Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19

Второй день Бартенев метался по Костроме в поисках нотариуса Фокина и его человека, которого назвали ему как Ефима Сяпина. Найти не смог ни в присутствии, ни на казенной квартире, где расположился на житье овдовевший помощник. Везде говорили одно и то же: не знаем, не ведаем. Разозлившись, Бартенев припугнул приятеля Фокина боевой волшбой, и тот признался, что они в Ярославле по важному и секретному делу об огромном наследстве. Услышав сие, Алексей отправил десяток проверенных людей за нотариусом, а сам поехал искать письмо, впрочем, больших надежд не питал, помня, что Сяпин носил его при себе, пряча за пазухой.

Употребив все свое влияние и связи, Бартенев получил разрешение на обыск, обшарил столы и шкафы Фокина и в присутствии, и в его доме в Рахманцевом переулке. Он нашел груды писем, да ни одно из них не было посланием почившего отца. В отчаянии разбил окно, но опомнился, дал денег испуганной служанке, наказав все прибрать, и вышел вон.

На улице сердито пнул сапогом сугроб, сел в седло и погнал Яшку по улице. Мчался не потому что спешил, а оттого, что не знал куда ехать: старался унять злобу, какая пышно взрастала на бессилии и безнадежности. На Русиной улице опомнился и повернул коня к дому старого друга отца, подумав, что тот может знать о письме, да застал лишь камердинера, какой и поведал ему, что хозяин уж который месяц в беспамятстве и никого не узнает по старости лет.

В сумерках, что злили Бартенева своей морозной прозрачностью и нарядностью, поехал домой. Дорогой увидал лавку, да и направил к ней уставшего Яшку.

– Есть кто? – спросил злобно.

– Милостивый государь, доброго вечерочка, – навстречу выпорхнула толстушка, одетая по последней моде. – Чего изволите?

– Белую дамскую рубаху. Самую дорогую, – проворчал, разглядывая груды шелка и лент.

– Сию минуточку, – проворковала модница. – На девицу или на мадам? Она, к примеру, как я или малютка?

– Маленькая, – вздохнул Бартенев, устало присел на диванчик и стянул шапку. – Чуть ниже вас и тоненькая. Найдите что-то из готового, но самое красивое.

– Непременно! – лавочница, несмотря на полноту двигалась легко. – Тут у нас все для стройненьких. Вот, посмотрите, и рукава со сборками, и шелк наилучший. Видите, как блестит? Портниха добавила лент на ворот, и теперь все такое покупают. Модно, сударь.

Бартенев бросил взгляд на рубаху, думая о том, что выбирает саван для любимой. От этих мыслей взъярился:

– Беру, – сказал гневно, напугав толстуху.

– Сию минуточку, – пролепетала лавочница и принялась торопливо заворачивать рубаху. – Извольте.

Бартенев щедро заплатил и вышел, спрятав сверток за пазуху, подивившись его легкости и тонкости. На улице тоскливо огляделся, но скрепился, собрался и снова помчался разыскивать тех, кто мог знать и о почившем отце, и о письме.

Поздним вечером, ничего не отыскав, возвращался домой. Проезжая мимо караульного дома*, остановил Яшку, а после – метнулся к распахнутым воротам. За бешенные деньги сторговал дюжину низовых фейерверков*, чтоб устроить для Софьи огненную потеху, какую она часто поминала. Служивые долго кланялись, обещая отправить все в Щелыково нынче же в ночь.

Потеху Бартенев придумал по дороге в Кострому, отринув мысль о кольце, какое хотел купить для нее. Решил, что шутихи ей понравятся, а вот колечко может опечалить, намекнув на помолвку, какой он грозился. Понимал Алексей и то, что кольцо суть есть подарок для него самого, а хотелось порадовать только Софью, и чтоб запомнила надолго.

– Надолго, – ворчал Алексей, вторя своим мыслям. – Надолго ли? Два дня осталось. Успеют ли найти Фокина?

В передней Бартенев скинул шубу на руки Семену, ушел в свой кабинет, запер дверь, но покоя не обрел. Насилу уговорил себя ждать утра и надеяться на добрые вести. Промаялся ночь, ворочаясь с боку на бок на жестком диване и ругаясь на верного Сёмку, что скулил под дверью, уговаривая хозяина пойти в мягкую постель на белые простыни.

Утро не стало добрым: вопреки ожиданиям, новостей не случилось. Бартенев послал еще десяток людей на поиски Фокина, щедро насыпав золота и повелев привезти письмо в Кутузовскую усадьбу. Затем собрался и уехал в Щелыково.

Гнал Яшку, торопился, не глядя на заметенные снегом дороги и вьюгу, какая собралась, да поленилась начаться: ветер поднялся, взвихрил снежную крошку, но быстро утих. У постоялого двора Соболькова Бартенев лишь попросил горячего сбитня, какого проглотил быстро, не разобрав вкуса. Потом долго мучил хозяина, наказывая встретить посыльного с письмом из Костромы, буде он приедет, и дать ему самых быстрых лошадей.

Сделав все возможное, Бартенев забрался в седло и поехал к усадьбе. Опять гнал, опять смотрел вперед себя, не отвлекаясь на искристые сугробы и елки в пушистых снежных уборах. До поворота доехал быстро, но придержал коня: аккурат к защитному пологу катился возок, а в нем сидели четверо, в одном из которых признал Алексей опекуна барышни, Михаила Ильича Глинского.

В тот миг увидал Бартенев вдалеке другой возок, каким правил Герасим, а в нем – Софью. Алексей хоть и был в смутных мыслях, обрадовался, что дитя, зная, что явилась встречать его, как и было уговорено. Знал как-то, что приехала не только за добрыми вестями, но и чтоб быстрей увидеться.

– Софья! – закричал Глинский и бросился было навстречу к ней, да стукнулся о защитный полог. – Софьюшка, синичка моя!

– Дядюшка? – барышня сошла с возка и опасливо приблизилась к опекуну; Бартенев видел горестный ее взгляд и недоверчивость, какая ясно читалась на ее прелестном личике.

– Синичка, детонька моя, – Глинский стянул шапку с головы и повалился на коленки. – Прости меня, прости!

– Михайла Ильич... – Софья бросилась к дядьке и упала на колена с другой стороны полога, прижав ладошку к прозрачной его поверхности, будто к оконному стеклу. – Дядюшка, миленький, ну что ты, что ты...

– Синичка, – плакал Глинский, вмиг состарившись в два раза против прежнего, – знал бы, что отправляю тебя в Стужу, так не отдал бы. Детонька, хорошая моя, думал есть у нас год, а оно вон как...

– Дяденька, встань, – заплакала Софья. – Встань, озябнешь.

– Пусть замерзну, пусть! – Глинский взвыл. – Мог бы, вместо тебя пошел! Мне б еще времени, хоть малую толику! Я б нашел другую какую, а тебя б отдал за Андрейку. Синичка, не знал я, что Стужа так близко. Обманули меня Кутузовы, обманули! Заговорили, навтолкали в уши, что в гости зовут, чтоб ты попривыкла, чтоб другим годом не боялась. Сонюшка, это мне наказание за то, что сам хотел их облапошить. А за тебя всю жизнь буду молиться. Кто ж дите свое любимое отдает? Это ж как сердце себе вырвать.

– Дяденька, хороший мой, не плачь. Не твоя вина, не твоя! Зла не держу, верь мне. Миленький мой, голубчик, тебя отцом почитала, так разве могу я обижаться. Как я рада, что вы все приехали, как рада, – Софья улыбнулась сквозь слезы. – Думала, что отдали меня и позабыли.

– И думать такого не моги, – Глинский утирал слезы шапкой, зажатой в кулаке. – Как узнали про Стужу, сразу к тебе. Наша ты, наша, синичка Сонюшка.

– Софья, – из возка Глинских вышел молодой человек, высокий и статный, – Софья, здравствуй.

– Андрюша, братец, – барышня улыбнулась, утирая мокрые щеки. – Как я рада тебе. И Митя тут, и Любочка.

– Сонюшка... – в возке зарыдала девица. – Сестричка...

– Ну будет тебе, – другой молодой человек, какого Бартенев определил, как Дмитрия, выскочил из возка и потянул за собой сестру. – Не огорчай Софью.

Бартенев спешился и встал поодаль, не захотел мешать разговору, какой не утихал: плакали, смеялись, шептали что-то. Алексей видел перед собой семью, да крепкую и такую, в которой любят друг друга искренне и тепло. Пожалел, что о нем самом плакать будет некому, но печалиться не стал, однако, не потому, что не захотел, а оттого, что почувствовал злость; Андрей уж очень горячо смотрел на Софью, и то Бартеневу совсем не понравилось.

– Доброго дня, – поздоровался громко, прошел сквозь защитный купол и поднял барышню с колен. – Софья Андревна, замерзли?

– Алексей Петрович, и вы тут? – Глинский заторопился, начал было подниматься, да неуклюже, по стариковски. – Слыхал, вас палачом.

– Верно, Михайла Ильич. Меня, – не стал врать Бартенев.

– Знаю, что в Совете вы были против обряда, – вздохнул Глинский. – Вот судьба-то...

– Сударь, вряд ли вам стоит тут оставаться, – Андрей нахмурился. – Дайте нам время поговорить с Софьей.

– Андрэ, ну зачем ты? – барышня укоризненно покачала головой. – Алексей Петрович делает все, чтобы я выжила.

– Так ли? – Глинский с надеждой посмотрел на Бартенева. – Так ли?

– Сделаю все, что в моих силах, – Алексей ответил коротко, злобно глядя на Андрея.

– И что в ваших силах? – ярился и старший сын Глинского.

– Андрэ, голубчик, поверь, многое, – закивала Софья. – О, мон дьё, прошу тебя, не хмурься, у тебя такой грозный вид, что мне страшно.

– Софья, – Андрей мгновенно остыл, – мне нужно многое тебе сказать.

– Потом скажете, сударь, – Бартенев положил руку на плечо барышни и чуть притянул к себе. – Вечереет, а вам еще обратно ехать.

– Сонюшка, а я вот тебе духи привезла, – встряла Люба. – Твои любимые, фиалковые. Подумала, обрадуешься. А как передать-то? Полог же.

Бартенев протянул руку и забрал сестринский подарок, получив в ответ улыбки сразу двух барышень.

– Спасибо, голубушка, – Софья спрятала склянку за пазуху. – Жаль, я без подарка к тебе.

– Софья, я хотел книг захватить, да подумал, что не до них теперь, – Митя печально изогнул брови. – Молимся за тебя, сестрица. И будем молиться.

– Софьюшка, синичка моя, – снова всхлипнул Глинский, – мы тут будем, поблизости. Поживем на постоялом дворе.

– Не стоит, – в разговор влез Бартенев. – Перед обрядом все уезжают подальше. Стужу мало кто выносит даже за защитным пологом. Не рискуйте понапрасну.

– Дядюшка, – Софья вздрогнула, – поезжайте! Не нужно тут из-за меня!

– Детонька, не смогу я уехать, не смогу, – вздыхал поживший дядька. – Как оставлю? Одна ведь совсем.

– Я вовсе не одна, – Софья улыбнулась. – Со мной Алексей Петрович.

– Палач? – разозлился Андрей.

– Защитник, – барышня положила ладошку на плечо Бартенева. – Я ему верю.

– Софья, на два слова. Прошу тебя, – Андрей смотрел умоляюще.

– Что, Андрэ? – Софья потянулась на ним в сторонку, а Бартенев едва сдержался, чтобы не схватить ее и не отпускать от себя.

– Алексей Петрович, – позвал Глинский тихо, – просьба есть. Все, что пожелаете, исполню, только согласитесь.

– Слушаю, – Бартенев косился на Андрея и Софью, какие шептались сквозь полог.

– Отдайте потом ее тело. Знаю, что раньше сжигали по весне*, но то нехристи творили, не православные, – всхлипнул дядька. – Сам схороню, заупокойную...

– Михайла Ильич, рано еще об этом, – оборвал Бартенев и сжал кулаки. – Погодите ее хоронить.

– Она наивная, верит еще, что спасется. А вы-то что ж? – вздохнул Глинский. – Вам ли не знать, что от Карачуна живыми не уходят.

Бартенев скрипнул зубами от злости, понимая, что поживший чародей прав, и постарался ответить честно:

– Сделаю все, что смогу, – кивнул. – Если не выйдет, тогда уж и у меня к вам просьба. Заберите и мое тело, похороните рядом с ней.

Глинский долго смотрел на Алексея, в глазах его – мудрых и печальных – отражалось много того, что было понятно и без слов. Через малое время он кивнул и ответил:

– Сделаю, как просите. И дай вам Бог, Алексей Петрович, что не оставите синичку одну. Зачтется вам на том свете. Господи, за что ж нам все это?

– И еще одно, – Бартенев оглянулся на Герасима, что топтался у возка. – Откупную на кучера вашего. Верный человек.

– Ох ты, – Глинский полез за пахузу, – из головы вылетело. Привез откупную, хотел синичку порадовать. Так вы уж отдайте сами.

Алексей забрал грамотку:

– Михайла Ильич, послушайтесь моего совета, уезжайте, – Бартенев опять смотрел на беседующих Софью и Андрея. – Здесь помочь вы ничем не сможете, а в Костроме – да. Если мне удастся задуманное, то сразу после обряда мы поедем к город. Какими мы выйдем после встречи с Карачуном, я не знаю, но может понадобиться лекарь. Отыщите Столетова, он лучший. Дайте ему золота и отправьте в день обряда в мой городской дом. Пусть ждет.

– Все сделаю, – кивнул Глинский. – Молиться стану. И вот еще, дайте нам хоть малое время, чтоб проститься с синичкой.

– Не говорите ей прощальных слов, – насупился Бартенев.

– Не скажу, – Глинский шмыгнул носом. – Не дурень, понимаю.

Пришлось Алексею встать поодаль и дать Глинским времени на разговор. Он злился, примечая горячий взгляд Андрея, но держался, зная, что для Софьи такая встреча – отрада. Бартенев видел теплую улыбку на ее лице и радость, какую понимал очень хорошо: знать, что тебя не предали, всегда счастье.

– Что, сударь, не нравится? – Герасим, какой подошел не слышно, ухмыльнулся. – Старшенький завсегда глядел на Софью Андревну. Да не так чтоб по-братски.

– Я тебе приятелем стал? – Бартенев сурово глянул на ушлого мужика.

– А я что? Я ничего, – Герасим отступил на шаг. – Да не хмурьтесь, она в его сторогу и не глядела вовсе.

Чудно, но Бартеневу после слов мужика полегчало. Должно быть, потому и сказал:

– Вольный ты теперь, – протянул откупную. – Можешь уйти, если хочешь.

– Барышню не оставлю до самого конца, – Герасим упрямо покачал головой, забирая бумагу. – Да и обещался ей, что пригляжу за Верой Семённой. Я слов на ветер не бросаю.

– Так ли? – хмыкнул Бартенев. – Болтун ты редкий, язык за зубами не держишь.

– Для вас же стараюсь, Алексей Петрович. У вас вон аж зуб крошится от злости, а я с пониманием.

– Понял и молчи. Иначе какой ты мужик?

– Как скажете, сударь, – Герасим улыбку спрятал и поклонился. – Спасибо за грамотку.

– Не меня благодари, а Софью Андревну.

–

Караульный дом – во времена Петра Первого фейерверки делались и хранились в специальных лабораториях. Чаще всего это были здания военных ведомств.

Низовые фейерверки – это закреплённые на земле подвижные и неподвижные фигуры, дополненные огнями. Огненные фонтаны, факелы и колеса.

Сжигали по весне – легенда о Голубом ключике уходит корнями в древность. До Крещения там приносили в жертву Карачуну невинных девушек: привязывали к дереву и оставляли замерзать. Весной тело сжигали, отмечая приход тепла.

Глава 20

Софья неотрывно глядела вослед Глинским, какие усаживались в возок, да утирала мокрые от слез щеки. Нет, не печалилась, радовалась тому, что смогла попрощаться, посмотреть на дорогих и близких, но более всего – что не позабыли, не бросили одну в лихое время. Будто скинула тяжкий камень с сердца, какой лежал там с того дня, как узнала о своей участи: горечь предательства подтачивала сильнее, чем скорая смерть.

– Барышня, едем, – тихо позвал Герасим. – Студёно.

Софья не ответила, не обернулась, однако, причиной тому был вовсе не кучер, а Бартенев; едва увидев его сегодня на дороге, барышня поняла, что добрых вестей нет, а стало быть, и надежды – тоже. Она не злилась, не печалилась и не боялась более, просто смирилась, понимая, что вскоре жизнь ее оборвется. Об одном радовалась: смогла проститься с Глинскими. Теперь же осталась у нее непростое дело: уговорить Бартенева исполнить долг палача, а после уйти от Голубого ключика, чтоб остаться в живых.

– Сударыня, едемте, – Алексей подошел сам и взял ее за локоть. – Вы устали, продрогли.

– Ничего, это ничего, – она попыталась улыбнуться.

– Улыбка ваша фальшива. Не притворяйтесь, – Бартенев нахмурился.

– Голубчик, вы уж не старайтесь делать вид, что все хорошо, – она вздохнула и покорно потянулась за Алексеем к возку. – Не вышло с письмом?

– Отчего же? Вышло. Доставят вскоре, – он помог ей сесть, накинул на ноги меховой полог. – Жду со дня на день.

Софья открыла было рот напомнить ему, что у них всего лишь два дня, но промолчала, заметив усталость Бартенева, глубокую складку меж бровей и упрямо сжатые губы.

– Алексей Петрович, – позвала, – поедемте быстрее. Вы устали совсем, такой путь проделали. А тут я еще...

– Трогай, – Бартенев поднялся в седло, дождался, когда Герасим подстегнет лошадь, а после ответил: – Вы тут, это главное. Значит, не забыли своего обещания встретить меня. Спасибо, сударыня.

– А вы не забыли своего обещания? – Софья старалась выглядеть довольной. – Вот ответьте, рубаху привезли? А? Так еще говорили о подарке, а вот я его не вижу. Или это та телега, что прибыла утром? Пришлось Верочке самой через полог везти. А что там?

– Скоро увидите, – ответил он, склонившись к гриве коня, чтоб не стукнула по лицу еловая ветка. – Все свои обещания я помню. И это вопреки вашим словам, что я стрикан.

Софья видела, как старается он развеселить ее, и приняла игру: выдохнула, полюбовалась на облачко пара, что сорвалось с ее губ, и улыбнулась.

– Никакой вы не старик, – махнула на него муфтой. – Ворчите, правда, как моя служанка Фима, но вам до нее далеко. Алексей Петрович, да вы не тревожьтесь, вот состаритесь, будете точь-в-точь как она.

– Прекрасно, – он покивал. – Вот состаримся, тогда и сможете сравнить. А теперь одни лишь догадки.

– Хотите сказать, что будем приятельствовать до самой старости? – Софья изобразила веселый смех, оценив его попытку вселить надежду на долгую жизнь.

– У вас совершенно девичья память, сударыня, – он ехидно изогнул брови. – Я еще не оставил мысли о сватовстве. Приятельствовать – совсем не то слово.

После его слов закашлялся Герасим, а конь Яшка фыркнул, будто удивившись. Это и вызвало смех, какой не был таким уж деланным и фальшивым.

– О, мон дьё, – Софья прижала ко рту руку в варежке. – И что же? Когда обручение?

– А после Крещения, сударыня, – Бартенев обернулся к ней и пронзил ярким взглядом. – Аккурат к Масленице венчаемся. Вернемся в Кострому, пойду просить вашей руки к Глинским.

– А если дядюшка не согласится? – веселилась Софья. – Он иначе видел мое будущее.

– Развидит, – Бартенев стукнул кулаком по коленке. – А если это будущее станет возражать, так я смогу убедить. Поверьте, я умею быть убедительным.

– А если я откажу вам? – вкрадчиво спросила Софья, ухватившись за край возка: лошадь свернула к усадьбе.

– Откажете, тогда и подумаю, – он метнул в нее огненный взгляд, заставив смущенно отвернуться.

У ворот усадьбы их встречал Вера: щебетала что-то, старалась улыбаться, а после суетилась, пеняя, что Алексей устал, Софья озябла, а Герасим – с утра не ел. Пришлось идти за ней во флигель, скидывать шубы и греть замерзшие руки, протянув их к камину.

– Софинька, ступай переодеться. Я велела платье достать потеплее. Я б тебе платок связала, да времени уж... – вдова осеклась и испуганно посмотрела на Алексея, какой встал возле окна.

– Вяжи, Вера Семённа, вяжи, – ответил он и отвернулся. – Мне б в мыльню, прикажи топить.

– Я мигом, – вдова выскочила из гостиной, оставив Софью и Алексея одних.

– Сударыня, – окликнул Бартенев, – вечером извольте быть в передней. Оденьтесь потеплее.

– Зачем? – спросила тихо, думая о словах Веры и понимая их правдивость: времени у нее почти не осталось.

– Подарок. Не забыли? Вечером увидите, – он шагнул к ней, вытаскивая из-за пазухи свёрток. – А это вот то, что я предпочел бы выкинуть и забыть навсегда.

Софья взяла протянутое, разметала материю и достала белоснежную шелковую рубаху, украшенную лентами. Она приласкала пальцами гладкую ткань, полюбовалась на ее блеск и поняла, о чем говорил ей Бартенев:

– А вот и саван... – прошептала.

– Софья, надо чтобы ты верила мне. Чтобы верила в меня, – Алексей подошел и крепко обнял. – Слышишь?

– Алёша, я верю, – она прижалась щекой к его груди. – Только мне очень страшно. Если б просто умереть, так ладно, пусть. Но ведь в Ключике неупокоенные. Видала я. Что ждет меня? Небытие, пустота или вечные муки?

– Софья, какие еще муки? Выдумщица, – Бартенев тихо поцеловал ее в макушку. – Ну только если жизнь со мной будет для тебя тяжким испытанием.

– Перестаньте шутить, – она затрепыхалась в его руках. – Вздор какой. Я о Стуже!

– Не надоело о ней говорить? – он отступил на шаг.

– Вы удивитесь, но надоело. Еще больше надоело о ней думать, – Софья нахохлилась. – И вообще, вы бледны и устали. Пойду и прикажу горячий обед.

– Софья, – позвал он, да барышня не слушала: сбежала в свою спаленку.

Там, заперев дверь, снова смотрела на рубаху и любовалась: шелк тонкий, рукава в сборках, нарядные ленточки.

– Ну хоть не опозорюсь, – вздохнула обреченица. – Да плевать на Карачуна! Сделаю себе прическу. Подберу волоса повыше... Или нет? Господи, уже послезавтра...

Пометавшись малое время по спаленке, Софья не выдержала, упала на постель и укрылась с головой теплым одеялом. Молилась тихонько, после плакала, а потом опять молилась. Слышала, как к ней заглянула Вера, позвала к обеду, а не получив ответа, ушла, притворив за собой дверь.

Сколько лежала – не знала, будто пропала в небытие, в мечтах, каким не суждено было осуществиться. Выглянув ненадолго из-под одеяла, увидела в окно, что опустился вечер, а после снова спряталась и лежала неподвижно. Очнулась от того, что дверь распахнулась, ударившись об стену:

– Сударыня, из-под одеяла вы не увидите огненной потехи. Впрочем, если вам не интересно, я уйду смотреть без вас, – сердитый голос Бартенева раздался совсем рядом с кроватью.

– Потехи? – от удивления Софья села, скинув одеяло. – Какой потехи?

– Шарман, мадемуазель, – Бартенев засмеялся. – Лохматы и глуховаты. Боюсь, я поторопился с обручением.

– А я промедлила с отказом! – барышня торопливо пригладила волосы. – Не пойду за вас. Себе дороже. Эдак и ума можно лишиться, всякий день слушать вас.

– Узнаю барышню Петти, – он довольно хмыкнул. – Вставайте, лежебока. Ждут только вас.

– Алёша, правда, огненная потеха? – она встала с постели и смотрела с надеждой. – Неужели увижу ее?

– Увидите. – Его взгляд был уверенным, равно как и голос. – Вы все еще увидите, синичка Софья. У вас вся жизнь впереди. Жду на крыльце, поторопитесь.

Барышня засуетилась, бросилась умыться, после накинула на себя кунтушек и шапочку. Муфту не взяла, позабыв о ней, и побежала на улицу. Бартенева на крыльце не нашла, но услыхала, голоса, что неслись от рощицы, в какой стояла маленькая часовенка Кутузовых. Не думая, побежала туда, к свету, какой шел от фонарей, что держали в руках дворовые мужики.

– Софинька! – позвала Вера, укутанная в толстый платок поверх меховой шапочки. – Сюда!

Софья побежала, а когда увидала шутихи вокруг высокого костра, замерла в восхищении. Деревья, на каких густо лежал иней, виделись сказочными, огонь красил их причудливо и волшебно. Дым от горящих поленьев – белый и легкий – поднимался к ночному небу, на котором сияло множество звезд.

– Почтили нас своим присутствием? – улыбнулся Бартенев, показавшийся Софье очень красивым: в меховом кунтуше и лихо заломленной шапке. – Тогда начнем. Поджигай, Герасим!

– Ой! – барышня восторженно пискнула, когда загорелся первый огненный фонтан, а за ним – второй и третий. Вскоре вся поляна полыхала искрами, дождем пламени и яркими всполохами. – Ой!

– Вижу, довольны, – Бартенев встал за ее спиной.

– Алексей Петрович, голубчик, какая красота, – она не удержалась от слез. – Спасибо вам.

– Не плачь, – обнял, прижав спиной к своей груди. – Не люблю, когда плачешь.

– Алёша, – не выдержала, – Христом Богом прошу, не ходи за мной. Обещай, что будешь жить, обещай!

Он долго молчал, склонившись к ней, согревая дыханием ее висок, а после заговорил:

– Софья, выслушай меня, – сказал твердо, будто уверившись. – Когда ехал в Щелыково сегодня, думал о своей жизни. Оказалось, что и вспомнить-то нечего, кроме горького одиночества, войны и дел. Не жалуюсь, но и радоваться нечему. Когда тебя встретил, понял, что и мне счастья отмерено. Вздохнул, будто ожил. Без тебя я все равно что мертвец, так лучше у Ключика упокоиться, чем жить до старости в темной пустоте.

Софья замерла, обезмолвела, глядя на снопы огненных искр, какие кружили вокруг них, шипели и гасли, падая в белый снег.

– Алёша, – опомнилась, затрепыхалась и обернулась к нему, чтобы заглянуть в глаза, – опалила я тебя, теперь и вовсе сожгу.

– Глупая синичка, – в его глазах плясал огонь, – не опалила. Согрела, счастья подарила, на какое и надеяться не смел.

– Ты еще будешь счастлив, – уговаривала, зная уж, что не отступит. – Не твоя вина, что так сложилось.

– Не поняла, значит, – склонился к ней. – Это не кураж, синичка, это мое твердое решение.

– Все из-за меня, – выдохнула. – Не хочу. Не хочу!

– А если не хочешь, так не сдавайся, – глянул сурово.

Она вздохнула раз-другой:

– Что нужно делать?

– Молодец, – он встряхнул ее легонько за плечи. – Умница. Завтра я целый день буду у Кутузовых. Как ни крути, а рядом с ними мои силы приумножаются. Одна чародейская кровь. Ты будь спокойна, не терзайся, не трать силы.

– Хорошо, – закивала. – Пойду в часовню, молиться стану.

– Молись, – согрел взглядом. – И помни, что я рядом.

– Ты всегда рядом, – взялась за его воротник, потянула к себе и коснулась его губ своими. Бартенев отозвался мгновенно, будто того и ждал: подарил жарким поцелуем, какой оставил по себе и хмельную сладость, и полынную горечь.

– Алёша, отпусти, – выдохнула Софья. – Совсем я стыд потеряла...

– Мне жаль, – ответил Бартенев, прислонившись лбом к ее лбу.

– Жаль? – она все еще тяжело дышала после горячего поцелуя.

– Жаль, что не встретил тебя раньше. А встретив, не понял сразу, что ты та самая, – он крепко обнял и уткнулся носом в ее шею. – И вот еще, если увижу, что Андрей Глинский так смотрит на тебя, убью его. Уж не взыщи.

Софья моргнула раз, другой и...не удержалась от смешка:

– Это вы так ревнуете, сударь?

– Это я еще даже не начал, – сказал сердито. – Софья, предупреждаю, я сожгу его ко всем чертям. Одного заклятья «Пламя» достанет.

– О, мон дьё, – она смеялась и счастливо. – Думала, вы Щелыковский леший, а оказалось – Костромской ревнивец.