птицами, смело отправляется в облет открытого пространства. И на закате, когда багровым огнем полыхает поле заколосившейся ржи, не видя друг друга, сближаются дневной и ночной пернатые мышеловы. Оба внимательно смотрят вниз, полет обоих беззвучен, но для совиного слуха взмахи крыльев луня, наверное, все-таки различимы, ибо на каком-то расстоянии от него она резко меняет направление и бросается на соседа. Лунь никогда не оказывает сопротивления, в драку не ввязывается и, словно понимая предупреждение как намек: хватит, мол, твоим весь день был, улетает.

В мышиные годы луговой лунь редко ловит и носит самке и детям ящериц, птенцов, кузнечиков и лягушек. Но когда становятся редкостью полевки и мыши, он несет к гнезду все, что удается найти за почти восемнадцать часов беспрерывной охоты. Он прекрасно запоминает место, где осталась возможная или верная добыча. Найдя гнездо полевого конька, жаворонка, просянки, лунь никогда не берет из него всех птенцов сразу, хотя мог бы зажать в лапе выводок вместе с гнездом. Он уносит одного, потом – другого, потом – третьего, пока не перетаскает всех. И каждый раз летит прямо к гнезду, не тратя ни минуты на повторный поиск. Удивительна способность луня отыскивать повторно гнездо жаворонка на однообразно-ровном клеверище, на поле пшеницы, где колосок к колоску, на желто-зеленом лугу, где ни кустика, ни прутика заметного. Всюду травинка к травинке, цветок к цветку, а лунь и за полтора километра направляется точно к тому месту, где лежат беспомощные птенцы. Куропаточьи, фазаньи, перепелиные и коростелиные выводки на месте не сидят, они постоянно на ногах, и лунь, поймав одного поршка, должен потом отыскивать остальных заново, но повторный поиск не приносит удачи, потому что напуганные родители уводят уцелевших куда-нибудь в надежное место.

Основная обязанность семейного самца – кормить семью, и справляется он с этой обязанностью превосходно. Самец кормит свою самку со дня ее прилета. Во время строительства гнезда, насиживания и опеки птенцов он начинает носить добычу через двадцать-тридцать минут после восхода солнца. Самую первую жертву съедает часто сам, потому что бывает так: у наседки еще нет аппетита, а может быть и свежесть раннего утра предостерегает ее, чтобы не оставляла яйца или птенцов, и она не взлетает на приглашение к завтраку. Сделав несколько виражей над гнездом, охотник улетает и, опустившись на открытом месте, стоит, положив добычу на землю, полчаса, час, потом снова летит к гнезду, вызывая самку нежным, негромким квохтаньем: «кек-кек-кек-керр». Если она отказывается и от второго приглашения, он улетает и в одиночестве съедает окоченевшего мышонка.

Обычно самец передает добычу самке на лету из лап в лапы. Позвав самку с гнезда, самец, как будто оробев, улетает от нее, но летит как-то нерешительно. Самка сильными взмахами крыльев догоняет его, и обе птицы едва не сталкиваются в воздухе, но, не уронив ни перышка, тут же разлетаются в стороны. Светлая птица облегченно, хоть и не тяжела была ноша, взмывает вверх, темная летит на утоптанную сурчину, на плешину от пастушеского костра или на тропинку, где, не мешкая, съедает приношение.

Самка узнает о приближении своего самца с добычей по его призывному квохтанью, не путая его с голосами соседей, несущих добычу к своим гнездам. Я довольно быстро стал узнавать по внешности самцов и самок из четырех пар, но ни разу не мог различить их по голосу. У меня было очень удачное место наблюдения: в центре колонии рос раскидистый куст черноклена. Под ним, как под зеленым шатром, можно было стоять во весь рост и оставаться невидимым и со стороны, и сверху, но сквозь просветы между листьями было видно все. Не раз на верхних ветках куста куковала кукушка, пели чечевица и славки, но никто из них не видел человека, который мог дотянуться до их хвостов рукой. Сначала я приходил сюда или затемно, или когда поблизости не было летающих луней, чтобы не поднимать напрасной тревоги. Но потом выяснилось, что можно приходить, когда угодно. Как только птицы теряли меня из виду, они быстро успокаивались: самки опускались на гнезда, самцы улетали на охоту или предавались играм. Прилетая с добычей, они спокойно квохтали, вызывая самок. Все квохтали как будто одинаково, но ни разу ни одна из четырех самок не ошиблась и не взлетела на голос соседа. И каждый самец прекрасно знает голос своей самки. Его не может обмануть даже такой искусный пересмешник, как тростянка. Эта камышевка, поселившись около луней, непременно включала в свой репертуар писк самки, которым та выражала какую-то просьбу или требование, обращенное к самцу. Но ни разу лунь не отреагировал на этот писк в безупречном на мой слух произношении пересмешника.