Текст книги "Сверху и снизу"
Автор книги: Лаура Риз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
М. замолкает. Я думаю о том, что он как-то сказал мне очень, очень давно. Любопытство кошку не уморит, а вот упрямство может и убить. Фрэнни этого так и не поняла. Он поворачивает голову и о вытянутую руку пытается вытереть пот со лба. Глаза его пусты – скорее всего он вспоминает тот день и видит перед собой Фрэнни. У меня непроизвольно сжимаются кулаки, причем так сильно, что белеют суставы. Я тоже вижу перед собой сестру, но все, что могу теперь сделать, – это стоять здесь и слушать.
– Порезы были неглубокими, и она никак не желала по просить меня остановиться. В конце концов я достал из мешка электрошоковое устройство, которое когда-то заказал по почте, – Фрэнни уже видела эту коробку и слышала мой рассказ о ней. Устройство для пытки электротоком. Я хотел испробовать его на Фрэнни еще несколько месяцев назад, на она боялась электричества больше, чем порезов, так что ничего не получилось. В этом отношении она была непреклонна, поэтому я подумал, что уж если порезы ее не испугали, то электричество испугает наверняка, и еще раз сорвал ленту, которой был заклеен ее рот. Она плакала почти истерически, слезы лились по ее мокрым щекам. Дав ей немного успокоиться, я снова заговорил. Когда я сказал, что теперь буду делать все, что захочу, без ее согласия, она перестала плакать, но грудь ее все еще тяжело вздымалась, и мне показалось, что Фрэнни собирается сдаться. Однако когда она взглянула на меня, по ее глазам я понял, что она не уступит. Думаю, на каком-то подсознательном уровне Фрэнни хотела, чтобы я причинил ей боль, и считала, что заслужила это, – возможно, ее все еще не оставляла идея загладить свою вину в смерти Билли. «Я сделаю все, – прошептала она голосом, хриплым от сдерживаемых рыданий. – Все. Ты мне нужен». Ее уступчивость меня просто взбесила – больше всего я хотел, чтобы она исчезла из моей жизни. Мне пришлось снова заклеить ей рот, потом я прикрепил электроды к соскам и включил ток.
По-прежнему глядя в потолок, М. задумчиво качает головой:
– Я не знаю, что случилось, – это не должно было ее убить. Невысокое напряжение, на теле никаких ожогов. Я просто хотел припугнуть твою сестру, заставить ее понять, что мы не подходим друг другу и ей следует перестать мне звонить по пять, шесть, семь раз в день.
М. замолкает. Молчу и я. Загадка наконец разрешилась. М. считает, что это был несчастный случай, и по некоторым причинам я склонна верить, что он говорит правду. Поступающая от него информация усваивается мной не сразу – я словно смотрю на ситуацию со стороны, с некоторого расстояния, и хотя слышу его слова, но не могу на них реагировать.
– Ее сердце просто перестало биться, – говорит М. – Это случилось мгновенно, за какие-то секунды, и я не знал, что делать. Я попытался применить искусственное дыхание, но мне никогда раньше не приходилось заниматься подобной процедурой, и у меня ничего не получилось. Через пять минут я понял, что она мертва, но не мог остановиться, снова и снова повторяя свои попытки. В конце концов я перестал суетиться и только молча смотрел на нее. Как она могла умереть? Как такое могло случиться? Я не собирался ее убивать. Это был несчастный случай. М. ненадолго замолкает.
– С тех пор я очень много прочитал об электричестве, – взяв себя в руки, снова продолжает он. – Если ток накладывается на электрические импульсы сердца, то оно останавливается. У Фрэнни не было проблем с сердцем, всему виной просто роковая случайность – с ней ничего не должно было случиться, однако… Однако случилось. – Он нервно смеется. – Разумеется, я прекрасно понимал, как это выглядит со стороны. Полиция никогда не поверит в версию несчастного случая, не поверит, что Фрэнни сама позволила себя резать и пытать током. Следы от ножа по всему телу, кровь, изолента – все это выглядело как преднамеренное убийство, как работа психопата, маньяка. Я и хотел, чтобы полиция в это поверила – поверила появлению в городе случайного маньяка.
Слова М. словно плавают по комнате, не сразу доходя до меня. Пожалуй, ему едва не удалось совершить идеальное, нераскрываемое убийство способом, который невозможно обнаружить.
– Откуда ты знал, что вскрытие не покажет смерть от электрошока? – спрашиваю я.
– Я и понятия не имел об этом. Когда во всех газетах напечатали, что причина смерти не определена, мне показалось, будто полиция умышленно скрывает информацию. Я не знал, что это осталось загадкой.
Он не знал!
– Ты вел себя весьма осмотрительно. – Я абсолютно спокойна, и это меня пугает – отчего-то теперь, когда я знаю ответы на все, ну почти на все вопросы, у меня нет никакого желания мстить. Похоже, известие о случайной гибели сестры вызывает у меня разочарование, это не умещается в моем мозгу, все еще не расставшемся с версией о хладнокровном убийстве. – Полиция не нашла твоих отпечатков пальцев, не нашла также твоих волос, волокон ковра, приставших к твоим туфлям. Как тебе это удалось?
– Просто слепое везение. Когда я выходил из дома, начался весенний ливень. – М. снова нервно смеется. – Было холодно, по улицам текли бурные ручьи. Я надел резиновые ботинки и дождевик, которые всегда хранил в гараже, чтобы не тащить в дом грязь, – вот почему на них не было волокон от ковра. А отпечатков пальцев не осталось потому, что я, как только вошел к Фрэнни, первым делом сменил шерстяные перчатки на резиновые. Опять слепое везение – мысль об отпечатках пальцев даже не приходила мне в голову. Когда я наказывал Фрэнни, то всегда надевал резиновые перчатки: это был психологический жест, рассчитанный на то, чтобы ее запугать, заставить вообразить худшее. Но в тот день у меня была еще и другая причина – я знал, что, если она не отступит, мне придется ее резать, и не хотел пачкаться в крови.
Что же касается отсутствия волос, то я не снимал пальто и шляпу, так как рассчитывал зайти всего на несколько минут – просто чтобы ее испугать. Потом, чтобы убедиться, что волос нигде не оставил, я тщательно пропылесосил пол, заменил мешочек для пыли и спрятал его в вещмешок. В последний раз взглянув на Фрэнни, я увидел, что на ее запястье остался медицинский браслет Билли. Не знаю почему, мне захотелось забрать его. Придя домой, я снял всю свою одежду и сложил в вещмешок вместе с остальным – скальпелем, ботинками, перчатками, электрошоковым устройством, мешочком от пылесоса, в общем, я положил туда все, кроме изоленты и браслета, которые зарыл на заднем дворе – не знаю зачем, возможно, оставил на память. От остального я избавился. Лента, которую ты нашла в моем чулане, была из другого мотка, но я сохранил также еще кое-что – ее свитер, очки, серьги, несколько фотографий, видеоленту с Рамо, а когда начал встречаться с тобой, то перенес их на работу. После того как вещественных доказательств не осталось, уже ничто не связывало меня с Фрэнни. Я знал, что в дневнике, который она вела, есть упоминания обо мне, и хотел снять диски с ее компьютера, но затем передумал – это было бы слишком подозрительно, особенно если бы полиция нашла дополнительные копии, спрятанные где-то в ее квартире. Кроме того, маньяк не станет задерживаться, чтобы возиться с компьютером. К тому же там не было ничего опасного для меня – записи свидетельствовали только о том, что я люблю грубый секс и Фрэнни с этим соглашалась.
М. смотрит куда-то в пространство, затем снова поворачивается ко мне.
– Если бы в тот день не было дождя, я бы попал в тюрьму, а не надев шерстяные перчатки, оставил бы отпечатки пальцев на входной двери. Это была единственная гроза за всю весну – на следующий день небо очистилось и выглянуло солнце.
Я киваю в знак того, что усвоила эту информацию.
– Ладно, как насчет деревянной скульптуры, той, которую, по твоим словам, Ян подарил Фрэнни?
– Она куплена в магазине в Сономе. – М. пытается пожать плечами, но из-за наручников это у него не очень получается. – Я хотел, чтобы со мной ты чувствовала себя легко, и мне нужно было выставить Яна виновным, что, как выяснилось, было несложно, совсем несложно. Удачным явилось и то, что он был знаком с Фрэнни: как только ты стала его подозревать, в твоих глазах я оказался вне подозрений.
– А Марк Кирн? М. смеется.
– Тебе следовало больше доверять полиции, Нора. Конечно, они взяли того, кого нужно, – против него были неопровержимые доказательства.
От горящих свечей в комнате становится жарко, мне кажется, что стены ее сдвигаются.
– Ты делал анонимные звонки, посылал мне письма и фотографии, проник в мой дом ночью, когда я спала…
М. кивает, с его лица не сходит самодовольная ухмылка.
– Где ты взял ключ от моего дома?
– Это проще простого, я получил его тем же способом, что и ключ Яна: сделал дубликат в марте, в день, когда подмешал тебе снотворное и обмотал бинтами.
Так у М. все время был ключ от моего дома! А я-то думала, что находилась в безопасности!
– Значит, именно ты едва не сбил меня возле продуктового магазина?
– Нет, – поспешно говорит М. – Этого я не делал. Вероятно, то была просто случайность или кто-то из детей хулиганил. Я никогда не пытался тебе навредить, никогда.
Внезапно меня охватывает усталость. Я откидываю назад волосы и закрываю лицо руками.
– Нора, я не собирался ее убивать, – голос М. звучит почти ласково, – это была нелепая случайность. – Затем раздается вздох, выражающий, однако, отнюдь не сожаление, а лишь нетерпение: дескать, загадка раскрыта, инцидент исчерпан, и надо идти дальше. – Ты, разумеется, понимаешь, почему я не вызвал полицию, – продолжает М. – Они ведь наверняка меня арестовали бы. Спрашивается, почему нелепая случайность должна перечеркнуть всю мою жизнь?
До меня наконец полностью доходит откровенная мерзость его поведения. Реальность возвращается, слова снова приобретают точный смысл.
– Ты убил Фрэнни, – отняв руки от лица, говорю я.
– На твоем месте я отказался бы от нравоучительного тона. – Взгляд М. становится холодным. – Смерть есть смерть: случайная или от аборта – результат все равно один.
– Нет! Неправда! – Мне становится не по себе.
Не обращая внимания на мои возражения, М. не спеша продолжает:
– Ты отняла жизнь, я тоже – мы оба убийцы, Нора, толь ко я совершил убийство случайно, а ты обдуманно. Теперь скажи мне, чья вина больше? Я не знаю. Я чувствую угрызения совести. Мне хотелось бы переиграть тот день, но я не могу этого сделать. И потом, разве можно предвидеть случайность? Да и сама Фрэнни виновата: она. согласилась, чтобы ее пытали, а значит, разделяет часть ответственности за свою смерть.
Слова М. приводят меня в бешенство.
– Как ты любишь искажать правду! – Я почти кричу. – Ты можешь оправдывать все, что хочешь, можешь заявлять, что Фрэнни сама виновата в своей смерти, но это ничего не меняет. – Мой гнев все усиливается. – Ты издевался над ней, резал ее, потом убил – и ты за это заплатишь.
М. надменно улыбается.
– Это все пустые угрозы, Нора. Полиция меня не тронет даже после моего так называемого признания. Единственное, что доказывает видео – что смерть твоей сестры была случайностью. Ты ничего не сможешь сделать.
В голосе М. я слышу насмешку, издевательство. Мне хочется снова схватить ремень и душить его до тех пор, пока он не посинеет.
– На твоем месте я бы не стала на это рассчитывать. – Чувствуя, что теряю над собой контроль, я придвигаюсь к кровати. – Остаток жизни ты проведешь в тюрьме.
– Не надейся, ни единого дня.
Я больше не в силах сдерживаться.
– Когда приедет полиция, увидит тебя распростертым на кровати, посмотрит видео – возможно, они найдут, за что тебя арестовать.
Сняв со стены плеть, я поворачиваюсь к М.
– А возможно, они сначала испробуют на тебе одну из этих плетей. Или ты предпочитаешь палку? Как тебе это понравится? Готова поспорить, что ты сам никогда не испытывал боли, не так ли? Ты только причинял ее другим.
– Не будь смешной, – коротко бросает М. Разумеется, для него это игра, а смерть Фрэнни – просто неприятный инцидент.
Моя рука дрожит от вновь обретенной ярости. Я резко взмахиваю плетью, и она со свистом опускается на бедра М. На них мгновенно появляется красная полоса. М. со стоном поднимает вверх ноги, пытаясь защитить свои гениталии. Глаза его затуманены бешенством.
– Тебе это не нравится, не так ли? – с насмешкой говорю я и, отбросив плеть, беру бамбуковую палку, которой ударяю его изо всей силы, оставив вдоль бедра длинный красный рубец. М. кривится от боли, но не издает ни звука. Тут во мне что-то меняется – теперь я наслаждаюсь, глядя, как он мучается; мне хочется продолжить, я хочу, чтобы он кричал от боли, как это делала Фрэнни. Я ударяю его снова и снова, и каждый удар палки еще сильнее разжигает мой гнев. М. ужом вертится на кровати, лягается, но никак не может от меня ускользнуть. Палка прорывает кожу, появляется кровь. Я делаю шаг вперед и снова бью его палкой, с опозданием поняв, что подошла слишком близко – извернувшись, М. ударяет меня ногой в бедро. Я отпрыгиваю назад и падаю рядом с картонными коробками, которые сваливаются на меня. Я свирепо смотрю на М., мое сердце бешено стучит.
Лицо М. искажено гримасой боли, все его тело исполосовано красными рубцами и залито кровью. Меня трясет. Я не могу понять, как поселился в моем теле некий субъект, пожираемый бесконтрольной яростью, снедаемый одной мыслью: уничтожить другое человеческое существо.
Наконец мне удается расстаться с палкой, и я направляюсь к двери.
– Пойду позвоню в полицию.
– Иди, – тяжело дыша, искаженным от боли голосом говорит М. – Ты надела на меня наручники без моего согласия и сама и пойдешь в тюрьму.
Войдя в спальню, я поднимаю трубку телефона, но тут же снова кладу ее на место. Кажется, М. что-то кричит о пожаре – наверное, его очередной трюк: разумеется, он не хочет, чтобы я вызывала полицию. Все-таки я не спеша выхожу из спальни, а потом за несколько метров от «комнаты для дрессировки», почувствовав запах дыма, ускоряю шаг.
В углу, рядом с кроватью, горят картонные коробки.
– Это все свечи, – хрипло сообщает М. Он старается держаться спокойно, хотя его тело залито кровью. – Коробки загорелись, когда ты их опрокинула.
Я вспоминаю, что действительно утром поставила на коробки несколько зажженных свечей. Пока огонь еще слаб, не сильнее пламени в камине – достаточно его чем-нибудь на крыть, чтобы он потух.
– Куда ты дел одеяло? – спрашиваю я, роясь в ящиках шкафа.
– Брось, Нора! – В голосе М. слышится паника. – Забудь об одеяле и отпусти меня!
Ящики один за другим падают на пол. Я не нахожу ни одеяла, ни чего-либо еще, пригодного для того, чтобы сбить пламя. Подбежав к М., чтобы освободить его, я внезапно останавливаюсь. Ключ от наручников лежал на столе, но теперь стол опрокинут и его нигде не видно.
– Давай же!
– Сначала мне надо найти ключ. – Опустившись на колени, я начинаю шарить руками по полу, отодвигаю в сторону коробки, переворачиваю стол, но это не помогает. Заглянув под кровать, я вижу в углу сложенное одеяло, но по-прежнему продолжаю искать ключ.
– Нора!
Я поднимаю голову. Пламя довольно сильно разгорелось, оно уже подбирается к кровати. Схватив одеяло, я пытаюсь сбить огонь. Во все стороны летят искры, одна из них попадает на штору, и та немедленно вспыхивает. Жарко, огонь ярко пылает, становясь все больше, все смертоноснее. Теперь одеяло уже не поможет.
Я отхожу назад, бросаю взгляд на М. и вижу его перекошенное лицо.
– Огнетушитель! – Выбежав из комнаты, я нахожу его на кухне, хватаю и бегу обратно, но на пороге останавливаюсь, потрясенная увиденным. За прошедшие несколько секунд пламя вдвое увеличилось в размерах. Угол комнаты напоминает гигантский костер, его золотистые языки лижут стены, ковер тоже в огне, потолок почернел от дыма. М., лице которого напоминает маску ужаса, беспомощно наблюдает, как огненная змейка подбирается уже к самой кровати.
Я направляю огнетушитель на участок возле постели и нажимаю рукоятку. Из сопла вырывается струя белого порошка. Я нажимаю еще – огнетушитель снова выбрасывает струю порошка. Снова нажимаю. Ничего. Смотрю на указатель – он находится в красной зоне. Огнетушитель пуст.
Я отбрасываю его в сторону, как можно быстрее сворачиваю ковер, чтобы не занялся пол, и выбегаю из комнаты. Сзади слышатся крики М. – он думает, что я оставила его умирать. Вбежав в спальню, я бросаюсь к телефону и начинаю набирать телефон Службы спасения, но вдруг останавливаюсь в раздумье. Я ведь действительно могу просто оставить его здесь. Он заслужил смерть. Без него мир станет лучше. Уже второй раз за этот день я разыгрываю из себя Бога, определяя ценность жизни М. Из задней комнаты все еще раздается его душераздирающий крик. И тут мой разум делает свой выбор: я не палач.
Я набираю 911, даю диспетчеру всю необходимую информацию и бросаю трубку, а потом, сорвав с постели покрывало, бегу к М. По дороге я слышу, как он зовет меня по имени, умоляя не дать ему сгореть заживо.
Добежав, я вижу, что огонь уже охватил добрую половину комнаты. Ужасно жарко, от дыма и недостатка кислорода тяжело дышать. Я набрасываю покрывало на языки пламени, полыхающие возле кровати, и рукой пытаюсь сбить огонь возле самых ног М. Покрывало тут же загорается. Я отступаю, не зная, что делать; барабанные перепонки в моих ушах чуть не разрываются от криков М.
Я озираюсь по сторонам. Здесь нечем сбивать пламя. Если даже принести ведро воды, это не поможет, тут нужен брандспойт.
Пламя поднимается вверх, снова подползает к кровати и движется к двери.
– Сделай же что-нибудь! – кричит М. Он наполовину сполз с кровати, его ноги, окровавленные, в красных рубцах, нелепо свисают с нее, а руки изо всех сил натягивают цели, которые приковывают его к стене. Кожа вокруг наручников покраснела от крови; он дергает цепи, пытаясь вырвать болты из стены. Это бесполезно, они на штифтах, но М. сейчас не в состоянии рационально мыслить.
– Мои инструменты! – кричит он. – В гараже! Ящик с инструментами!
Увы, уже слишком поздно. Окно блокировано огнем, языки пламени подбираются к двери. Через несколько минут, может быть, даже секунд, мы окажемся в ловушке.
Завидев на стене саблю, я снимаю ее.
– Ничего не получится, – безнадежно говорит М. – Цепь слишком толстая.
– Знаю. – Я подхожу ближе к нему.
Задыхаясь от дыма, М. кашляет и смотрит на меня пустым взглядом, не понимая, зачем мне понадобилась сабля. Затем его охватывает новая волна паники – он думает, что я собираюсь его убить.
Стоя рядом с кроватью, я смотрю на М. Если сейчас же ничего не предпринять, мы оба сгорим. Думая о том, как он заставлял страдать Фрэнни, я придвигаюсь к стене так, что оказываюсь прямо над его прикованными руками, и, взявшись за рукоятку, поднимаю саблю над головой.
На лице М. появляется выражение ужаса – точно такое, какое, наверное, было на лице Фрэнни в день ее убийства.
– Нет! – кричит он, увидев, что я не собираюсь его убивать. – Нет!
Я опускаю саблю, освобождая М. от оков.
Глава 42
Я часто думаю о справедливости, справедливости ковбоев: око за око, зуб за зуб. Когда я отрубала М. руки, хотелось ли мне спасти его или наказать? У меня нет ответа на этот вопрос. Когда я опускала саблю, то думала о Фрэнни, но если бы не моя решительность, М. наверняка сгорел бы в огне. Я люблю считать, что не похожа на М. – не такая холодная и безжалостная, как он, но, возможно, у нас больше общего, чем я готова признать. Как бы то ни было, эту сторону своей натуры я теперь предпочитаю подавлять. Дважды за тот день у меня была возможность убить М., и все-таки я не задушила его и не дала ему сгореть в огне.
После этого я видела М. только однажды, в больнице – его обрубленные по локоть руки были забинтованы. Он пытался обвинить меня в том, что я специально отрубила ему руки, чтобы отомстить. Может быть, и так, однако, поразмыслив, я понимаю, что у меня просто не было выбора.
Пожарные приехали через несколько минут, но помочь М. они уже не могли, зато дом отстояли. Меня отвезли в больницу вместе с М. – у меня обгорели руки, хотя я и не подозревала об этом. В итоге оказалось, что ничего страшного: ожоги второй степени, немного красноты и волдырей.
Обе видеоленты, единственные доказательства того, что именно М. убил Фрэнни, сгорели в огне, и его уже никогда не накажут, но я верю в карму: дурные люди в конечном счете обречены на страдание – если не в этой жизни, то в следующей. Нельзя безнаказанно творить зло – таков негласный закон вселенной, я верю в это, и хотя М. не будет сидеть в тюрьме, ему выпала судьба, которая для него, пожалуй, хуже смерти: его жизнь в музыке – единственное, что он действительно ценил, – закончена; никогда больше он не будет играть на пианино.
Против меня не выдвинуто никаких обвинений. Окружной прокурор пришел к заключению, что М. был прикован к стене с его согласия, пожар возник случайно, а я действовала столь решительно ради спасения человеческой жизни. М. заявил, что его согласия не было, но доказать ничего не смог: его слова против моего оказалось недостаточно. Обгоревшие остатки комнаты, ножные кандалы и дыба указывали на то, что М. добро вольно участвовал в актах садомазохизма; кроме того, он не смог внятно объяснить окружному прокурору, зачем я подмешала ему в вино снотворное: не мог же он сознаться, что я мстила ему за убийство сестры! Теперь я жду, не выдвинет ли против меня его поверенный гражданский иск.
За убийство Фрэнни никто не наказан, и прошло уже не сколько недель после того, как управление окружного прокурора сняло обвинение с Яна. Я сообщила Джо Харрису о признании М., но, что более важно, Ян сам сумел предъявить алиби. В день убийства Фрэнни он ходил с приятелем в поход в Пустыню одиночества, и хотя его друг не мог точно сказать, когда это было, он потом вспомнил, что во второй половине дня они встретили егеря. Чтобы попасть в Пустыню одиночества, нужно получить разрешение, которого у них не было. К счастью, у егеря память оказалась отменная: он задержал их в первый день, как вышел на работу после отпуска, и поэтому вынес лишь устное предупреждение, а не оформил протокол по всей форме. В суматохе ареста ни Ян, ни его друг не вспомнили про этот инцидент, и если бы егерь о них забыл, то Ян до сих пор сидел бы в тюрьме. Тем не менее, хотя он больше не подозреваемый, его репутация все равно подорвана. Я понимаю, что несу личную ответственность за те страдания, которые ему причинила, и очень хотела бы облегчить его боль.
Сегодня я сижу за компьютером и дописываю последний раздел истории Фрэнни, которую начинала с намерением ее опубликовать. Мой письменный отчет, о котором М. ничего не знал, должен был стать последним актом возмездия, изобличить его как убийцу Фрэнни; однако со временем моя работа переросла в нечто большее, вобрав в себя воспоминания и размышления о жизни и смерти моей сестры, о нашем посмертном воссоединении.
Я работаю в течение шести часов, затем делаю перерыв. Из головы у меня не выходит Ян. Мне так много надо ему сказать. Я много раз пыталась вступить с ним в контакт, но он отверг все мои попытки. То, что Ян не хочет иметь со мной ничего общего, конечно, понятно: когда я оставляю сообщения на его автоответчике, он не отвечает на мои звонки, когда пишу ему письма, он на них не реагирует. Я даже просила Мэйзи вмешаться, но Ян ответил, что не желает со мной разговаривать.
К вечеру я решаю проехаться в Сакраменто. Весь день солнце пыталось пробиться сквозь серые тучи, и ему наконец это уда лось. Я выхожу в гараж. Старый «кадиллак» Фрэнни теперь приведен в порядок – его помыли, покрыли воском и отрегулировали, но до сих пор ему была уготована судьба музейного экспоната. Я вставляю ключ зажигания и прогреваю двигатель; его глухое урчание заглушает тяжелые предчувствия, которые переполняют мое сердце. Из выхлопной трубы вырываются седые клубы дыма, растекающиеся вокруг машины.
Я выезжаю из гаража и еду по Росарио, затем сворачиваю влево на Монтгомери. Просигналив, я машу рукой соседу, чьего имени не знаю, – пожилому мужчине в клетчатом пальто, прогуливающему своего пушистого пуделя, – а потом мчусь дальше по улице, чувствуя себя баржей, поднимающейся вверх по течению. Я еще не привыкла к «кадиллаку» – черной сверкающей громаде, и, садясь в эту машину, всегда словно ужималась на несколько дюймов, ощущая себя маленьким ребенком, который смотрит сквозь рулевое колесо, в то время как его ноги едва достают до акселератора. И сейчас «кадиллак» все еще меня подавляет.
Выехав на шоссе номер 80, я еду на восток в вечернем по токе машин. Действительно ли другие водители шарахаются от меня в сторону, или мне это только чудится? Может, я занимаю на шоссе чересчур много места?
Я приоткрываю окно, и в машину врывается холодный воздух: он приводит меня в состояние полной боевой готовности, бодрит, как чашка горячего крепкого кофе.
Я проезжаю мост, затем огибаю Капитолий и, разворошив покрышками бурые опавшие листья, торможу возле дома Яна. Выключенный двигатель долго дребезжит, прежде чем окончательно остановиться. Все это время я сижу за рулем – тяну время. Ветер шевелит ветки дерева над машиной, и на мостовую, кружась, падает еще несколько бурых листьев. Наконец я выхожу из «кадиллака».
Яна нет дома, но с помощью своего ключа, которым пользуюсь всего второй раз, я проникаю внутрь. Прошло уже много времени с тех пор, как мы виделись – кажется, это было в сентябре, перед его арестом. Теперь, сидя на кушетке и дожидаясь Яна, я думаю о том, что скажу ему, когда он войдет. Стены гостиной по-прежнему ослепительно белые и пустые, если не считать гравюры Джорджии О’Киффи. Я закрываю глаза, но коровий череп не исчезает. С чего же начать? Я не та, что была год назад, – это он должен понять в первую очередь. М. знает обо мне гораздо больше – мои тайны, мои слабости, – но только Яну я должна была довериться. Настало время привести мою жизнь в порядок, вновь обрести свободу, которую я столь бездумно вручила М.
Услышав, как поворачивается в замке ключ, я открываю глаза. Дверь распахивается, и в комнату входит Ян. Его тело – большое, сильное – почти загораживает собой дверной проем. На нем серый в полоску гангстерский костюм – тот самый, который я видела, когда мы встречались в последний раз, перед арестом. Костюм измят, пальто расстегнуто и сидит на нем криво. Он захлопывает дверь, делает два шага вперед и только тут замечает меня. На его лице появляется сначала удивление, потом раздражение.
Я поспешно встаю на ноги.
– Знаю, что не должна была сюда приходить, но мне нуж но тебя видеть, и поэтому я здесь.
Ян хмурит брови, его голубые глаза смотрят настороженно.
– Нужно было сначала позвонить.
– Я боялась, что ты не разрешишь мне приезжать. Не думаю, что тебе приятно меня видеть.
– Верни ключ.
Подойдя ко мне, Ян протягивает руку. У него усталый вид, лицо осунулось, плечи поникли. Даже походка, обычно бодрая, энергичная, сейчас кажется вялой и медлительной.
Я снимаю ключ с алюминиевого кольца. На лице Яна боль и недоверие.
– Позволь мне объяснить, пожалуйста.
– Почему я должен тебя слушать? Ты доставила мне слишком много неприятностей. Что ты можешь сказать такого, что бы я тебя простил? – Голос Яна звучит твердо и цинично, это голос человека, сильно пострадавшего. Из-за меня он лишился слишком многого: незапятнанной репутации, любовницы, лучшего друга, своей невинности…
– Я не жду, что ты меня простишь, просто хочу объяснить, что произошло. Когда-то ты меня любил. Дай мне минуту, потом я уйду.
Ян вздыхает. С убитым видом он проходит в дальний конец комнаты, снимает с себя пальто и галстук, вешает их на спинку стула и поднимает на меня усталый взгляд. Между нами несколько метров, но расстояние, которое нас разделяет, на самом деле гораздо больше.
– Я переезжаю в Сакраменто и собираюсь снова выйти на работу.
Мне трудно говорить. Ян, несомненно, сделал из случившегося собственные выводы. Газеты подробно описали пожар, сообщив, что мы с М. были «заняты деятельностью, включающей в себя связывание», во время которой произошло случайное возгорание, и я «спасла ему жизнь», отрубив руки. Это Яну известно. Но как объяснить ему все, что к этому привело, как описать то, что мы делали вместе с М.?
Начинаю с самого легкого и рассказываю, что М. признался мне в убийстве Фрэнни, а также о том, как записи в дневнике Фрэнни заставили меня подозревать М. и как я постаралась с ним сблизиться, чтобы его изобличить. Потом я говорю Яну, что мы были любовниками, о чем ему и самому следовало бы догадаться. Он молча слушает, стоя в другом конце комнаты, рассеянно теребит нижнюю губу, морщится, но не прерывает меня. Разумеется, я опускаю сексуальные детали – о них речь пойдет потом.
– Я наделала много ошибок. – Мой голос прерывается, но я заставляю себя собраться с силами и снова продолжаю: – Самая большая моя ошибка заключается в том, что я не доверяла тебе.
И тут я рассказываю Яну о тех годах, когда не доверяла никому. Я заполняю пробелы в моей истории, говорю о том, что изменилась, потом подхожу к нему и обнимаю за талию. От моего прикосновения тело Яна напрягается: я знаю, что он хочет отстраниться, и тогда, обняв его крепче, кладу голову ему на плечо.
– Дай мне еще один шанс, – умоляю я, чувствуя, как мне нужны его сила и честность.
Ян вздыхает, и я снова прошу:
– Пожалуйста! Только один шанс!
На сей раз он поднимает руку и кладет ее мне на спину, словно не уверен в правильности своих действий, а я думаю в этот миг, что, возможно, после всего пережитого мне нет нужды оставаться одной.
Прежде чем закончить…
Иногда, когда я читаю беллетристику или смотрю фильм, мне кажется, что в жизни все строго определено – добродетель вознаграждается, а негодяи получают достойное наказание. В действительности все не так: невиновные несут наказание, виновные выходят на свободу.
Полиция сняла с Яна все обвинения, но некоторые друзья и коллеги все еще смотрят на него с подозрением: а вдруг он все-таки убийца? Зато М., хотя кто-то и будет утверждать, что потеря рук для него уже само по себе достаточное наказание, по-прежнему спокойно живет в Дэвисе, его профессиональная репутация нисколько не пострадала. Вымысел может быть захватывающим, но вот реальность, как я поняла, штука довольно неприятная.
Прошел почти год с тех пор, как я начала охоту на М. Мое путешествие – если его можно так назвать – подошло к концу, и настала пора возвращаться к нормальной жизни. Освобождая квартиру на Торри-стрит, упаковываю коробки, десятки коробок, каждый день заполняя их по несколько штук, заклеивая лентой и устанавливая возле стены, – в конце месяца при едут грузчики. Я нашла себе квартиру в Сакраменто и на следующей неделе снова выхожу на работу. В «Пчеле» мне будет нелегко – там все знают о моих отношениях с М., – но я поговорила с редактором, и он согласен взять меня обратно.
