Текст книги "Перо ковыля"

Автор книги: Леонид Семаго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Полей поднебесный певец

Какие пернатые были всегда самыми верными и самыми привычными спутниками нашей весны? Грач, скворец, кряква, полевой жаворонок. Но вот уже сколько зим видим мы грачей на улицах и окраинах городов и сел. Перестали удивлять нас ночные концерты скворцов под открытым небом чуть ли не при тридцатиградусном морозе. И тысячи крякв не хотят улетать на зиму с Дона и Воронежа, где свободной воды и корма всегда хватит на всех, кто пожелает остаться.

Полевой жаворонок – вот кто не изменил весне и всегда возвращается на родину вместе с ней. В лесу уже звенят синицы, барабанят дятлы, восторженно орут сойки и скрипят, собираясь улетать, снегири, а над белым простором заснеженных полей – тишина и солнце. Но как только зачернеют по буграм и склонам проталины, раздается из белесо-голубой дымки негромкое жавороночье журчание: «чирр». Оно звучит пока не как бодрое приветствие, а как осторожный вопрос: нет ли кого из своих? Нет. Он первый.

Зимовал где-то недалеко, может быть, в причерноморских степях. Но там не пел, а здесь уже невозможно без песен, и птица короткой распевкой подтверждает свой прилет. Еще не в полный голос, еще без хорошей россыпи, но все равно это прекрасная, свежая песня пробуждения природы. В книге очерков о жизни русских птиц Дмитрий Кайгородов так пишет о первой песне полевого жаворонка:

«И вдруг все переменилось вокруг! Словно стали это и не те поля, и не те деревья, и не тот воздух: словно все это было несколько минут назад мертво, безжизненно, а теперь вдруг ожило, одухотворилось. Был будень, и вдруг стал праздник. На душе просветлело, на сердце повеселело, и бодро спешишь домой – легко несут ноги – спешишь поделиться с близкими сердцу радостною вестью: жаворонки прилетели!...»

Они еще не выбрали место, где будет гнездо, еще нет самок и многих соседей, поэтому и песня неполная, без стукотни и россыпи. К тому же еще не раз налетят с холодной стороны тяжелые, хмурые тучи, забелят поля чистым снегом, и те из жаворонков, которые увидят такое впервые, могут в растерянности повернуть назад. Но рано или поздно настанет день, когда ни одно облачко не заслонит солнце, и тогда чуть ли не с первых минут рассвета польются сверху бесконечные трели. В полях нет эха, и кажется, что ударяются переливы о зеркальную поверхность снеговых озер и отскакивают от нее снова вверх и в стороны. И с того дня до середины лета будут звенеть над полями и речными долинами чарующие напевы.

Полевой жаворонок может петь и на земле, на какой-нибудь кочке или бугорке, но старается этого не делать. Не соблазняют его ни телеграфные столбы, ни опоры высоковольтных линий, ни провода, которые любит его сородич, хохлатый жаворонок. За манеру полевого жаворонка петь в полете, на крыльях, англичане называют его небесным.

Круто взлетает он вверх, начиная песню с первыми взмахами крыльев, и почти отвесно, не залетая в воздушное пространство над участками соседей и не смолкая ни на секунду, поднимается метров на сто, а иногда и выше. Там, трепеща крыльями, повисает будто в невесомости, и никакому ветру не столкнуть его в сторону. Есть у нас кроме жаворонков еще несколько птиц, которые тоже могут петь на лету. Но их полет с песней длится несколько секунд, а потом певцы словно в изнеможении падают вниз, чтобы отдышаться. Слушая жаворонка и глядя на него снизу, думаешь, что поднялась птица на такую высоту не только для того, чтобы выразить свои чувства, но и отдохнуть с песней в воздушном просторе.

Нет, конечно, и он устает и почти камнем падает к земле, обрывая песню в нескольких сантиметрах от ее поверхности, и долго стоит, слушая, как поют над полем другие. Устанет и опустится сосед, отдохнув, поднимется снова он. Там, где жаворонков много, песни над полями звучат беспрерывно даже в неприветливую погоду. Строгой очередности, конечно, нет, потому что все равно никому не хватит терпения соблюдать какой-то порядок.

Среди сотен или тысяч соплеменников всегда найдется такой жаворонок, который что-нибудь делает не так, как остальные. С одним таким оригиналом я встретился на большой бросовой залежи, где когда-то была бахча, на которой не удавались ни арбузы, ни дыни. Степная трава уже выживала сорняки и разный бурьян, среди которого еще торчали палки от пугала для грачей, охочих до арбузной начинки.

Этот жаворонок по утрам, какая бы погода ни была, пел только стоя на кривой, как переломленная пополам дуга, палке. Стоять на палке ему было не очень удобно, и, поворачиваясь, он неловко балансировал крыльями, но песню не обрывал. А как пел! Это был один из лучших, если только не самый лучший певец в округе. Его соседи успевали отдохнуть от пения по три-четыре раза, а у него за это время не было ни единой паузы. Однако такие концерты он давал только по утрам, когда вокруг одобрительно крякали токующие стрепеты, а днем и под вечер, как и все, пел на крыльях.

Когда-то распевали жаворонки в бескрайних придонских степях, ковыльных, полынных, чабрецовых, где еще и сурки пересвистывались. Когда стали эти степи полями, птицам не стало хуже, наоборот, это избавило многих из них от врагов, уничтожающих яйца и птенцов. Но когда поднялись по полям защитные лесополосы, сильно пострадали жаворонки от своих земляков, грачей. Не поют ни весной, ни летом полевые жаворонки там, где крепнут грачиные державы. Не потому, что мешает неумолчный гвалт в тысячных грачевниках, а потому, что уничтожают грачи потомство поднебесных певцов, начиная с яиц, которые находят, бродя по молодым посевам и травам. В Каменной степи даже на заповедных залежах давно не живут ни жаворонки, ни перепелы, и на земле там гнездятся только луговые луни, к которым не подойдет ни один грач.

Поющий жаворонок поражает каким-то непонятным бесстрашием. Я не раз видел, как равнодушен жаворонок к взлетающим и садящимся самолетам, начиная от самых маленьких, Ан-2, до огромных, реактивных. Даже когда вихри от их двигателей срывали поющую птицу с места, она не прекращала пения, и по мере того как слух вновь начинал воспринимать звуки живого, первым сквозь затихающий рев моторов пробивался жавороночий напев, в котором все – и темп, и тон были те же, что и прежде, как будто рядом пронеслась не грохочущая громада, а на миг налетел легонький ветерок. Может быть, вырос этот жаворонок при таком громе, и дети его привыкнут к нему еще в скорлупе яйца, но скорее всего, не боится он ни грома небесного, ни огня земного.

Летом 1942 года на нашу колонну – ребят-детдомовцев, уходивших от фронта, налетело несколько «юнкерсов». С воем полетели на дорогу бомбы, но мы, уже повидавшие войну, побывавшие и под бомбежками, и под обстрелами, мигом рассыпались по сторонам дороги. Все лежали лицом к земле, невольно считая взрывы (знали уже, сколько и каких бомб может нести самолет), и когда грохнула последняя бомба, услышали в необыкновенной тишине поющего жаворонка. Он пел и до налета, но тогда никто не обращал на него внимания, а теперь ему поверили, что можно вставать, что улетели стервятники. Через несколько минут босоногая ватага смело пылила к переправе, а в небе до самого вечера пели жаворонки, будто и не было на земле никакой войны.

Поет жаворонок и тогда, когда совсем рядом на поле охотятся лунь, пустельга, кобчик, словно это его самые добрые соседи. Но есть у него один смертельный враг, от которого может спасти лишь высокая рожь, густая пшеница или другая трава. Это маленький сокол чеглок. Высоко поднимается поющий жаворонок, но еще выше парит невидимый нашему глазу чеглок. Наметив жертву, он с такой скоростью падает на нее сверху, почти сложив острые крылья, что жаворонок не успевает опередить его. Оборвав песню, он быстрее, чем камень, несется к спасительной земле, стараясь спрятаться между комьями пашни, но и чеглок достигает земли в тот же миг и никогда не промахивается. Попадают в его когти только поющие самцы. Самкам взлетать незачем, песен они не поют. Потеряв супруга, любая из них справляется с воспитанием выводка в одиночку.

Говорят, что и ночью поет полевой жаворонок, как юла, но мне ни разу не приходилось слышать его ночную песню даже там, где в июне и ночи настоящей не бывает. Однако верно то, что он первым встречает над полями солнце и последним провожает его вечером, смолкая только в лиловые сумерки. Вечерних певцов среди полевых жаворонков немного, и когда на гаснувшем небе зажигаются первые звезды, слышен один там, где утром и днем пели десять. Голос певца иногда доносится с такой высоты, на которую днем он не поднимается. Вот и кажется утром, что ночевал он где-то под звездами.

Когда приходится летней ночью ехать по полевой дороге на автомобиле или мотоцикле, кого только ни увидишь в лучах фар: то бегущую полевку, то сову болотную, сидящую с полевкой в когтях, то хоря, который сверкнет двумя огоньками в придорожной траве. Но чаще других встречаются полевые жаворонки. Свечой взлетают они чуть ли не из-под самых колес и мгновенно исчезают в темноте. Что они тут делали? Спали на открытом месте? Купались в теплой придорожной пыли? Или иные дела привели их на дорогу, где днем не видно ни одного?

Во всем остальном, кроме пения, жаворонок – чисто наземная птица. Он никогда не гоняется за летающими мошками, а собирает насекомых только с земли и травы. И гнездо у него на земле. Птенцы в нем не засиживаются и уходят, еще не умея летать. Окраска жавороночьего пера такая, что заметить его на земле даже среди свежей, но редкой травы непросто. Спит на земле, купается в пыли и никогда по своей воле не замочит перо водой. А когда заканчивается время песен, когда остаются позади все заботы по воспитанию второго выводка, жаворонок словно забывает о небе: внезапно вспугнутый, пролетит немного над самой землей и поскорее снова опустится на нее.

Осенью, до начала перелета (он бывает в конце сентября – начале октября), полевых жаворонков можно обнаружить лишь случайно, вспугнув из травы или с еще не запаханной стерни. Их предотлетные стайки большими не бывают и собираются по краям полей, по вершинкам безлесных балочек и пастбищ. Отсюда и улетают, высоко не поднимаясь и негромко перекликаясь друг с другом в полете. Похожи эти голоса на весенние, но обстановка не та, и даже над зелеными коврами озими они воспринимаются иначе: а не остался ли кто из своих случайно?

Кроме полевого, живут на верхнем Дону еще четыре жаворонка: домосед и подорожник – хохлатый, рослый, звонкоголосый пересмешник – степной, самый маленький из жаворонков, но довольно посредственный как певец – малый, и юла – лесной. Но их всех вместе взятых в несколько раз меньше, чем полевых.

Чибис

У двух весен могут быть похожие или даже одинаковые дни, но полностью ни одна не повторяет другую. То ее первый месяц только по календарю весенним называется, а сам ни шага против зимы не сделает, то он с первого до последнего дня солнечный, то по-осеннему дождливый, то не в меру ветреный, то тих, как бабье лето. А один во всем Черноземье выдался необыкновенно пасмурным. Все его ясные дни можно было пересчитать по пальцам одной руки. И ветра хорошего не было, чтобы разогнать серую пелену туч. Без солнца же и теплого ветра весна не весна: нет у нее ни веселых ручьев, ни настоящего перелета, чтобы птица валом валила. И как-то незаметно, словно поодиночке, собирались в грачевники грачи, как-то неуверенно окликали своих полевые жаворонки, невыразительно звучали песни первых скворцов. Медленно ширились проталины на озимых и паровых полях, медленно сырел и оседал снег по лесам и лощинам, медленно натекала вода на поголубевший лед Битюга. Для появления птичьих караванов не хватало солнца, попутного ветра и половодья. Густые туманы висели и над речными долинами, и над равниной.

Но вот наступило утро, когда, несмотря на пасмурную погоду, будто почувствовав ее близкую перемену, на опушке зазвенела желтогрудая овсянка. В отдалении, как эхо, повторила простой напев другая. А еще через полчаса овсянки пели везде: на полянах, по углам больших сеч, у дорог и кордонов Хреновского бора. И словно для того, чтобы эти звенящие звуки могли подняться повыше, над вздувшейся рекой, над посвежевшим лесом и черно-пегими полями открылось голубое оконце. За ним – другое, пошире, почище. И вот уже не тяжелые тучи, а легкие, светлые облака поплыли в ту сторону, куда отступала зима.

И рядом с плывущими облаками, как их попутчики, потянули на северо-восток многокилометровые нестройные грачиные колонны. А пониже грачей легким, порхающим полетом понеслись небольшие стайки франтоватых чибисов. Грач, конечно, еще долго будет оставаться весенней птицей, но большой грачиный прилет уже не производит впечатления, потому что примелькались за долгую зиму тысячи зимующих черных птиц. Чибисы же дарят радость возвращения настоящей весны. У них и полет какой-то радостный: будто немного пританцовывают в воздухе. Правда, смелые одиночки-разведчики появляются иногда у Битюга и в других местах, когда на белом покрове полей нет еще ни пятнышка темного, а русло реки угадывается только по рыбацким лункам да родниковым промоинам. Тогда они – самые ранние в Придонье из всех перелетных птиц.

Летят чибисы днем, тогда как другие кулики в основном путешественники ночные и встретить их стайки в полете засветло удается не чаще, чем сову в солнечный полдень. Летят не только над речными долинами и полями: иногда взгляд ловит их в городском небе, но мелькание широких крыльев слишком быстро исчезает за высокими громадами домов.

Чибисы – из тех куликов, которым не нужны ни болото, ни чистые песчаные берега. Они жители низкотравных лугов, где имеют хороший круговой обзор, не взлетая с земли. Чибисы охотнее гнездятся на почти голом месте, нежели на хорошем сенокосном лугу. А прилетают и начинают гнездиться рано, когда на больших реках разливы еще скрывают просторные займища, но большинство и не ждет, пока сойдет полая вода. Сыроватые степные солонцы среди полей, выбитые пастбища вокруг степных озер, «потные» места, мокрые огороды в долинах малых рек, осушенные торфяники – вот что устраивает этих птиц.

Есть на левобережье Битюга, южнее его медлительного притока Курлака, среди черноземных полей небольшая луговинка на пологом склоне. Пробовали засевать ее пшеницей и просом, но что-то у этой земли мешает расти посевам. На ней и трава не выше, чем в половину заячьего роста. Стелется тут клеверок-пустоягодник, полынь низкорослая вдается в него седоватыми языками. Для полей эти травы не опасны, это не сорняки. И зеленеет луговинка с самой ранней весны чуть ли не до настоящих снегопадов. Нравится она чибисам, и с первого дня прилета в наши места до золотой осени останавливаются на ней и здешние, и пролетные стайки. Вода недалеко, а это почти обязательное условие даже временного пребывания чибисов, хотя не замечено, чтобы она была нужна птицам для питья или купания.

Первые стайки летят транзитом, останавливаясь покормиться около полевых луж, у дорог, на незатопленных половодьем берегах и островах, где вода выживает из земли разную мелкую живность. Чибисы не прощупывают почву, подобно другим куликам, клювами и охотятся только на глаз. Движения стайки чибисов на кормежке похожи на примитивный древний танец, в котором нет общего рисунка, нет общего ритма, но каждая птица повторяет и повторяет одни и те же движения. Опустившись на землю, клювом к ветру, чибисы замирают неподвижно, кто где стал. Потом то одна, то другая птица делает два-три коротеньких шага вперед, наклоняется всем корпусом, прицеливаясь, и быстро тычет коротким клювом в землю. После такого поклона переступает еще раз, словно восстанавливая равновесие, и замирает вновь, будто забыв, что делать дальше.

Поле зрения у чибиса – полный круг. Поэтому, заметив движение добычи у себя за спиной, птица не оглядывается, а делает неуловимый разворот на сто восемьдесят градусов, прицеливается, склевывает насекомое, улиточку, червя и принимает прежнее положение: клювом к ветру. Ни суетливой беготни, ни торопливого прощупывания почвы наугад, а лишь спокойное и терпеливое ожидание. Раз, два, три – стоп, поклон; раз, два – стоп.

В конце лета и осенью, когда из травы так и брызжут разные коньки и кобылки, чибисы охотятся на этих прыгунов совсем иначе. Тут, наоборот, требуется проворство, чтобы схватить насекомое сразу после скачка, в тот миг, когда оно еще не готово прыгнуть снова. Издали такая охота похожа на игру в короткие перебежки – кто вперед добежит до края луговинки. Но, видно, правила в этой игре не строги. Не добежав до финиша, чибисы взлетают плотной стайкой, делают широкий разворот, опускаются почти на то же место, откуда начинали игру, и – побежали снова.

Настоящий весенний танец чибиса – в полете. Танец, в котором ему не нужны партнеры, но всегда есть зрители. Эти танцы начинаются вскоре после прилета птиц на гнездовые места. Самец, взлетев на метр-полтора над землей, разгоняется сильными взмахами крыльев, накреняясь на каждом третьем или четвертом взмахе то вправо, то влево и не набирая высоты. Широкие крылья, рассекая воздух, рождают звук, который в тихую погоду слышен метров за двести, а иногда и дальше, как отчетливое «ффух-ффух-ффух». Развив предельную скорость, чибис круто, почти свечой взмывает вверх и продолжает горизонтальный полет уже в ином темпе. Взмахов больше не слышно, но далеко разносится чуть протяжный, сипловатый крик, который трудно передать буквами. Этим криком, иногда до четырех раз кряду, птица словно объявляет о намерении совершить нечто особенное. За возгласом-вступлением следует визгливое «кви-кви», и снова вскрик, похожий на первый. В этот момент воздушный танцор приостанавливается и, почти опрокинувшись на спину, падает вниз, увеличивая скорость падения резкими полувзмахами крыльев.

Высота, с которой чибис устремляется к земле, невелика, но он с такой стремительностью проносится эти несколько метров, что восхищение перед его мастерством мгновенно сменяется тревогой: вот-вот черно-белая крылатая фигурка врежется в мокрую пашню, став комком испачканных грязью перьев. Сколько раз видел я по весне, как токуют чибисы, а все не могу подавить в себе беспокойство при виде этой удали. Иногда птица исчезает из виду, проносясь бреющим полетом между оплывшими гребнями борозд зяби, едва не касаясь их кончиками полетных перьев. И снова – разгон и повторение тех же движений полета-танца, и снова над полем или мелеющими разливами, над гладью степного пруда раздается быстрое «ффух-ффух-ффух», в которое вплетается тихий, жестковато-скрипучий звук трущихся друг о друга перьев.

Крейсерский полет чибиса по скорости лишь немного уступает полету других куликов, острокрылых быстролетов. Его крылья в отличие от их крыльев не сужаются к концам, а, наоборот, расширяются, особенно у самцов, как пестрые веера, и чибиса легко узнать в воздухе даже издали по своеобразному порхающему полету. Это неспешное порхание создает обманчивое впечатление медлительности птицы, и охотники-новички, соблазненные кажущейся легкостью добычи, частенько обманываются. Чибис – непревзойденный ас воздушного маневра и легко избегает бокового или встречного заряда дроби, мгновенно и словно играючи изменяя направление полета. Совершенная управляемость полетом и неутомимость делают этого кулика настоящим властелином воздуха. Он может поддаться разбушевавшейся стихии, но не сдаться ей, и давно стал хрестоматийным трансатлантический перелет огромной стаи чибисов. Застигнутая сильным ураганом, эта стая, не растеряв своих, пересекла океан от Ирландии до Ньюфаундленда.

Токовый полет самца отнюдь не заявка на семейную территорию. Гнездо будет совсем в другом месте, где соберутся несколько пар, образовав небольшую колонию. Там надо бы вести себя скромнее, чтобы не привлекать внимания врагов. Но именно в гнездовое время семейные чибисы и крикливее, и заметнее, чем в другие сезоны.

У этих куликов в период четырехнедельного насиживания особый способ обмана врагов. Ни самка, ни самец не притворяются перед ними больными или увечными, а отводят опасность сообща. Все население колонии предупреждает о приближении пернатого или четвероногого хищника, а также человека. Чибисы покидают место гнездовья и молча устремляются навстречу врагу, начиная кричать плачущими голосами над его головой. Эти тревожные крики, беспокойное кружение сбивают хищника с толку, и он, понимая причину волнения птиц, начинает рыскать на пустом месте, где нечем поживиться. И чем энергичнее его поиск, тем ниже летают чибисы, тем сильнее исходят они надрывным «плачем».

На эту уловку попадаются даже бывалые вороны, не говоря уже о менее сообразительных лунях, грачах и собаках. Однако стоит хищнику очутиться в расположении колонии, как с ее хозяевами происходит неожиданное превращение: от волнения не остается и следа. Они опускаются на землю и своим равнодушно-спокойным поведением как бы предлагают: ищи сколько угодно, здесь ничего нет. Цвет и раскраска яиц такие, что их не заметить, если рядом нет птицы. Со стороны это выглядит так, словно расхаживающая между гнезд ворона стала для чибисов гостем или другом.

Во время насиживания чибисы дорожат больше собственной жизнью, не рискуя ею ради спасения яиц. Потеряют – еще отложат. Когда для кольцевания ловили птиц самоловами на гнездах, они продолжали насиживание только в тех случаях, если под сеть попадал кто-то один из пары. Тогда другая птица, смело ложась на гнездо, как бы успокаивала партнера. Если лучок накрывал и ее, то ни та, ни другая к яйцам больше не приближались и, не мешкая, устраивались на новом месте.

С момента вылупления птенцов тактика защиты чибисами потомства, по крайней мере от пернатых хищников, изменяется. Родители более внимательно следят за появлением опасности сверху, потому что с воздуха легче высмотреть на низенькой травке чибисят-пуховичков. Пропуская мимо горлиц, летящих на водопой или за песочком, крачек, мелких чаек, уток, чибисы поднимают тревогу, заметив приближение грача, вороны, коршуна и даже сизоворонки. Дав птенцам команду затаиться, легкие на крыло, оба родителя в несколько мгновений оказываются выше не очень расторопных ворон или грачей. Используя преимущество в скорости, высоте и маневре, они с вывертами и взвизгиванием бросаются на черных птиц, заставляя тех свернуть с пути или опуститься на землю. А на земле им не догнать проворных чибисят.

Птенцы растут быстро, быстро растут в их крыльях и полетные перья, и уже на втором месяце жизни они не уступают родителям в мастерстве полета. Тогда конец родительской опеке: распадаются семьи, расстаются молодые и взрослые птицы, образуя свои стаи. Уже в середине июня перестают тревожиться чибисы за судьбу нового поколения. Обучать его ничему не надо: кого следует опасаться, показали, совершенство полета постигнут сами. Молчаливыми становятся птицы, и за неделю-полторы до солнцеворота начинают встречаться стайки, занятые только кормежкой. Или просто опустятся на землю и долго стоят в раздумье, словно отдыхая от минувших беспокойных дней.

Куликам изящества не занимать. Только коротконогие дупель и вальдшнеп кажутся тяжеловатыми для своего роста. Чибис на земле держится степенно, словно обязывает его к этому необыкновенная элегантность наряда, подчеркнутая великолепным хохолком из узких черных перышек. Всегда этот хохолок торчком, будто когда-то удивилась птица, да так и забыла его опустить на всю жизнь. Только в полете набегающий поток воздуха прижимает хохолок к спине, а когда чибис взволнован, он еще больше подчеркивает его возбуждение или тревогу.

Последние чибисы попадаются на верхнем Дону глубокой осенью, почти в предзимье. Не больные, бескрылые птицы, а здоровые, неутомимые летуны. Осенний пролет чибисов проходит незаметно, он больше похож на обычные кормовые кочевки, и улетающие чибисы не вызывают тех чувств, как покидающие родину журавли. Может быть, потому, что стаи эти высоко не поднимаются, а, пролетев немного, опускаются на землю снова, кружат, возвращаются и, как темные облачка, исчезают за горизонтом совсем не в том направлении, куда должны спешить перелетные птицы. Словно не в пути они, а разыскивают места посытнее. И попробуй, уследи за ними! А оказывается, что местных птиц давно уже нет, что сменили их те, которые первыми пролетали тут весной, а потом исчезают и они.

На весеннем пролете чибисы – такие же гонцы весны, как жаворонки, скворцы, журавли. Их не страшат последние ночные морозы. Была бы днем открытая, оттаявшая земля, в которой уже ожили насекомые, черви, мокрицы. Сильный весенний снегопад, который в Черноземье случается и в апреле, обращает этих смелых птиц в бегство. Однако с началом гнездования они перестают бояться снега. Сыпанет вдруг свинцово-серая туча густым и крупным белым пухом, и в несколько минут покроет им поля, луга, дороги. И присыпанные этим сыроватым снежком лежат на гнездах, грея яйца, чибисы. Уплывет туча, под теплым солнцем густой пар поднимется над землей, зазвенят в белесоватой вышине жаворонки, и раздастся у превратившейся в маленькое озерцо низинки чибисиное «ффух-ффух-ффух», а потом «и-и-ийэх!». Смотрите! Чибисы токуют!