Текст книги "Перо ковыля"

Автор книги: Леонид Семаго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

С появлением в гнезде птенцов охота требует от самца все больше времени, хотя о вылуплении самого первого из продолжателей рода он узнает не сразу и вряд ли представляет, как выглядит первенец. А двух-трехдневные лунята на редкость привлекательны и вызывают большую симпатию, чем утята, куличата или фазанята их возраста. Во-первых, внешностью: их короткий и густой первородный пушок не бел, как у птенцов других хищных птиц, а чуть кремоват, и кожа под ним – светло-абрикосового цвета. Глаза – черные, на горбинке полированного клювика светлой песчинкой поблескивает яйцевой зуб, которым птенец, как крошечным резцом, вспарывает изнутри скорлупу. Коготки на пальцах светлые, почти белые. Во-вторых, доверчивостью: птенец поднимает голову к протянутой руке и, если голоден, охотно берет кусочки предлагаемого ему мяса. Но позже он уже прекрасно начинает разбираться, где мать, где посторонний, и становится настоящим дикарем. Такой к руке уже не тянется, а, быстро опрокинувшись на спину, молниеносно взмахивает лапой, нанося острыми, словно специально заточенными когтями, глубокие царапины.

Вылупление пятерых-шестерых лунят в одном гнезде растягивается на полторы-две недели. Начиная разламывать скорлупу, они попискивают и пощелкивают в ней так же, как птенцы куропатки или другой птицы, которые появляются на свет чуть ли не разом, в один день. Но если у птенцов куропатки эти звуки якобы стимулируют синхронность их действий в яйцах и одновременный выклев, то какое значение имеют они у птенцов луней, если одинаково пищат и щелкают и первый, и последний, которому уже некого торопить следовать его примеру? Скорее всего, эти сигналы предназначены для наседки.

Начав ходить, лунята стараются поменьше оставаться на пятачке гнезда, и когда матери нет с ними, удаляются в окружающие заросли, куда вскоре намечается несколько узеньких тропинок. Потом они вообще, особенно в полуденную жару, отсиживаются в своих зеленых убежищах, выходя на гнездовую площадку лишь для того, чтобы получить корм. Опустится мать или отец с добычей на эту площадку – и все из своих уголков спешат туда же. Кто успеет первым, тому и достанется порция. Тогда он, отвернувшись от братьев, по-взрослому начинает управляться с добычей. Остальные тут же уходят обратно, никогда не пытаясь завладеть тем, что досталось не им. Никто из старших никогда не обидит малыша. Сидя в зарослях, птенцы узнают отца и мать по голосам, и когда те подлетают к гнезду, начинают негромко пищать. Этот писк удивительно похож на писк голодных птенцов камышовой овсянки. Он тих и очень высок, и, слыша его, трудно представить, что это пищат рослые хищники, которым скоро вылетать.

В первые дни мать кормит птенца один раз в сутки. Но как! Она, отщипывая от жертвы крошечные кусочки мяса, передает их ему до тех пор, пока последний кусочек едва помещается в его клювике. Тогда голова пуховичка на раздувшейся вдвое шее безвольно падает, и он надолго засыпает непробудным детским сном. Подрастая, лунята не становятся привередливыми к еде, а, наоборот, с жадностью поедают все, что им приносят. С одинаковой поспешностью проглатывает птенец ящерицу в сплошном роговом покрове, голого лягушонка, длинноногого кузнечика вместе с усами и крыльями, но мышей и полевок непременно разрывает на части. А иногда голодный луненок, выйдя на площадку, подбирает и проглатывает перо, выпавшее из наряда матери.

Едва птенцы начинают летать, тактика их кормления изменяется. Отец, принося добычу, зовет подростка тем же квохтаньем, что и самку. Тот поднимается навстречу и должен подхватить ящерицу, мышь, кузнечика в воздухе. Высота полета небольшая, какие-то пять-семь метров, и надо проявить всю расторопность, чтобы не остаться голодным, ибо упавшую на землю добычу охотник не пытается искать вторично. Упала – значит пропала.

Но такое случается довольно редко, потому что у взрослой птицы есть точный расчет, в какой момент выпустить добычу из когтей, чтобы птенец смог подхватить ее без сложного маневра. Самец не разожмет когтей, если подросток, выпрашивая корм, летит слишком близко, «висит» на хвосте, а прибавит скорости, поднимется чуть повыше, и тогда полевка словно бы сама собой попадает птенцу в лапы. Так получают корм все слетки выводка – и те, кто в будущем будет только подавать, и те, которых будут кормить, то есть и самцы, и самки. Потом осваивается передача из лап в лапы.

В этот период жизни лунята много и охотно летают, совершенствуя мастерство полета, но сами еще не охотятся. Отец нередко играет в воздухе с кем-нибудь из детей, имитируя передачу добычи. А собственные охотничьи навыки молодняк начинает совершенствовать уже на пути к зимовкам, когда распадаются птичьи семьи. Улетают луговые луни рано, на пороге осени, проведя на родине не более четырех месяцев. С охотой в эту пору намного легче, чем в середине лета, когда повсюду стояли высокие, густые хлеба и травы, и молодые птицы в пути не бедствуют, а наоборот, частенько играют с собственной добычей, как играет котенок с первой пойманной им самим мышью. Эти игровые броски похожи на прыжки, когда молодой лунь в воздухе схватывает и тут же бросает не очень нужную ему жертву.

Еще до вылета из гнезда у лунят чернеют когти, а глаза немного светлеют, становясь карими, и взгляд молодого луня соответствует его детскому игривому настроению. Только на пролете он необщителен с сородичами, потому что пролетный путь – это и охотничья дорога, и если лететь рядом с другими – значит мешать друг другу. К вечеру они нередко слетаются в одно место ночевки, а поутру снова каждый сам по себе.

Орел-могильник

Просторы воронежского Придонья – это еще не настоящая степь. Это подстепье, в котором на древних речных наносах, на крутых правобережьях текущих к югу рек, по балкам и яругам островами разбросаны два бора и множество больших и малых дубрав. А сами необозримые степи Русской равнины давно стали полями, и остались от них, как памятники девственной природы, небольшие кусочки целины, которые можно оглядеть с одного места или не спеша обойти вокруг за полчаса. Нет у них горизонта: со всех сторон его закрывают лесные полосы. Но земля и трава здесь степные. А небо везде одинаково. Только именно в степи, пусть маленькой, но настоящей, так хочется смотреть вверх, где в спокойной синеве пасутся табуны облаков. Тогда нетрудно вообразить, глядя на качающуюся у лица травинку, что где-то неподалеку бредет стадо сайгаков, направляясь к водопою, что с достоинством вышагивают пудовые дрофы и, подобно каменным бабам на древних курганах, стоят на сторожевых холмиках степенные байбаки.

Есть такой нетронутый кусочек степи около Хреновского бора. Пасутся на нем только кони орловской породы. Давно не залетают сюда дрофы, исчезли сурки. Но днем, когда нагретый воздух чуть не наполовину состоит из смеси ароматов цветущих трав, как ожившее видение прошлого, парит над степью птица, без которой самая привольная степь не степь. На двухметровую длину развернуты широкие крылья, выдавая в их обладателе властелина воздуха самого высокого ранга. Парит в охотничьем или прогулочном полете старожил здешних мест, орел-могильник. Ходят по сыроватой низинке два журавля. Прилетел за лягушками белый аист. Семья лебедей-шипунов плавает на безлюдном пруду – тоже аристократы пернатого мира. Но их рост и осанка меркнут перед величавостью парящего орла, хотя и выглядит он на такой высоте не внушительнее коршуна, который плавает кругами пониже, высматривая поживу.

Жили когда-то и могильники, и другие орлы в лесах воронежских вольно и безбоязненно. Нераспаханные степные просторы изобиловали доступной добычей. Орлы в разряд дичи, которую можно отстреливать, не входили. Но потом цари птиц, лишенные прежних охотничьих территорий, подверглись прямому преследованию и истреблению оружием, и их существование едва не превратилось в небытие. Отстрел крупных пернатых хищников не только не осуждался, но даже поощрялся.

И долго не было известно, где же в Черноземье сохранились орлы-могильники и сколько осталось их. Дважды во время зимних учетов оленей и лосей в Хреновском бору, пролетая над его глухими участками, мне удалось увидеть сосну, на которой то ли огромное гнездо было, то ли густая, старая ведьмина метла под толстой снеговой шапкой. С самолета видели это дерево с предполагаемым орлиным гнездом, а с земли никак не удавалось отыскать его. Но сомнений в том, что хотя бы пара могильников в бору гнездится, не было. Гнездо нашли студенты-зоологи Воронежского университета, после того как был вырублен небольшой участок спелой мачтовой сосны. Лес валили зимой, хозяев гнезда не было, но дерево с ним оставили специально.

Я приехал к гнезду в середине жаркого мая 1984 года и, не мешая орлам, прожил несколько дней на той сече, наблюдая за парой издали через сильную зрительную трубу. Достаточно было одного взгляда на ту сосну, чтобы понять: орлы, наверное, облетели и осмотрели весь бор, прежде чем выбрали ее. Для устройства гнезда это было самое удобное дерево. Издали оно не производило впечатления ни очень высокого, ни очень крепкого, потому что росло со дна котловины между тремя высокими дюнами. Лишь став у его подножия и взглянув вверх, можно было проникнуться почтением к прямому, могучему стволу, на тридцатиметровой высоте увенчанном широкой мутовкой крепких веток, на каждой из которых – густая ведьмина метла. И на этой непроглядной зеленой опоре надежно покоилась тяжелой глыбой орлиная постройка. Высота дерева, огромный размах метел и махина гнезда словно убавляли хозяйку в росте. Орлица, стоя на краю помоста, выглядела на нем не крупнее канюка. Над мутовкой ствол, резко утончаясь, поднимался еще метров на пять-шесть, но зеленых веток на нем почти не осталось: все обломали орлы, и макушка выглядела как шпиль громоотвода. Казалась сосна неколебимой, но в зрительную трубу было хорошо видно, как раскачивается ее ствол под свежим ветром.

Оставлять урочище нетронутым и ждать, пока орлы захотят сменить место, было бы не очень правильным решением. Могильникам и одного дерева достаточно. В приаральской пустыне, где состоялось мое первое знакомство с этими птицами, все их гнезда были построены на одиночных деревьях, стоявших около старинных мавзолеев. Это или корявый, колючий лох, или тополь разнолистый, или саксаул, на ветвях которого могильники умеют сложить прочный помост из наломанных тут же веток.

Лесоводы, проводя рубку, оставили на сече не только сосну с гнездом, но и еще десятка полтора старых сосен, на которых любили сидеть птицы во время обязательного туалета. У всех оставленных деревьев были сухие макушки: орел, опускаясь на тонкую вершину, нередко обламывает собственной тяжестью хрупкие живые веточки, кроме того, орлица, закончив утренний туалет или обед, сламывает обязательно веточку и несет ее в гнездо.

Начало моего сидения около орлиной обители не обещало интересных событий. Режим дня у птиц во время насиживания был такой же, как у других крупных хищников. Орел или улетал на охоту и, принеся добычу, отдавал ее самке, или праздно сидел на одной из сосен. Был даже день, когда не ели птицы, наверное, сытые охотой предыдущего дня. Орлица тогда с рассвета до вечера ни разу не покинула гнезда. Утром носилась с вывертами над поляной сизоворонка, не обращая внимания на орлицу, но со злостью бросаясь на орла, когда тот улетал или возвращался. Пела юла, перелетая по мелким сосенкам. Два зайца все утро рыскали между толстенными пнями, пока жара не загнала их в лес. Орлица следила за ними с явным интересом. Видела она и маленького косуленка, оставленного матерью в тени нескольких молоденьких березок. Прилетала поворковать на ее дерево горлица, но она даже голову не подняла посмотреть, кто над ней. И вдруг как-то сразу, будто сробев, поплотнее прильнула к помосту, стараясь вжаться в него, быть незаметнее, меньше.

А всего-то на кончик шпиля сосны взлетела небольшая, с дрозда, птица, воинственно размахивавшая длинным хвостом. Оказывается, рядом с могильниками загнездилась пара серых сорокопутов, птиц в этих местах еще более редких, чем они. По крайней мере, у меня это была первая встреча с гнездящимися серыми, или большими, сорокопутами за все годы изучения птиц в Черноземье. Зимой же бродячих одиночек сорокопутов можно встретить в перелесках, на пустырях, в речных займищах, где они ловят мелких грызунов и любых птиц меньше себя ростом.

Весом сорокопут на одну четвертую легче скворца, но выглядит крупнее, чем он, потому что хвост у него вдвое длиннее скворчиного и голова больше. Этот маленький и отчаянно смелый хищник терроризировал орлиную семью. Особенно докучал он орлице, почти не отлучавшейся с гнезда. Раза три-четыре за день прилетал он на ее гнездовое дерево. Усевшись на макушке, он угрожающе размахивал хвостом, словно обдумывая, как посильнее досадить наседке. Потом, трепеща крыльями, зависал над орлицей, как бы прицеливаясь ударить получше, и падал ей на спину. Изнуряемая жарой, наседка даже не оглядывалась. А сорокопут, ободренный собственной удалью, ударял еще раз, тут же взлетая вверх, словно отскакивая от упругой спины орлицы. В голову он не метил, а жесткие перья орлиных крыльев были для него непробиваемой броней, но отказывать себе в этом удовольствии он не хотел. Иногда вместе с ним прилетала и его самка, но ни разу не отважилась, а может быть, и не хотела нападать на беззащитную орлицу, которая терпела его дерзость, не делая ни малейшей попытки защититься.

Сорокопут никогда не пропускал тех минут, когда орлица отлучалась с гнезда, и тут же оказывался у нее за спиной. На орла он почему-то не нападал, словно чести не удостаивал, но и не боялся его. Он норовил ударить орлицу, когда она чистилась или обедала на дереве, но особенно рьяно бросался на нее в воздухе. И громадная птица в полете не чувствовала той уверенности, какую она имела, стоя или лежа на твердой опоре, защищенная броней крыльев. Ожидая удара, она старалась встретить налетевшего сверху и сзади сорокопута клювом, неуклюже оборачиваясь на лету. Скорый на крыло сорокопут, стремительно налетая сверху, заставлял ее и зеленую веточку бросить, которую она несла в клюве, и опуститься на ближайшее дерево. Так что попасть в гнездо ей удавалось не сразу. Интересно, что орлы видели гнездо сорокопутов, но позволили им выкормить весь выводок, наверное не припугнув ни разу: не опустились до мелочной мести.

Другие соседи – из смежного квартала, пара воронов, наоборот, больше недолюбливали орла. Они ни разу не дали ему пролететь свободно через свое воздушное пространство, был ли он с добычей или без нее. Завидев могильника, они с набатным круканьем в два голоса поднимались выше него и, пристроившись сзади, норовили ударить в спину. Вороны в воздухе выглядели лишь немного меньше орла, а орел почти не уступал им в скорости. И со стороны их нападение было, пожалуй, похоже на птичью игру.

Как только один из воронов был готов нанести удар, орел применял красивый прием, без усилий уходя от соприкосновения с противником. Он подтягивал крылья к корпусу, почти складывая их, и резко пикировал к верхушкам деревьев. А когда до его гнездового дерева оставалось несколько взмахов, сам переходил в нападение и отгонял черных птиц на их территорию. После такого отпора вороны успокаивались и улетали к своему гнезду. Сильные, рослые, они побаивались нападать на орла в одиночку, а преследуя его вдвоем, только мешали друг другу. Может быть, настоящий удар они не собирались наносить. Знали орлы и вороны друг друга хорошо, гнездились по соседству не один год, и было в их отношениях что-то свойское.

Ежедневно со стороны реки на вырубку прилетала серая ворона. Эта относилась к орлам без страха, но почтительно. Она не ошибалась в их принадлежности к врагам своего племени, тем более что под одной из сосен были рассыпаны перья ее соплеменницы, ощипанной орлицей. Но она ни разу не свернула к гнездовому дереву орлов, пролетая неподалеку, ни разу не каркнула угрожающе, не пыталась звать своих, словно хотела дожить в мире до того дня, когда можно будет увести из леса свой выводок.

Птенцов у орлов было двое. Хотя один из них вылупился из яйца двумя днями раньше другого, это были самые настоящие близнецы. Младший даже казался чуть покрупнее первенца. Только когда в их белом пуховом наряде затемнели кисточки растущих перьев, разница стала заметнее. А вскоре различия прибавились и в поведении, и в голосах орлят. Первый никак не мог догнать в росте второго. Завидев подлетающего с добычей отца, он сипловато пищал, тогда как второй требовательно и резко тявкал. Пока мать кормила обоих с клюва, никакой очередности в кормежке не было: кусочек – этому и такой же кусочек – другому. Когда оба стали сами управляться с добычей, когда на охоту стала улетать и орлица, больший никогда не позволял меньшему позавтракать раньше себя. Если он не успевал первым схватить принесенного грача или суслика, то бесцеремонно отбирал его, не встречая никакого сопротивления, и позволял доедать остатки, когда сам уже не мог проглотить ни кусочка. И рост, и голос, и поведение выдавали в нем самку: в гнезде росли брат и сестра.

Орлы были хорошими охотниками, и дети у них не голодали, но почти ежедневно на гнезде повторялась одна и та же сцена. Молодая орлица, набив до отказа зоб мясом, ложилась на помост, дремала, изредка расправляя то одно, то другое крыло, потягивалась. А ее брат, доев, что оставалось, принимался махать крыльями, подскакивая чуть ли не на метр, или усердно перебирал клювом перья, пуская по ветру белые пушинки, большинство которых, зацепившись за хвою, оставалось около гнезда. Вся широкая мутовка с метлами была в этих пушинках, как новогодняя елка в ваточных «снежинках».

Тренировка и чистка так занимали орленка, что он не обращал внимания на свежую добычу, которой мог уже полностью распорядиться сам. Утомившись, он тоже ложился на гнездо и дремал. Но вскоре поднимался и как-то нехотя принимался ощипывать грача. Ветер сдувал сверху черные грачиные перья, разнося их по вырубке. Орленок никогда не торопился. Казалось, что ему нравятся собственные старательность и аккуратность. А возможно, что не спешил он, зная, что от его трудов ему все равно достанется то, что не съест сестра.

Когда его работа подходила к концу, она лениво, медленно вставала на ноги. Ее вроде и не интересовало занятие брата. Перо на ее зобу еще немного оттопыривалось, и есть ей явно не хотелось. Мельком взглянув на почти ощипанную птицу, она отводила взгляд в сторону, глядя куда-то поверх деревьев, где, может быть, кружили над степью старые могильники, продолжая охоту. Но орленок знал, что кроется за этим равнодушием, и стоял, не шевелясь. И действительно, сестра вскоре наклонялась, без усилий вытягивала из-под его когтей грачиную тушку. Ни ссоры, ни малейшего намека с его стороны на недовольство при этом не было.

Когда молодой орел обзаводится собственной семьей, он охотится и кормит самку на гнезде: так заведено в его роду. Видимо, это чувство обязанности и требовательность орлицы как-то проявляются уже в детском возрасте: самка имеет право на первый кусок. Такая внутригнездовая иерархия наблюдается и у некоторых других хищников, когда в выводке растут два птенца разного пола. У ястребов-тетеревятников птенец-самец, появившийся на свет раньше самки, быстро сменяет свой деспотизм на полную покорность. А она не мстит ему за прошлые укусы, а просто забирает добычу, делясь с ним лишь насытившись.

Через год в том же бору было найдено гнездо еще одной пары могильников, которые были помоложе орлов первой пары. Зимой в Хоперском заповеднике вместе с залетными беркутами и орланами-белохвостами впервые увидели могильника. Так что есть теперь некоторая уверенность в том, что будем мы любоваться полетом этих белоплечих орлов над просторами Подворонежья, где когда-то жили их предки.

Вечерняя песня сорокопута

Стояла в стороне от больших лесов рощица – маленький островок в степи. Можно было обойти ту рощицу, но почему-то проложили дорогу через нее. Тянулись по ней обозы на нижний Дон. Пришло время – столбы поставили вдоль дороги, и еще поубавилась роща. Потом полотно поднимали, асфальт клали. Узковата стала дорога – вторую вырубили полосу. И осталось от когда-то густого перелеска сотни полторы стволов по обе стороны широкою, в две полосы шоссе. Но не пропала у того местечка спокойная приветливость степной рощи. Нравится оно людям. Не облетают его птицы.

Днем свежий ветер продувает лесок насквозь и выносит на соседнее поле гул моторов и шелест шин по асфальту. Огрубевшие листья нескольких осин тоже шелестят от малейшего дуновения ветра. Зяблику или соловью это, конечно, не помеха: они сами заглушают грохот грузовых составов по рельсам и рев самолетных моторов. Но пение птиц со слабыми голосами слышно здесь только по утрам да под вечер, когда реже катят автомобили и еще не проснулся или, наоборот, успокоился ветер. Перед закатом обращает на себя внимание негромкое поскрипывание, которое сменяется особого рода треньканьем, как будто дергает кто-то раз за разом одним пальцем плохо натянутую скрипичную струну. Этот звук не изменяется ни по высоте, ни по частоте повторения, но, видимо, надоедает и самому исполнителю, и с ветвей крайнего дерева слышится негромкое щебетание, в котором неясно угадываются голоса разных птиц.

Усевшись на кончик сухой ветки, поет чернолобый сорокопут. Он не смущается от того, что за ним наблюдают. Он весь на виду. Сидит грудью к заходящему солнцу, и последние лучи немного розовят и золотят ее чистое перо. Взгляд скрыт широкой черной маской. Спина и голова сверху такого цвета, который почти сливается с начинающей сереть степной дымкой по краям небосвода, и поэтому голова выше маски кажется плоско срезанной. Черные крылья с аккуратной, короткой белой полосочкой плотно сложены. Красив и строг простой наряд птицы. Чуть приоткрывая клюв, сорокопут скрипит, щебечет негромко и довольно неразборчиво. Поет и сам себе хвостом отбивает такт: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Раз восемьдесят в минуту, почти темп походного марша. По этим взмахам издали, не слыша голоса, можно определить, что птица поет. Внезапно сорокопут срывается с ветки и летит вдоль опушки на другой край рощицы. Летит, развернув великолепным веером черно-белый хвост, короткими рывками, планируя на развернутых крыльях и «дергая струну» при каждом рывке. В полете напоминает он сочетанием черного и белого цветов сороку. Поскрипев немного на новом месте, сорокопут тем же необычным полетом возвращается на прежний сучок и надолго замолкает.

Кончается май. Все перелетные птицы уже строят гнезда, насиживают яйца, кормят птенцов. Сорокопут прилетел последним, и у него еще ничего нет, кроме места. А летел он в русское подстепье с самого юга африканского континента только для того, чтобы вывести один-единственный выводок и, не мешкая, в обратный стодневный путь. Прилетит ли кто ему в пару, чтобы рощица стала и гнездовым участком?

Утром следующего дня с сорокопутом стало происходить что-то не совсем понятное. Ночь была свежей, заря – росистой и почти холодной, и сорокопут долго сидел на проводе, как и под вечер, грудью к солнцу. Цвет пера на ней был розоватым, и вчерашний закат, когда она казалась подкрашенной его лучами, был не при чем. Трава быстро подсохла, сорокопут поохотился, высматривая добычу сверху и падая на нее по-сорочьи, короткой пикой. Подремал и исчез. Покинуть рощицу он не мог, ведь он уже пел в ней, занял ее, считал своей, да и время для ожидания самки еще не прошло.

И он объявился немного погодя, слетев на обочину откуда-то сверху. Скусил молоденький побег вьюнка и круто взлетел с ним к верхней развилке кривоватого дуба, в которой уже лежало несколько травинок, что-то вроде основания гнезда. Уложив туда же свежий стебелек, сорокопут опустился снова и на этот раз унес перистый лист тысячелистника, потом подобрал клочок ваты, дважды срывал низенькую австрийскую полынь, которую в наших местах называют полынком (она растет на любой земле и на любой опушке в изобилии). Время от времени он прерывал работу и прогонял кого-нибудь из соседей: то трясогузку, то зяблика или мухоловку, но не нападал на них, как на добычу, подобно своему собрату, серому сорокопуту. Он, кажется, чист перед мелкими певчими птицами: птенцов не ловит и самих не трогает. Хотя однажды я видел, как старый, по-снегириному красногрудый зяблик с нескрываемой яростью бросался на самку чернолобого сорокопута. Он не давал ей взлететь, пикируя сверху, заставлял садиться вновь. Нападал не потому, что спутал ее с сорокой и хотел отыграться на ней за чужую вину, а потому, что были те счеты личными. Старается прогнать насекомоядных соседей сорокопут только потому, чтобы избавиться от их возможной конкуренции при ловле мелкой добычи. Может быть, с этой же целью включает он в свое пение их голоса: чтобы им понятнее было.

Сорокопут продолжал строительство, пожалуй, не столько со старанием, сколько с нескрываемым удовольствием. Наверное, на этом этапе оно и не требовало особого умения, потому что птица укладывала материал кое-как, и несколько травинок упало на землю, но сама постройка мало-помалу становилась заметнее. Похоже было, что он начал сооружать гнездо, чтобы время не терять в ожидании самки. У некоторых птиц так бывает – не дождавшись самки, самец строит гнездо, поет около него, хотя все равно может оставаться холостяком на весь сезон. Так поступает, например, крапивник или наш сосед – домовый воробей. Ранней весной воробей, который ни осенью, ни зимой не мог найти себе пару, строит в одиночку гнездо и постоянно выкрикивает около него свою простенькую песню-призыв. Может быть, так повел себя и чернолобый: построю, мол, работа небольшая, и если прилетит запоздалая, все для нее будет готово.

И вдруг – заминка. Очередной прилет сорокопута затянулся. Но минут через пять работа продолжалась в прежнем темпе. Однако после второго такого исчезновения я стал следить за птицей неотступно, не опасаясь помешать ей ни в охоте, ни в сооружении гнезда. Сорокопут, уложив очередную былинку, стал внимательно приглядываться к чему-то на окружающих деревьях. Метнулся к одному из них, трепеща крыльями, завис у кончика веточки и аккуратно взял с нее майского жука. Потом опустился на прямой сучок и, держа добычу на манер пустельги или кобчика – в одной лапе, оторвал у нее жесткие надкрылья, лапки, голову, взял в клюв и перелетел на соседнее дерево.

От неожиданности я не уловил и не запомнил всех моментов его последующего поведения, но увидел нечто необыкновенное. На толстой, без коры и мелких веточек горизонтальной ветви лежала, нежась на солнце, сорокопут-самка. Не стояла, не сидела, а именно лежала, греясь и ничего не делая. Самец как-то робко подал ей очищенного жука и, пока она его не проглотила, сделал попытку добиться ее окончательной благосклонности. В его действиях не было полной уверенности, да, видимо, и самка не была готова сразу после долгой дороги и состоявшейся помолвки к тому завершению семейного союза, к которому стремился сорокопут. А тот, не обескураженный таким приемом, продолжал носить в развилку травинку за травинкой, нашел еще несколько клочков грязной ваты и уложил их туда же, а потом снова угощал самку лучшими жуками, пока не склонил ее к окончательному согласию, после чего с ней мгновенно произошла разительная перемена.

Только что лежала она на ветке, даже не глядя в ту сторону, где старался сорокопут, а тут сама принялась за работу. Выбросила из постройки то, что было на ее взгляд ненужным, и стала носить свежий материал. Чаще другой травы в ее клюве оказывалась полынь, и к вечеру готовое на две трети гнездо снизу выглядело светлым комом от массы подвяленной на солнце полыни. На окончательную достройку и отделку ушло еще два дня работы, с которой самка справлялась уже без участия самца. Тот или пел, или выяснял отношения с двумя соседями-сородичами, которые появились в рощице двумя днями позднее его, или кормил самку.

Когда гнездо было готово, обе птицы стали охотиться вместе, каждая для себя. Но все-таки нет-нет да и просила самка по-детски то, что ловил самец, и никогда не получала отказа. А когда она стала наседкой, сорокопут стал больше охотиться для себя, и самка была вынуждена ловить насекомых поблизости от гнезда сама. Но если ему попадалось что-то особенное, он отдавал ей.

По-прежнему нес сорокопут охрану участка, не отлетая, однако, далеко от гнезда. С сородичами отношения были улажены, и лишь иногда перед закатом то на одной, то на другой границе устраивались непродолжительные, безмолвные дуэли на взглядах. Посмотрят-посмотрят друг на друга, покрутят хвостами, но не так, как при пении, а вправо-влево, вверх-вниз, выписывая перекрещивающуюся восьмерку, и разлетятся. На скворцов, докармливающих выводок в дупле, сорокопут почему-то не обращал внимания. Может быть, потому, что те летали за кормом куда-то через поле. У вороны, поселившейся на другом, за дорогой, краю рощи, хватало сообразительности не лезть к сорокопутам. А когда на опушке появилась праздная сорока, она в ту же минуту пожалела об этом, потому что тут же была изгнана.

В день солнцеворота появились на свет пять птенцов. Мать и согревала их, и от солнца закрывала, а отец кормил всех. Не ведая устали, чаще, чем когда строил гнездо, планировал он сверху к опушке, высматривал добычу понежнее, помельче и носил, носил, отдавая насекомых самке, а она уже оделяла ими птенцов. Она же следила за чистотой в гнезде.

Не зря выживал сорокопут соседей с участка. Место кормом было небогатое, и каждая лишняя птичья семья составляла бы конкуренцию. И участок был невелик: сто сорок метров опушки на три семьи чернолобых сорокопутов.

На шестой день жизни птенцов отец уже не мог в одиночку справиться с кормлением семьи, и родители стали летать на охоту вдвоем, оставляя гнездо на несколько минут без присмотра. Порядок на участке был обеспечен, и их тревожила только реальная опасность. Когда рядом с гнездом оказалась взрослая иволга, сорокопут-отец даже хвостом не взмахнул, хотя на самих птенцов положиться было еще рановато.

Маленькие сорокопуты в гнезде не засиживались. Едва смогли перепархивать по веткам, как спустились вниз, облегчив труд родителей, которые заметно уставали к концу дня, взлетая в течение каждого часа раз по десять на высоту расположения гнезда. Как только птенцы стали слетками, из рощицы исчезла тишина. В гнезде они молчали, и родители сами знали, кого из них надо кормить. Сидя на ветке, каждый стал требовать, чтобы его заметили первым. Голоса птенцов были похожи на голоса сорочат, только звучала в них не просьба, а недовольство и каприз. И хвостами короткими махали при этом, как рассерженные взрослые птицы: вверх-вниз, вправо-влево. Иногда дрались друг с другом, чего в гнезде не бывало. Трусоватыми их назвать нельзя: когда рядом с одним из таких полухвостиков опустился на ветку черный дрозд, тот даже не подвинулся.