Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Бартенев обошел малый флигель, потоптался возле комнаты Софьи и вновь двинулся мерить шагами гостиную, переднюю и коридор, ведущий в печную.

Снова сделав круг по флигелю, вернулся к покоям барышни, пытаясь угадать ее настроение: ждал слез, всхлипов иль крика. За ее дверью царила тишина, какая пугала Бартенева до вспотевших ладоней: он боялся за Софью, жалея, что не может быть рядом с ней, чтоб не добавлять ей горя своим присутствием. Он точно знал, что при всей ее доброте, она не будет рада встречам и беседам со своим палачом.

– Прочла ли параграф? – шептал Бартенев. – Поняла ли?

– Алёша, что ты тут? – подошла Кутузовская вдова.

– Отдал Софье Андревне том «Русской волшбы», – Алексей посмотрел на Веру, та ответила понимающим взглядом.

– Дружочек, тебя палачом? – спросила тихо.

– Меня.

– Софиньку никак нельзя оставлять одну, – засуетилась молодая женщина. – Пойду к ней, утешу. Да и расскажу ей все, что знаю о Стуже. Ты уж не ходи к ней теперь, лишний раз не печаль.

– Вера Семённа, ты ... – он хотел спорить, да запнулся, зная, что она права.

– Твоей вины нет, не думай о том, – вздохнула добрая вдова. – И Софинька поймет. Дай ей время, дружочек. А я уж позабочусь о ней. И умыться отведу, и горячего принесу. Ступай отдыхать, тебе силы нужны. Теперь ты наша опора, иной нет.

– Не могу уйти, – Бартенев с отчаянием смотрел на дверь, за которой – он точно знал – страдает теперь девушка, укравшая его сердце.

– Крепись, дружочек, – покивала Вера. – Крепись.

Алексей круто развернулся и ушел в гостиную, где устроился на житье: во флигеле было всего лишь две малых спаленки, какие заняли Софья и Вера. Там он пометался от камина до окна, после присел на диван и уставился на мыски своих сапог. Сидел неподвижно, а вот мысли его хороводили, да и пришли туда, куда погнал их Бартенев.

– Настя! – крикнул и стал ждать.

– Чего изволите? – служанка опасливо заглянула в гостиную.

– Умыться, чистого белья и рубаху. Бриться неси. Поторопись.

Через половину часа умытый и начисто выбритый Бартенев стоял посреди гостиной, глядя как Настасья разжигает камин. Чуть прищурился от яркого огня, а после взял тяжелое кресло и вышел вон. Добрался до покоев Софьи, поставил свою ношу у ее дверей и уселся. Он сам не понимал, для чего это сидение, зачем этот караул, но чувствовал, что нужно так и никак иначе.

Из-за двери раздавался плачь Веры, глухие ее стенания, а вот голоса Софьи Бартенев не услыхал. Он сидел неподвижно, всеми помыслами своими и всем сердцем был он с барышней, жалея лишь об одном, что не может смотреть в ее глаза и быть рядом, чтобы облегчить ее горе и изменить ее участь.

Через час из покоев вышла вдова, утирая платочком мокрые от слез щеки:

– Алёша, ты... – он оглядела его, но бессильно махнула рукой и пошла прочь. Бартенев услышал лишь стук закрываемой двери ее спальни, и снова смотрел на стену в нелепом и бесполезном ожидании.

Через два часа, когда за окнами стемнело, явилась Настасья и поставил у ног Бартенева свечу. Хотела, видно, что-то спросить, да не решилась и ушла, всхлипывая. Еще через час у покоев показался Герасим, огрел злобным взглядом Бартенева и постучал в дверь Софьи:

– Барышня, отоприте, – попросил.

– Потом, Герася, после, – отозвалась Софья.

– Отоприте, – упрямился мужик. – Что ж одной-то там? Вы хучь скажите, что за беда?

– Иди, Герасинька, иди. – Голос ее звучал тихо, и в нем Бартенев не услышал слёз.

– Довольны? – злой Герасим накинулся на Алексея. – Что сотворили? Что?! Немедля увезу ее отсель!

– Не получится, – Бартенев не сердился за злобного. – Из Щелыково могут выйти лишь Кутузовы, я и Вера Семёновна. Поедешь, так защитный полог тебя остановит и вернет обратно к поместью.

– Волшба ваша козлячья! – Герасим сжал кулаки.

– Уймись. Поздно кричать. И взглядом меня не жги, я и сам так умею, да толку-то, – Бартенев вздохнул и привалился головой к стене.

Герасим взвыл и заметался по коридору:

– Софье Андревне не жить? – спросил, остановясь.

– Ее Карачун выбрал обреченицей*, – теперь уж Бартенев сжимал кулаки. – Софье Андревне выпала незавидная участь сойти в Голубой ключик, чтоб люди не погибли от холода и голода. Стужа у порога.

– Да твою ж... – Герасим удержался от сквернословия. – Так и знал. Шептались давеча в людской. Стужу эту проклятую поминали.

– Ну это мы еще поглядим кому и кого отдадут.

– Мыслишки есть? Так я с вами! – мужик кинулся к Алексею. – Говорите, что делать.

– Думать, – сказал Бартенев. – А ты ложись нынче у входной двери. Полезет во флигель Родька, гони его. Он хозяевам служит, придет разнюхать что и как.

– Сделаю, – Герасим со злобной ухмылкой стукнул кулаком об кулак. – Шкуру спущу, коли сунется. А об чем думать-то, сударь?

– Поговорю с Софьей Андревной, а там уж... – Бартенев запнулся, но не смолчал: – Теперь мы все в одной лодке, рассчитывать более не на кого. Ты да я, да Вера Семёновна. Вот и все наше войско. Герасим, не суетись, тише будь. До поры береги силы.

– Тише, ага, – мужик сплюнул зло. – Дело мне дайте! Инако умом тронусь сиднем сидеть!

– Завтра утром свези дровишек к Голубому ключику, – Бартенев дал приказ, зная, что всякий служилый, буде то матрос или солдат, должен быть занят. – Лошадей проверяй каждый день, будь готов сразу запрягать и гнать во весь опор. Смотри в оба, карауль.

– Все исполню, не сумлевайтесь, – кивнул Герасим. – Сколь дён у нас?

– Тринадевятый день от праздника Святой Казанской иконы Божией Матери, – проговорил Алексей. – Неделя у нас.

– Господи, спаси и сохрани, – мужик перекрестился. – Барышню-то за что? Ведь чистый ан дел. Никому беды не принесла, одну лишь отраду.

– Не скули, – Бартенев надавил голосом. – Ты ей нужен в здравии и в разуме. Так не причитай, не хорони до срока. Ступай.

Герасим послушался и уныло побрел вниз к печной, а когда скрылся из вида, Бартенев провел рукой по лицу, стряхивая с себя и усталость, и безнадежность. Он снова сидел в темном коридоре, глядя как мечутся по стене трепетливые тени от одинокой свечи.

– Сударь? – Голос барышни мгновенно привел в чувство Алексея: он вскочил и повернулся к двери.

На пороге стояла Софья: не в слезах, не в горе, но в спокойствии, какое присуще обреченному на казнь. Прическа ее растрепалась, светлые пряди в беспорядке лежали не хрупких плечах, обрамляя бледное личико.

– Софья Андревна... – начал было Бартенев.

– Палач стережет свою жертву? – спросила не без злости. – К чему? Защитный полог и без вас справится.

– Я понимаю...

– Что понимаете? – она нашла в себе силы надменно изогнуть брови. – Что вы не хотите мучиться совестью, когда столкнете меня в колодец? Сударь, так я ничем не могу помочь. Придется вам жить с этим.

– Я знаю, – это все, что смог выдавить из себя Бартенев.

Она моргнула, отвела локон, упавший на глаза, и покачнулась.

– Сударыня, что с вами? – Алексей кинулся к ней и подхватил, зная, что без его поддержки она попросту рухнет на пол. – Все, все, я здесь.

– Отпустите, – она, видно, собрала последние силы, чтобы оттолкнуть его.

– И не подумаю, – горячо зашептал он, прижимая к себе хрупкую барышню. – Я никогда вас не оставлю, слышите? Куда бы вы не пошли, что бы вас не ожидало, я пойду вместе с вами. Софья Андревна...Софья, вы не одиноки.

– Не одинока? – она усмехнулась и бессильно прижалась щекой к его груди. – В детстве дяденька был рядом, тётенька, братья и сестрица. Выросла, осталась одна. Все мои страхи и печали делила с подушкой. Герася вот появился, но как же я...

– Как же вы могли беспокоить его своими бедами? Вы поражаете меня, сударыня, – Бартенев вздохнул и прижался щекой к теплой ее макушке. – Софья Андревна, вам придется опять довериться мне. Я знаю, что подвел вас...

– Отчего же подвели? – она подняла к нему бледное личико.

– Я убедил, что в доме бояться нечего.

– В доме бояться нечего, вы все верно сказали. Одного не упомянули, что у Голубого ключика меня ждет смерть. Алексей Петрович, я ни в чем вас не виню. Такая судьба. И простите, голубчик, что ругала вас палачом, вы ведь тоже не выбирали своей участи. Отпустите, я хочу побыть одна.

– Ну уж нет, сударыня, – Бартенев потянул Софью в комнату и усадил на диван. – Где ваша дерзость, когда она так нужна?

– Уберите руки, – она стукнула его ладошкой по плечу. – Что за манеры? Вот не зря вас называют лешим! Защитный полог не ваша ли работа? Куда б я не пошла, все равно вернусь к дому! Это же леший кругами водит своих жертв? Мне Верочка сказала!

– Леший не я, сударыня, – Бартенев обрадовался блеску ее глаз, пусть даже яростному. – Леших тут двое: Василий Иваныч и его старший сын Алексашка. Лучшие в империи, между прочим. Федор, тот аука*. Вот он и заставляет плутать по лесу.

– Шутите? – Софья от любопытства зарумянилась, чем несказанно обрадовала Бартенева. – А Ксения? Она кто?

– Не догадались еще? – улыбнулся Алексей.

– Кто же? – Софья похлопала ресницами. – Ссоры все время ищет, неприветливая, а дом свой любит, выходить не хочет, говорит, что ей и тут хорошо. О, мон дьё! Кикимора*?!

– Именно так, – кивнул Бартенев и уселся рядом с барышней. – Она бережет Очаг. Только тут, на этом месте, можно пережить Стужу. Под домом Кутузовых колдовской огонь, а тепло побеждает мороз.

– Надо же, – Софья улыбнулась, но вскоре в ее глазах снова заплескалась обреченность. – Я знаю, что жертва должна быть добровольной, Алексей Петрович.

– Я тоже это знаю, – он взял ее пальчики и сжал своими. – Но знаю и то, что вы не откажетесь. Вы слишком добры, Софья Андревна...Софья...

– Не так уж и добра, – она вздохнула. – Сегодня думала о том, чтоб сбежать. Потом в окно посмотрела, во двор. Там по снегу бежала Марьяшка, это дочка вашей стряпухи. Толстенькая такая, щекастенькая. Валеночки у нее маленькие, а шаль повязана огромная. Бежит, смеется. Алексей Петрович...Алёша, если я не пойду к ключику, она погибнет. Я не могу. Я не смогу так.

– Мы все не сможем, – он потянулся обнять ее. – Но так случилось. Софья, я годами воевал с Советом, чтобы дать отпор Карачуну, меня не услышали. И теперь я палач. Палач, понимаете?

– И как все будет? – она прильнула к нему, цепляясь за камзол, как иное дитя за подол матери.

– Не так, как всегда. Поверьте мне, – Бартенев затаил дыхание, чувствуя тепло ее тела и доверчивость, с какой она принимала его объятие и утешение. – Мы сделаем все, чтобы изменить обряд.

– Мы? – она подняла голову и смотрела теперь широко распахнутыми глазами.

– Мы, – он уверенно кивнул. – Софья Андревна, извольте причесаться, скоро начнем совет. Вы, конечно, и так несказанно хороши, но...

– Какой совет? С кем? – она изумилась, но скоро спохватилась: – Причесаться? Я что, растрепой?

Она мгновенно схватилась за волосы, начав приводить в порядок прическу:

– Какой вы все же, – ворчала. – Ну что вам стоило промолчать? Леший, истинный леший! Кстати, а кто вы среди этих леших? Вот только не говорите, что сам Святобор*!

– Помилуйте, – Алексей с трудом понимал то, что он говорит, заглядевшись на Софью, – я даже не Кутузов.

– Ну так где же ваш совет? – она поправила локоны и выпрямилась, сев на диване ровно.

– Настя! – крикнул Бартенев.

– Туточки, – девушка появилась скоро и осторожно вошла в покои.

– Зови Веру Семёновну, Герасима, – Бартенев оглядел служанку, – и сама приходи. Подай свечей и побольше.

–

Обреченица – жертва.

Леший – хозяин леса в славянской мифологии.

Аука – старинный лесной дух в славянской мифологии, верный друг лешего. Олицетворяет эхо, блуждающее среди деревьев, сбивает с пути тех, кто зашел в лес.

Кикимора – мифологический персонаж в славянской мифологии, преимущественно женского пола. Обитает в жилище человека и в других постройках, приносит вред и неприятности хозяйству и людям, но если дом и домочадцы ей нравятся, то она становится защитницей и помощницей.

Святобор – главное лесное божество в славянской мифологии, олицетворение вечно живой природы.

Глава 16

Софья едва ли понимала, что говорит Бартенев. Она сидела на диване, выпрямив спину, накинув на личико улыбку, и старалась удержаться от слез.

Барышня прекрасно понимала, что ничего не получится, что все усилия Бартенева напрасны, и сама себе виделась рыбкой, какую поймал для нее Герасим на ее пятнадцатилетие; два года тому мужик с разрешения опекуна взял барышню на Волгу и научил рыбачить. Софья помнила, как выловил он серебристую плотву и кинул на берег; рыбка билась, виляла хвостом в попытке добраться до реки и не смогла. Мужик подхватил ее, бросил в сеть и опустил в воду, где плотвичка ожила и забарахталась. Тогда барышня поняла, что сие не спасение, а всего лишь бессмысленная надежда и отсрочка смерти, и вышла правой: окончив удить, Герасим достал рыбу, нанизал на прут и понес от Волги. Вскоре плотва перестала дергаться и погибла.

Вот теперь Софья думала о себе, как о давешней рыбешке: усилия Бартенева давали призрачную надежду, но не избавление. Она бы не притворялась спокойной, но не смогла огорчить Алексея, не посмела свести на нет его старания. Софья видела, как тяжко ему теперь, как изгибаются сурово его брови, и сколько в глазах отчаяния, какое он пытался скрыть.

Меж тем Верочка приободрилась и сыпала вопросами, Герасим же поддакивал и решительно стучал себя кулаком по коленке. Служанка Настасья застыла столбушком возле двери и, затаив дыхание, слушала господ, прижимая к груди медный поднос.

– Алёша, дружочек, и что ж будешь делать, когда явится Карачун? – спрашивала Кутузовская вдова.

– Вера Семённа, я буду делать то, что умею лучше всего, – Бартенев говорил уверенно. – Торговаться и воевать. Если не получится первое, приму бой.

– Лексей Петрович, а об чем торговаться-то? – Герасим выпучил глаза. – Чай, не надо ему ничего. Неужто злата посулите?

– Герасим, я просил тебя думать, а ты что ж? – попенял Бартенев. – Вот как мыслишь, отчего Стужа пришла годом раньше?

– А пёс его знает, – мужик почесал макушку. – Может, Карачун так веселится.

– Он не веселится, Герасим, – покачала головой Вера. – Он жертву ждет.

После ее слов повисло тяжелое молчание, все посмотрели на Софью, какой понадобилось много сил, чтоб не отпустить беспечную улыбку с лица.

– Стужа пришла раньше потому, что у Карачуна стало меньше сил. Ему нужна жертва сейчас, а не через год, – Бартенев нахмурился и отвернулся от барышни. – Раньше мороз означал неминуемую смерть: ледяная зима, студеная весна, гибель урожая, скота и дичи. Холод и голод. Теперь иначе. Есть и зерна про запас, и солонина дольше хранится. Равно как и то, что есть приказы, какие уговариваются меж собой и перевозят провиант туда, где голодно. Губернии в союзе друг с другом. Карачуна стали меньше бояться, а стало быть, вспоминают реже. Позабытое зло теряет силу. Вот на том и думаю сыграть, предложить ему кое-что. Но тут иная беда, и она меня тревожит.

– Что за беда? – спросила вдовая.

– Возле Карачуна ничто не выживает. Один лишь Голубой ключик противится морозу и не леденеет. Начну торговаться, на это потребуется время, а в те минуты Стужа погубит... – Бартенев запнулся, сжал кулаки, – погубит Софью Андревну. У меня в крови боевая волшба, я, быть может, выберусь и дойду до дома, обмороженный, как боярич Стрешнев в свое время.

– И что ж делать? – Герасим озлился. – Что?!

– Искать, как согреться у колодца, – Алексей обернулся к Вере. – Ты Которкова, у тебя в крови защита, так измысли волшбу, чтоб хоть на малое время сохранила нас у ключика.

– Дружочек, да как же? – вдова растерялась. – Эдакое колдовство мне неведомо.

– И все ж подумай. Иначе...

Все умолкли, снова посмотрели на Софью, а она прикипела взором к Бартеневу, подумав, что никогда еще не виделся он ей таким красивым и сильным; соболиные брови сошлись у переносья, губы сурово сомкнулись, темные волосы блестели в пламени свечей, оттеняя смугловатую кожу. Она прощалась с ним теперь, жалея, что напрасно тратила время на пикировки, вместо того, чтобы узнать его лучше. Не к месту вспомнила Софья его крепкое объятие, запах свежей рубахи и лесной ягоды, каким повеяло на нее в краткий миг близости.

Она отчетливо понимала, что ей нужно не только принять свою горькую участь, но и облегчить удел тех, кто останется жить, проводив ее за грань. Потому и улыбалась сейчас, пряча слезы и сдерживая отчаянный вой, не желая огорчать людей, какие старались ее спасти.

– Нет, – твердо сказала Софья. – Алексей Петрович, я никогда не приму вашей жертвы. Я пойду к Голубому ключику одна, как и положено обреченице. Вы дождетесь Карачуна и свершите то, что нужно. Просто толкните меня в колодец и уходите. Он вас отпустит, вы – палач.

– Барышня, что ж вы такое говорите? – взвился Герасим. – Одна? Ни за что! Я с вами буду до конца! Плевал я на все! Замерзну и пусть! Мне терять нечего!

– Герася, миленький, обещай мне, что не пойдешь, – Софья постаралась не плакать, но не справилась: слеза покатилась по щеке. – Я такой грех на душу брать не хочу. Не могу. Не делай горше, голубчик, не делай.

– Софья Андревна, да я ж... – Герасим взвыл тихонько и схватился за голову.

– Верочка, полушай меня, – Софья встала и подошла к вдовице. – Я составлю духовную* на тебя. Имение отдать не смогу, недвижимое имущество отойдет казне. Нет у меня родственников. А вот денег немного есть. Так ты прими, и уезжай от Кутузовых, не хорони себя в глуши с дурными людьми. Купишь маленький домик под Костромой иль Кинешмой.

– Софиньк-а-а-а, – зарыдала вдовая. – За что ж ты так мен-я-я-я...

– Не плачь, голубушка, – Софья гладила Веру по волосам. – Герасинька, ты откупись от Глинских, а потом уж не оставь Веру Семёновну одну. Устрой ее.

– Барышня, а как жить-то? Как? Всякий день вспоминать, что отдали вас на смерть? – Герасим поник.

– Обещайте мне, – Софья утерла слезу со щеки. – Иначе не будет мне там покоя.

– Софья Андревна, о духовной после, – приказал Бартенев. – Сядьте и прекратите это прощание. Что? Что вы так смотрите? Я не дам никакого обещания, даже не просите. Если вам будет легче, то о Вере и вашем человеке я позабочусь. Соберитесь, скрепитесь и не отчаивайтесь раньше времени.

И снова наступила тишина, среди которой раздался грохот: Настасья выпустила из рук поднос, какой со звоном ударился об пол.

– Прощения просим, – девица нагнулась поднять оброненное. – Только вот как же Лексей Петрович позаботится об...

– Что? – Бартенев шагнул к служанке. – О чем ты, Настя?

– Так эта... – девица прикрылась подносом и глядела испуганно.

– Что? – злобно спросил Герасим. – Говори, не тяни кота за то самое!

Настасья попятилась, уперлась спиной в стену и зашептала, выпучив глаза от страха:

– Слыхала я, как Кутузовы добро ваше делили. Василь Иваныч сказамши, что вы за барышней сунетесь, а там и ...

– Что и? – насупился Бартенев.

– Так эта...того, – тряслась служанка, – помрете. Василь Иваныч сказамши, что барышню одну не оставите, потому как приглянулась она вам. А вот ужо потом ваше добришко и приберут к рукам. Ой, батюшка, Лексей Петрович, не выдавайте меня! Ить изведут, плетьми засекут до смерти!

Софья очнулась, чуть покраснела и заговорила:

– Я тоже слышала. Случайно. Они, правда, делили какое-то золото. Насколько я понимаю, по указу императора Петра, родовое имение вы передать не сможете. Детей у вас нет, родственников вашей фамилии – тоже. А вот движимое – достанется ближайшей родне, если не составите иного завещания. Это мне дяденька рассказывал, когда Сумароков преставился три года тому. Я запомнила.

– Надо же, – хмыкнул Алексей. – Все так: мой флот на Волге, товар с мануфактур и деньги с торговли должны отойти Кутузовым. Они это понимают, жаль, не знают, что завещание я уже составил. Поскольку я неженат, бездетен и не имею родственников своей фамилии, то все отойдет тебе, Вера.

– Это как это? – обомлела вдова.

– А так, – улыбнулся Бартенев. – Ты Кутузова, стало быть, тоже родня мне. Тут уж ни нижний суд, ни надворный, ни юстиц-коллегия не придерется. Не тревожься, Никита Куломзин тебе поможет, он знает о духовной. Герасим останется с тобой, Софья Андревна права, так будет надежнее. Ну и Настя.

– Ой, так ли? – служанка подалась к Бартеневу. – С Верочкой Семённой? Пойду, вот ей-ей пойду хоть на край света!

Софья слушала споры малого гостинного Совета, молчала, удивляясь, что в такой безнадежности думает о словах Настасьи. Барышня забыла о слезах, в ее голове звучало: «Приглянулась». На миг она почувствовала теплую радость, но вскоре та обернулась черной тоской: Софья отчаянно хотела жить, любить и быть любимой. Она смотрела на Бартенева, жалея о том, что не заметила раньше того, что было очевидным для Кутузова.

– Нет! – Софья очнулась и крикнула. – Нет! Не нужно ради меня идти на смерть! Я не хочу! Не хочу так!

– Софинька... – опомнилась Вера. – Господи, да что ж мы о деньгах. Софинька, милая...

– Софья Андревна... – начал было Бартенев.

– Не нужно, – барышня печально покачала головой. – Алексей Петрович, спасибо, голубчик, что пытаетесь помочь. Я того не стою, поверьте. И не мучьте меня больше, не заговаривайте о том, чтоб остаться со мной у Голубого ключика. Простите, я устала немного.

– Барышня... – Герасим встал со стула, качнулся было к ней, но замер.

– Софинька, я с тобой переночую, – Вера засуетилась. – Сей миг молока теплого прикажу.

– Ничего не нужно, – Софья взяла себя в руки и улыбнулась. – Хорошо бы отдохнуть.

Первой к дверям гостиной потянулась Настасья, за ней выскочил Герасим, пошла Вера, какая снова заплакала. Шагнула и Софья, желая лишь одного: спрятаться в своей спаленке, укрыться одеялом с головой и дать волю слезам.

– Куда это вы собрались, сударыня? – Бартенев преградил ей путь, после захлопнул дверь в гостиную. – Дайте догадаюсь, закроетесь в своих покоях и будете рыдать в одиночестве? Короткая у вас память, однако. Буквально час тому назад я сказал, что не оставлю вас одну.

– Алексей Петрович, не мучьте. Дайте мне уйти, – Софья попыталась обойти его.

– Я не дам вам уйти, – он крепко обнял ее и прижал к себе. – Если уйдете вы, я пойду за вами. Я уже говорил.

– Отпустите, – Софья рвалась из его рук, удерживая слезы. – Это жестоко!

– Жестоко, сударыня, оставлять меня одного, – он держал крепко, вдобавок, положил широкую ладонь за ее затылок.

– Все напрасно. Все, – Софья заплакала, прижавшись щекой к его груди. – Ничего не получится, и вы это знаете. Умоляю, Алёша, не ходите за мной. Оставьте меня и живите.

– Если я чему-то и научился в своей жизни, так это тому, что биться нужно до последнего. В бою все может перемениться в один краткий миг. Нельзя опускать рук, нельзя отдаваться тоске, это губит быстрее, чем вражеская пуля или клинок. Софья, все надежды призрачны, рассчитывать нужно лишь на свои собственные силы и умения. Я знаю, я понимаю, что вам страшно, вы слишком юны, чтобы погибнуть. Если вы не чувствуете в себе сил сопротивляться, то я сделаю это за вас. Об одном прошу, не плачьте, не тоскуйте. Не отдавайте Карачуну свои дни, которые вы сможете прожить так, как хочется. Да, их немного, но они есть. Я сделаю все для вас. Все, понимаете?

– Я ничего не хочу, – она всхлипнула бессильно.

– Так не бывает, – Бартенев тихо гладил ее по волосам. – Так не бывает, Софья.

– Я хочу домой, – прошептала она. – Хочу увидеть дядюшку и братьев. И обнять напоследок сестрицу. Дядя обещал мне огненную потеху...

– Софья Андревна, если хотите, я привезу их. Притащу силой.

– Силой? Зачем силой? Когда дядя узнает про Стужу и жертву, он сам... – Софья осеклась: – Алёша, дядя знал?

Он промолчал, и эта тишина, а после и страшная догадка подкосили Софью. Ее горе стало непомерным. Она не выдержала, колени ее подогнулись и, если бы не Бартенев, то и вовсе упала бы.

– Софья, не думайте об этом, – шептал Алексей, подняв ее на руки. – Я прикажу подать горячего, вы успокоитесь.

– Он знал. Они все знали. Оттого и не говорили со мной, – шептала Софья, уронив голову на плечо Бартенева. – И страницы о Стуже он вырвал. Вот о чем предупреждала меня тётка Ирина. Они давно знали, что я жертва.

– Бог с ними, – Алексей усадил барышню на диван, опустился рядом на колено и взял ее руки в свои.

– Расскажите мне, – попросила. – Я имею право знать.

Бартенев тяжко вздохнул и принялся говорить. Софья даже не удивилась его рассказу, прочувствовав в полной мере горечь предательства. Будто разом повзрослев, поняла, что самую страшную боль причиняют те, кому безмерно доверяешь и кого любишь.

– Спасибо, голубчик, – сказала она, когда он окончил рассказ. – И простите, что отняла у вас время. Вы устали, а я не даю вам лечь. Пойду, пожалуй.

– Софья, вы исключительно жадная особа, – огорошил Бартенев.

– Спасибо на добром слове, – она удивленно сморгнула.

– Не за что, сударыня. Наслаждайтесь, – он улыбнулся, а вслед за ним – вот чудо – и Софья.

– За что ж такая клевета?

– Вы умолчали о родовой волшбе приносить удачу, – Бартенев крепко сжал ее пальчики. – Мне бы она пригодилась.

– О, мон дьё, – она усмехнулась. – Заберите все.

Не дожидаясь его согласия, сотворила знак везения и послала Бартеневу, тот замер, пошевелил плечами и кивнул:

– Вот теперь все получится. Не знаю как, но чувствую, что смогу.

– Я бы отдала вам удачу там, у колодца. Не хочу, чтобы вы отморозили нос и уши.

– И как всегда не подумали о себе, – попенял он, глядя в ее глаза.

– Мне не поможет, поверьте. Пробовала и не единожды, – она вздохнула и привалилась к спинке дивана. – Сударь, неприлично сидеть ночью наедине с мужчиной. Вы еще и за руки меня держите. Позор ужасный.

– Очень вовремя вы вспомнили о своей репутации, Софья Андревна. И к месту. Однако не отчаивайтесь, я покрою ваш ужасный позор, – Бартенев шутил, но барышня видела его серьезный взгляд. – Обещаю, что возьму вас в жены, если останусь в живых.

Софья вздрогнула и поспешила встать с дивана. Она старалась не показать Алексею своей растерянности, спрятав волнение за шуткой:

– Вы не сможете прожить со мной и дня, Алексей Петрович. Станете придираться и ворчать. Помнится, вы называли меня неуемной стихией и сетовали, что не выносите хаоса.

Бартенев поднялся и подошел ближе:

– Стало быть, придется жить с этим проклятием, – он покорно покивал. – Иных возражений нет?

– Очень даже есть, сударь, – Софья отчего-то испугалась его темных глаз, в каких билось нешуточное пламя. – Я не давала вам согласия. Станете принуждать?

– Стану, – он сделал еще один шаг и встал так близко, что Софья опять почувствовала его аромат, какой хорошо помнила.

– Что за причуда? – она опустила голову, надеясь скрыть от него непрошенный румянец.

– Теперь мне стал понятен замысел Кутузова. Он пригласил вас в Щелыково задолго до обряда с одной лишь целью, чтобы вы вскружили мне голову, – Бартенев не шутил: об этом говорил его огненный взгляд. – Вам это удалось. Да и он не прогадал. Теперь Кутузов уверен, что я на волосок от смерти, а он – от моего золота.

– Алексей Петрович, зачем вы так шутите? – Софья попятилась к двери. – Зачем такие слова? Обещайте, что не станете рисковать своей жизнью ради меня.

– Ради вас я готов сжечь целый мир. И сгореть вместе с вами, если иного выхода нет, – он обжег ее взором и сильно.

Софья почувствовала, как ее сердца коснулась горячая волна радости, на миг заставив позабыть о близкой смерти. Однако чудесное мгновение окончилось быстро:

– Я прошу вас больше не говорить со мной об этом. Никогда, – она судорожно вздохнула, стараясь удержаться от рыданий. – И это никогда продлится недолго. Доброй ночи, Алексей Петрович.

Не оборачиваясь она вышла из гостиной и поспешила к спаленке, чтобы спрятаться там и выплакать свое горе от несбывшейся любви и скорой смерти.

–

Духовная – завещание.