Текст книги "Перо ковыля"

Автор книги: Леонид Семаго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Вяхирь

Сентябрь долго берег летнее тепло, пока одна из последних его ночей не дохнула со звездного неба острым холодком, и утром комковатая пахота свежей, едва подсохшей зяби засверкала мелкими искорками первого инея и трепетным блеском паутины. Днем снова было тепло, снова плыли над землей легкие облака, но перелом в погоде уже чувствовался во всем. Больше не расцветали по вечерам пышные кусты дурмана, ярче пылали в придорожных лесополосах клены, на пустырях и в садах убавилось пестрокрылых бабочек, заторопились перелетные птицы, гуще сбиваясь в стаи. Но сам перелет не так заметен, потому что ночами летит большинство пернатых путешественников.

Медленно ползут по бескрайним полям легкие тени пухлых облаков, черные на свежей пахоте, темно-зеленые – на низенькой озими. Среди черных и зеленых пятен одно голубовато-сизого цвета, и движется оно не вместе со всеми, а как-то наискосок, навстречу слабенькому ветерку, то распадаясь на части, то сливаясь воедино. На несколько минут его границы становятся отчетливыми, потом расплываются снова. Внезапно голубая тень отрывается от земли, свивается в огромный клуб, набирает высоту и, растягиваясь в неровную ленту, превращается в птичью стаю. Сотни птиц, похожих полетом на голубей, голубиного роста, с ярко-белыми пятнами на крыльях, уносятся за горизонт, на другие поля. Это вяхири, или витютни, самые крупные лесные голуби Европы.

Живут вяхири в лесу, но кормятся в поле. В лесу слышны их голоса, но на глаза птицы попадаются в поле или над полем, над степью.

Гнездо вяхиря – это простой, но толстый и прочный помост для двух яиц, сложенный из сухих, тонких прутиков на основаниях боковых ветвей, отходящих от ствола почти горизонтально. Толстый ствол – надежная защита насиживающей птицы сбоку.

Лучшие деревья для устройства гнезд – у опушки леса, где достаточно бокового света. А чуть глубже, под тесно сомкнутыми высокими кронами, даже в солнечный полдень сплошная тень, и тонкие нижние ветви деревьев отваливаются довольно быстро, а в вышине, где много ветра, вяхирь не любит строиться. Поэтому в лесостепной и степной зонах нагорные высокоствольные дубравы по крутым речным правобережьям не изобилуют вяхирями: в них ни дуб, ни породы его свиты неудобны для устройства гнезд. Густые пойменные ольшаники и осинники на равнинах тоже не лучшие места для их гнездования. Степное полезащитное лесоразведение создало для этих голубей дополнительное жизненное пространство. Сотни тысяч километров опушек среди полей, где прежде не было ни деревца и вяхири останавливались лишь пролетом, стали для них местом обитания.

Как все голуби, вяхирь – вегетарианец. Родители вскармливают птенцов «молочком», сами питаются семенами, почками, зеленью, ягодами. Поэтому сыт этот голубь всегда и везде, не имея среди птиц серьезных конкурентов по питанию. Любит желуди, и осенью, не дожидаясь, когда застучит в лесах желудевый град, рвет их прямо с веток, а позднее собирает под дубами. И весной его еще кормит этот урожай. Желуди с подмороженными ростками лежат целехонькие на земле до середины лета. Весной роняют семена сосна и ель, весной созревают семена вязов, у которых не бывает неурожаев. Семена осины, тополей – тоже корм. Пасутся вяхири на всходах, пока они еще не стали травой, ощипывая сочные семядоли. Особенно любят гречиху и долго летают на ее посевы. Стая проголодавшихся птиц может в несколько минут ощипать плантацию ранней капусты, оставив от растений тоненькие кочерыжки. Единственное, что может лишить вяхирей корма, – это стихия: сильный снегопад или могучая ожеледь, покрывающая землю, ветви, травы толстым слоем крепкого льда. Но тогда птицы, не мешкая, покидают район бедствия и улетают в поисках кормного места за сотни километров. Собираясь в огромные кочевые стаи, вяхири сами могут становиться настоящим бедствием, как было, например, в начале 1982 года на черноморском побережье Кавказа, когда спустившиеся с гор, из буковых лесов, вяхири напали на поля.

Птенцам, пока они в гнезде, родители ничего не приносят в клюве, а кормят их сначала густым зобным «молочком», а потом мягкой молочной «кашей» из зоба. Прилетев к гнезду, самец или самка не сразу, как прочие птицы, начинают кормить детей, а долго сидят возле гнезда, воркуют тихонько, словно рассказывая им сказку, и «варят кашку» с полчаса или дольше. Потом птица перепархивает на гнездовый помост, приседает или ложится перед птенцами, а они оба, один – справа, один – слева, засунув свои мягковатые клювы в материнский или отцовский рот, не отрываясь ни на миг, чтобы передохнуть, высасывают все до капли. На глазах пустеет и опадает зоб взрослой птицы и наполняются зобы птенцов. И хотя кормежки эти редки, но зато быстры и сытны, и растут на них молодые, как на дрожжах. В месячном возрасте они уже птицы, которым не нужно гнездо, вскоре могут обходиться и без родителей, занятых уже заботами о втором выводке.

В стае, на кормежке, вяхирь молчалив. Но в пору гнездования по утрам и на вечерних зорях раздаются с семейных участков глуховатые завывания. Так гудит, стоя на ветке любимого дерева, вяхирь-самец. Не воркует, а именно гудит, не открывая клюва. Это гудение относится к тем негромким звукам природы, которые без помех одинаково хорошо слышны и на близком расстоянии, и на далеком, как трели золотистых щурок: что за двадцать шагов, что за двести. Простенький мотив: «гу-гру-у-гугу», с ударением на втором слоге. Он может быть повторен и дважды, и четыре или пять раз, но вся «песня» обязательно заканчивается той же нотой, которой начиналась, и поэтому всякий раз кажется внезапно оборванной, словно начинала птица еще одну фразу, да смолкла на полуслове, напуганная чем-то.

Взрослый вяхирь – одна из самых осторожных птиц. Его поза и особенно взгляд выражают постоянную настороженность. Он и для пения всегда выбирает место, где обзор лучше: на сухой макушке дерева, на проводе. И его круговой токовый полет совершается больше для того, чтобы увидеть то, чего не разглядеть с места. В этом полете нет ничего необычного или интересного. Но изредка в дни самого усердного токования можно полюбоваться особым полетом вяхиря, когда он, словно уверенный, что за ним никто не подсматривает, перелетает открытое пространство между двумя перелесками или лесополосами: летящая птица удивительно напоминает смелого пловца, скользящего по невысоким и редким волнам. Оборвав гудение, голубь набирает скорость, по-особому ставя крылья и хвост и вскидывая голову, как бы встречая невидимую набегающую волну, на гребне которой он поднимается выше. Затем снова несколько взмахов для разгона на плавном снижении и – снова грудью на волну. Но заметив хотя бы в отдалении человека, вяхирь тут же переходит на обычный полет и быстро уносится за пределы видимости, будто смутившись тем, что застали его за каким-то детским занятием.

Молодняк, обретая самостоятельность, проявляет врожденную осторожность даже там, где на вяхирей не охотятся. На открытом месте к птице-одиночке, а тем более к паре птиц или стае, не подойти так близко, чтобы можно было рассмотреть рисунок оперения. Насиживающая птица терпит близость человека, пока не увидит обращенный в ее сторону взгляд. Не на нее, а только в ее сторону. Сорвавшись с гнезда, она стремительно уносится прочь, долго не возвращается и в другой раз уже не подпустит человека и на небольшое расстояние, а улетит заблаговременно.

Зато от пернатых врагов пара защищает яйца и птенцов, как может. Если около их гнезда появляется ворона или сорока, обе взрослые птицы, как по тревоге, оказываются тут же, и бывает достаточно лишь одного их решительного вида, чтобы разорительница чужих гнезд убралась подобру-поздорову. Нападать на птенцов в присутствии родителей – значит рисковать получить сильный и резкий удар твердым крылом. Подросшие птенцы, оставленные без присмотра, пугают врага, сильно размахивая еще не как следует оперенными крыльями. И помогает.

Когда смотришь на летящего вяхиря, видно, что это сильная, неутомимая, хотя и тяжеловатая, быстрая птица (среди голубей нет тихолетов), для которой нет непреодолимых расстояний. Когда же в отдалении видна тысячекрылая стая, направляющаяся к месту ночевки, кажется, что все в ней безмерно устали за день, и каждому хочется одного: лишь бы долететь до ближайшего безопасного лесочка. Движение большой стаи и расстояние скрадывают настоящую скорость полета отдельных птиц, не знающих усталости.

Вяхирь – стайная, но не колониальная, птица, верная месту: постоянны гнездовые участки пар, постоянны места ночевок стай. Как только начинает собираться летняя стая из молодняка первого выводка и немногих взрослых птиц, она каждый вечер прилетает в одно и то же глуховатое лесное урочище. Птицы, уверенные в своей безопасности, гудят так, что в тихую погоду слышно их далеко окрест. К осени, когда вяхири начинают менять подносившийся наряд, все пространство под деревьями, где они ночуют, покрывается сизоватыми перьями.

Улетают вяхири, не дожидаясь предзимья. Но некоторые пары остаются зимовать в малоснежные зимы, словно угадывая наперед, какими они будут, и доживают до весны, кормясь по обочинам, степным выдувам, окраинам сел и городов.

Пустельга

Еще до первого ночного заморозка успели скосить кукурузу с большого придорожного поля, и прежде, чем перепахать землю под урожай будущего года, выгнали сюда скотину, чтобы подобрали коровы листья, обрубки початков, кое-какие сорняки повыщипали. Медленно бредет никем не подгоняемое стадо, реют над ним, мелькают у коровьих морд, носятся взад и вперед, сверкая вороненым пером, сотни касаток. Последнее стадо. Последняя стая. Вспугивают коровы мух, мелких жучишек, а ласточки тут же схватывают легкую добычу, которая не желала взлететь сама. Чуть повыше касаток летает над полем еще одна птица. Она тоже охотится, но, наоборот, держится от коров в стороне, чтобы те не вспугнули ее добычу.

Пролетев немного, птица поворачивает навстречу ветру и останавливается в воздухе, свесив развернутый хвост и трепеща острыми крыльями. Когда ветер становится сильнее, она зависает на месте, едва заметно подправляя свое положение движением полетных перьев – словно ложится на воздушный поток, держа крылья и хвост таким образом, что подъемная сила становится равной силе тяжести.

По этой манере высматривать на земле жертву безошибочно узнается маленький сокол степных перелесков, высоких обрывов, окраин больших городов, деревенек с обветшавшими, древними церквушками – пустельга. Ловит она и жуков, и кобылок, но больше любит живущую по норам четвероногую мелюзгу из неистребимого племени грызунов. Остановившись в воздухе, птица внимательно осматривает поверхность земли. Не приметив никого, отлетает по ветру на другое место, потом дальше и дальше, пока не окажется в ее когтях замешкавшаяся полевка, сусленок, ящерица или жук.

Схватив в лапы полевку, пустельга несет ее к шеренге телеграфных столбов, где, усевшись на перекладине, неторопливо съедает добычу, чистит клюв и подремывает, распушив перо и перекрестив за спиной концы крыльев. Потом взлетает и скрывается за лесной полосой в том направлении, куда летят в эту пору почти все перелетные птицы. Могла бы и на зиму остаться: одета тепло, холодов не страшится, но снег скрывает от нее привычную наземную добычу, а за птицами она гоняться не мастер. Остается иногда, в «мышиные» годы, когда есть возможность ловить неосторожных зверьков на снегу.

Этот маленький сокол такой же охотник-мышелов, как и сова. Одинакова их добыча, хотя сова не берет дань с сусличьего племени, а пустельга не ловит тех, кто выходит из норок ночью. Часто гнездятся бок о бок, охотятся на одних и тех же полях, но в разное время суток. И охотничий прием у пустельги такой же, как у совы, – быстрый бросок сверху, но не погоня. Потому и летает невысоко, чтобы не упустить замеченную жертву.

У опытных птиц промахи редки, но быстрая, проворная добыча уходит и от них. Однажды я видел, как ушел от пустельги в открытой степи большой тушканчик. Выскочив из разрушенной плугом норки, ошеломленный зверек сделал два или три неуверенных прыжка, оглядываясь, куда бы поскорее спрятаться от яркого солнца. Но его уже успела заметить летевшая за трактором пустельга, и казалось, что жить ему осталось секунды, что даже длинные ноги не спасут растерянного беднягу от быстрокрылого врага. Однако он проскакал по степи не менее километра, изменяя направление именно в тот миг, когда когтистые лапы едва не касались его спины, и влетел пулей в чью-то норку, оставив пустельгу ни с чем.

Пустельга никогда не торопится съесть добычу, как бы голодна ни была. Сусликов она разделывает так аккуратно, что остается от них почти целая вывернутая и отмездренная шкурка с крупными косточками ног на ней. Мелкие птицы попадают пустельге в когти так редко, что охоту на них можно считать случайной и не ставить ей в вину. У одной пары на двести семьдесят мышей, хомячков и полевок, тридцать три ящерицы и полсотни хлебных жуков-кузек, пойманных для себя и птенцов, пришлось всего-навсего четыре птицы. Наверное, поэтому так безбоязненно относятся к пустельге мелкие пичуги, без волнений перенося ее присутствие даже вблизи собственного гнезда. В конце лета сокола можно видеть в самой гуще предотлетной стаи воронков, отдыхающих в полдень на карнизе или проводах. Однако когда пустельга появляется среди стрижей, те стремятся подняться выше, словно избегая даже ничтожного риска. Как настоящему охотнику, ей чуждо убийство ради убийства, и во взгляде ее спокойных черных глаз нет ни свирепости хищника, ни надменности сильного.

Пустельга не строит гнезд, и поэтому не всегда в хороших охотничьих угодьях удается паре найти место, где положить яйца и вывести птенцов. На береговых обрывах годятся для этого небольшие пещерки, в стенах зданий – балочные ниши и вентиляционные ходы, в старых парках и перелесках – широкие дупла двухсотлетних лип и тополей. А на равнинах лесостепи пустельгу обеспечивают временным жильем только сороки и грачи. В лесополосах под Эртилем, созданных в одном из самых безлесных уголков Черноземья, более пятидесяти лет не было ни грачей, ни сорок, и пустельга ненадолго останавливалась здесь только на осеннем пролете. Когда же тут осела первая пара сорок, весной следующего года их гнездо было занято соколиной семьей. Прилетев на место, едва сошел с полей снег, пустельги завладели сорочьей постройкой и несколько дней охраняли ее, неотлучно по очереди сидя вблизи, чтобы ни сороки, ни кто другой не захватили.

Пустельги и в грачиных колониях нередко появляются одновременно с передовыми грачами, пока еще не все уцелевшие за зиму гнезда заняты хозяевами. В грачевниках судьба выводка не подвергается той опасности, которая обычна, если соколки селятся на отшибе. Грачи в их гнезда не заглядывают, а вороны и сороки опасаются появляться поблизости, пока не поднимется на крыло шумливый грачиный молодняк. В другом же месте не так уж редко сороки, собравшись до десятка, сдергивают насиживающую пустельгу с яиц и растаскивают их у нее на глазах. Иногда и пустельга, не ради мести, конечно, ловит на корм своим птенцам короткохвостых сорочат-слетков.

Пустельга, пожалуй, единственная из хищных птиц, которая легко приживается даже в городах. Особого внимания она к себе не привлекает, улетая охотиться за городскую черту: на открытые поля, луга или еще не застроенные пустыри. Поднявшись на крыло, молодые долго в семье не живут. Пройдя короткую школу обучения охоте, они расстаются с родителями и друг с другом. Этот соколок – охотник-одиночка.

Осенью пустельге на большой высоте делать нечего, ее пролетный путь – это и охотничья дорога. Но зато весной, когда птицей овладевает иное настроение, она не может жить без высоты. Не рядом, а чуть поодаль друг от друга самец и самка входят в восходящий ток нагретого над сухим склоном воздуха, и, ни разу не взмахнув крыльями, по крутой спирали уходят под самое облачко, заслонившее солнце. Там птицы, едва различимые снизу, как маленькие ласточки, подлетают друг к другу и стремительно скользят к горизонту или, наоборот, подтянув крылья к корпусу, наращивают скорость до предела – до свободного падения. Сокол есть сокол и свободный полет – его стихия.

Рыжий отшельник

Опустело свекловичное поле. Вывезли с него сладкий урожай, но из-за бесконечных осенних дождей и ранних морозов не успели перепахать под зиму. Ноябрьские ночи по-зимнему долги, и даже слабенький морозец успевает выжать из черных земляных комьев густой иней: к утру словно седеет поле. А сегодня предрассветная метель чуть припудрила землю, и стали заметнее низенькие кучки слежавшейся ботвы. Одну разворошила лиса, почуяв в ней гнездо полевки. Съела и саму хозяйку, и всех ее детенышей. Утром к свежему пятну свернула ворона, потеребила остатки гнезда, поковырялась в свекольных листьях и полетела догонять своих. Пусто поле. Под землей скрыта жизнь его обитателей.

Сухой ветер разметает пушистый снежок, и кое-где среди черно-белых комьев и глыб проявляются рыжеватые пятна мелко искрошенной глины, словно кто-то выбросил ее из-под земли. От середины выброса, от едва заметного углубления в нем ведут в разные стороны две узкие дорожки. Но нигде не видно никакого входа-выхода. На работу слепыша это непохоже, потому что поблизости не видно других выбросов, и глина поднята с глубины не меньше метра, из-под мощного слоя рассыпчатого чернозема.

Пока я гадаю, кто отсиживается в запечатанном подземелье, грунт посередине низенького холмика начинает шевелиться, потом проваливается вниз, и из довольно широкой дыры высовывается припорошенная глиняной крошкой усатая мордочка рослого хомяка. Опираясь коротенькими передними лапками на край дыры, зверек наполовину вылезает из норы и осматривается по сторонам, поставив торчком широкие, округлые уши, рыжие, с узкой черной каймой по краю. Кажется, что он напряженно прислушивается к шелесту одинокой травинки или шороху снежинок, не решаясь вылезти полностью.

– «Зачем вылез, хомяк?» – спросил я вполголоса. Но хотя между нами меньше шага, зверек даже не вздрогнул от этих звуков. Не обернулся он и на свист, на хлопок в ладоши, не повел ушами и на повторный вопрос погромче. Можно подумать, что глух хомяк от рождения или оглох от тишины в своем заточении, коль не проявил ни испуга, ни удивления или любопытства. А может быть, застыл он от изумления, озадаченный изменением обстановки, впервые в жизни увидев снег.

К занятому едой зверьку можно подойти вплотную. Можно, не делая резких движений, пощекотать ему пузечко соломиной, но он не оставит своего занятия, пока до отказа не набьет защечные мешки, и лишь потом без особой поспешности засеменит к норе. Бежит, будто ползет: передних лапок не видно, и только мелькание пяток выдает, что есть задние. Не от страха прижимается к земле бегущий хомяк, а просто коротконог он, как любой житель тесных подземелий.

Скорее всего, и слух, и зрение у хомяка нормальные, и сам он не из робкого десятка, а все дело в какой-то непонятной самонадеянности или отчаянной смелости. Если преградить дорогу бегущему к норе хомяку, он, не ввязываясь в драку и не теряя спокойствия, постарается обойти препятствие. Если это не удается, зверек становится в боксерскую стойку, прикрыв широкую грудь маленькими лапками. А грудь у него черного цвета. И не просто черного, а угольно-черного. Наверное, это производит ошеломляющее впечатление или по крайней мере озадачивает того, кто хотел остановить хомяка. Уж очень неожиданно получается: только что навстречу бежал низенький рыжевато-серый зверек с ярко-рыжей маской и белыми толстыми щеками и вдруг, поднявшись столбиком, стал втрое выше ростом и показал такую пугающую черноту, которая видна, наверное, даже ночью. Как предупредил: не то еще будет, если не пропустишь. Да и поза его при этом выражает решимость драться до последнего. Водяная крыса при такой встрече, кажется, дышать перестает от страха.

Хомяк открыл нору не ради свежего воздуха. Даже не оглядевшись, как следует, он вылез и, пробежав по одной из своих дорожек, засеменил по глубокому колесному следу к обгрызанному корню сахарной свеклы и захрустел, быстро откусывая от него кусок за куском. Упираясь передними лапками в промороженный корень, он торопливо запихивал свеклу за щеки, и его голова и шея постепенно раздувались сначала с одной стороны, потом – с другой. Когда хомяк побежал домой, он еще и в зубах нес кусок корня, которому уже не было места в защечных мешках. С этакой ношей он с явным усилием, дрыгая коротенькими лапками, едва затиснулся в собственную нору. Там, внизу вытолкал все кусочки из-за щек, снова вылез наружу и побежал уже в другую сторону.

На этот раз он возвратился с мешками, набитыми просом и подсолнечными семечками, быстренько опорожнил их внизу и, поднявшись к выходу в третий раз, стал забивать нору и от холода, и от непрошенных гостей. Сыпучая глиняная крошка не держалась в отвесном лазе, но хомяк быстро подгребал ее передними лапками и утрамбовывал задом. Не прошло и минуты, как из глины торчал лишь кончик коротенького хвостика, потом исчез и он, а на месте входа едва обозначался кружок свежей глины.

В том месте, откуда хомяк принес просо и семечки, приглядываясь к его следочкам, удалось отыскать совершенно вертикальную, как колодец, как весенняя нора суслика, еще одну нору, нору-склад. Здесь хомяк хранил зимний запас зерна, сюда наведывался, когда подъедал принесенное, а голод не давал спать даже в теплом гнезде.

До этой встречи я был уверен, что у хомяка одна нора, в которой и гнездо, и склад, и помещения другого назначения, что сидит он в той норе безвылазно до самой весны, не заботясь ни о чем: проснулся, перекусил и снова спи. Но хранить под землей полугодовой запас зерна можно только при хорошей вентиляции, иначе заплесневеет оно и сгниет еще до наступления зимы, до того, как остынет земля. А постоянная вентиляция – это днем и ночью открытый ход, которым может воспользоваться первый враг хомяка – хорек. Значит, склад надо строить в стороне от жилья, чтобы собственную жизнь не подвергать постоянной опасности. Как-то умеет хомяк и предупредить вторжение возможных нахлебников, может быть, застав в кладовой мышь или полевку, поступает с ними, как хищник. Поэтому, наверное, и не было около норы-склада даже мышиного следочка, хотя по всему полю их хватало.

Нора хомяка как подземная крепость. Лисице ее не раскопать. Хорьку, если вход забит, тоже не добраться до хозяина, потому что нора уходит вниз отвесно. Плуг пройдет через нее – тоже не страшно. До жилых покоев, до гнезда он не достанет, а хомяк, чтобы выйти наверх, растолкает землю по отноркам и, сделав новый ход, выбросит лишнюю наружу.

Массивный, коротконогий и короткохвостый хомяк выглядит неповоротливым, но его не за что ухватить, не рискуя быть укушенным. Кожа на нем, как свободный мешок, и поэтому где его ни схвати, все равно извернется и цапнет зубами. А зубы крепки и остры. Остры настолько, что в момент укуса почти не ощущается боль. Но зубы нужны еще и для строительства. Маленькими хомячьими лапками не выкопать в плотном грунте ни норы для гнезда, ни вместительной кладовой, и проделывает зверек длинные ходы в черноземе и глине крепкими зубами, как слепыш.

Рано покидает хомяк материнскую нору и роет себе в сторонке собственную, становясь самостоятельным хозяином. Ему запас еще нужнее, чем взрослым: на нем не только перезимовать надо, но еще и подрасти к весне. И он в своем подземелье будет есть и спать, делать кое-что по благоустройству жилья. Пусть темно, но в норе должно быть чисто, поэтому надо забивать отнорки и тупички временного пользования, а вместо них рыть новые. Кончится запас в маленькой кладовой – сходит за ним в главный склад. Откроет нору и подснежным туннелем добежит до него, наберет там проса, семечек, других семян и – снова домой. Так что и зимой хватает забот рыжему отшельнику.

Если невозможно бывает собрать достаточный запас на все зимнее сидение, хомяки, которые живут вокруг сел и хуторов, без особых затруднений пробираются в погреба и ямы, где хранится картошка и другой овощной припас с огородов. Подкопавшись снизу под груду картофеля, зверек считает весь ворох своим, ест по аппетиту. Обнаруживается новый «хозяин» обычно весной, когда подходит время посадки. Нарытая земля, широкий вход в нору выдают хомяка, хотя его следы обычно принимают за крысиные. Часть вины за небольшой убыток все же можно снять с хомяка хотя бы потому, что он всегда один, что никогда не заходят в занятые им погреба крысы, почти никогда не живущие в одиночку.

Пойманный в одном из погребов хомяк вел себя так, будто понимал, что идет на риск, был готов принять возмездие и не терял присутствия духа. Он не метался в панике по клетке, а спокойно обследовал все уголки, нельзя ли где вылезти, на зуб попробовал, не проявляя решимости вырваться во что бы то ни стало. С аппетитом ел все, что давали, спокойно и крепко спал, как бы набираясь сил, и все-таки нашел слабое место. Однако, вырвавшись на свободу, выкопал нору рядом с клеткой и наведывался в нее ночами за кормом. Впрочем, так спокойно, с достоинством ведет себя любой хомяк, попавший в неволю.

Скоро завалит, заметет поле снегом. Ворон пролетит над ним и не опустится. Ни следа на белой, слепящей пелене, но под ней жизнь не замерла, не остановилась, а только стала невидимой.