Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Эпилог

Эпилог

Кострома, начало декабря, 1743 год

Мари очнулась от тревожного сна, присела на постели отдышаться, после откинула от лица смоляные волосы и подняла голову, глядя из-под долгих ресниц на Казанскую икону Божией Матери. Темные локоны барышни прилипли к вискам, облепили стройную белую шею и легли на плечи жарким кружевным платком.

– Господи, спаси и сохрани. Один и тот же сон. Да сколько ж можно? – девушка перекрестилась, вздохнув легче, а после встала с постели и крикнула служанку, какая не замедлила явиться: принесла хозяйке умыться, причесала, помогла одеться и подала башмаки.

– Марфа, что маменька с папенькой? – спросила Мари. – Спустились в столовую?

– Нет, барышня, сидят в гостиной, вас дожидаются. Софья Андревна смеются, а Алексей Петрович улыбаться изволят.

– Спасибо, Марфуша, ступай, – Мари отпустила прислугу, а сама подошла к окошку, за каким была все та же улица Московская, все то же яркое синее небо и люди, спешащие по делам: веселые и улыбчивые.

– Отчего же так муторно? – барышня изогнула брови: темные, красивого рисунка. – Отчего так плохо?

Мари снова вздрогнула, вспомнив свой сон, какой видела часто, а после печально поникла, понимая, что тоска поселилась в ней с того дня, как случайно наткнулась в кабинете отца на старое пожелтевшее письмо, писанное ее дедом, Петром Бартеневым. Барышня часто перечитывала его, когда батюшки не было дома, и всякий раз сердце ее замирало: любовь, которой дышали строки послания, заставляла ее печалиться. Мари, какой неделю тому исполнилось восемнадцать, еще ни разу не была влюблена; сколько родовитых блестящих кавалеров сваталось, скольким она отказала – не счесть, и все потому, что ни один из них так и не смог заставить ее сердечко биться горячо или хоть мало-мальски быстро.

Она знала, что за глаза ее называют Снегуркой, что ее красота притягивает людей, а некоторая молчаливость и отстраненность, какая досталась ей в наследство от отца, порождает любопытство, а вслед за ним – множество слухов, один другого загадочнее. Мари Бартенева, какую признавали первой красавицей Костромы, чувствовала себя несчастной, опасаясь, что сердце ее, и правда, ледяное.

Старший ее брат, Петр, какой поселился в Санкт-Петербурге, отличался от нее буквально всем: весел, остроумен и обаятелен. Мари знала, что повадкой он пошел в мать – лукавую, искристую и легкую нравом, притом, с добрым и чутким сердцем, полным любви. Петруша, получивший почетное назначение в Преображенский полк, уж успел проявить себя и на военном поприще, прослыв одним из самых сильных чародеев-воинов, и на любовном: встретил на балу при дворе очаровательную Татьяну Олсуфьеву, влюбился без памяти и покорил сердце Петербургской красавицы: в семье Бартеневых ждали свадьбы, какую назначили на следующую весну, и надеялись на счастливую судьбу сына.

Мари радовалась за брата, но горевала из-за себя, понимая, что ей, невезучей, досталась ледяная кровь, и это в семье, где все дышало теплотой и любовью. Барышня оттаивала лишь тогда, когда смотрела на родителей; те обожали друг друга, несмотря на то, что со дня их свадьбы прошло уж более двадцати лет. Мари видела их непохожесть, не понимала, как могут они ладить, но чувствовала, что один дополняет другого, становясь одним целым и совершенным: матушка воодушевляла батюшку, а он взамен дарил ей надежную защиту и уверенность в дне завтрашнем.

Барышня знала, что отец и мать тревожатся о ней, однако недоумевала, отчего они ни разу не упрекнули ее за отказ пойти замуж, за ее разборчивость, и никогда не настаивали на свадьбе. Сначала ей казалось, что и сами они ждут наилучшей партии: дочери богатейшего чародея Бартенева не всякий под стать. Со временем поняла: не злата хотят для нее, не титула, не статуса, а счастья. Вот то совсем подкосило красавицу: ледяное ее сердце не обещало ничего, даже крошечной надежды на любовь или простую привязанность.

– Галантус... – прошептала Мари и раскрыла ладонь, на какой расцвел призрачный подснежник, символ последней надежды, родовое заклятие по матушкиной кровной линии. – Отчего ж не могу сама себе помочь? Отчего не могу сама себе удачи наколдовать?

В тот миг по комнате прошелестел тихий ветерок, пахнуло волшбой, древнее которой Мари не знала! Под образами встала прозрачная женщина, улыбнулась ласково и встряхнула руками, будто брызнула голубой сияющей водицей, а после истаяла, обернувшись роем серебристых песчинок.

– Батюшки-светы! – Мари вздрогнула и попятилась, глядя в угол, где миг тому назад стояла прозрачная. – Обреченица? На матушку похожа....

Барышня знала, через что прошли мать и отец, как нашли свое счастье, как выцарапали его из крючковатых пальцев Карачуна. С того и обезмолвела, прижав руки к груди, унимая гулко стучащее сердце.

– Неужели сон в руку? – прошептала. – Голубой ключик зовет? Быть того не может!

Мари схватилась за голову, присела на край постели и пропала в задумчивости, вспоминая и дурные свои сны, и дедово письмо. С самого лета видала девушка одно и то же: что идет она по сугробам, какие блестят на ярком закатном солнце, смотрит на вековые ели, укрытые снегом, но холода не чувствует, лишь тепло, к какому ее манит. Виделся впереди колодец с прозрачной голубой водицей, а рядом с ним – мужчина. Лица его она не так и не разглядела, но запомнила и светлые пшеничные волоса, и широкие плечи под богатой шубой. Любопытствуя, подходила к нему, но замирала: сковывало морозом, а после наваливалась кромешная тьма и слышался страшный шепот и тихий вой, от какого леденела кровь.

Среди темноты и ужаса, слышала Мари голос, который успокаивал, слово в слово пересказывая письмо деда:

«...сын, не бойся тьмы, ибо нет света без нее. В самые тяжкие времена, в самые мрачные и безнадежные, блеснет искра и осветит твой путь, зажжет в сердце огонь, какой и согреет, и не даст пропасть в темени. То называют любовью, Алёша, и она никогда тебя не покинет. Ни в разлуке, ни в смерти, ни за гранью не исчезнет горячее сердце, будет помнить вечно.

Жизнь моя без Елены стала ничем, будто не дышал, не замечал ни дней, ни лет. Все прошло мимо, и один ты стал моей надеждой и радостью. О тебе тревожусь, Алёша! В Щелыкове не будет чародея, сильнее тебя, потому и станешь палачом в Стуже. Не бойся, сын, ты плоть от плоти моей, так пошли Елене знак, отдай каплю крови Голубому ключику, она узнает тебя, согреет и убережет. Даже там, меж жизнью и смертью, она не позабудет обо мне, наша любовь тому порукой. В нее верю крепко, как в самого себя, и в Голубой ключик тоже верю! Там все полно нерастраченной любовью, и лишь она способна растопить лед и не дать замерзнуть...»

После тьма становилась густой и вязкой, словно кисель, сдавливала грудь, не давая дышать. И когда Мари, вне себя от ужаса, принималась кричать, тьма начинала шевелиться, светлела, из клубов черного тумана выходил к ней навстречу давешний светловолосый мужчина, крепко обнимал и...она просыпалась.

– Наваждение, – прошептала барышня, поднимая голову к святому образу. – Порча на мне? Наговор или заклятье дурное? Господи, избави.

Через время Мари опомнилась, вскочила с постели, пометалась по светлой комнатке, натыкаясь на стены, но пересилила себя: отдышалась, собралась, скрепилась, поправила прическу и спустилась в столовую, где ждали к завтраку родители.

– Как спалось, Машенька? – мать улыбалась светло. – Ты надела новое платье? Тебе к лицу, и я рада, что мы его пошили. Ты чудо как хороша.

Мари приветствовала отца, какой ответил ей теплым взглядом, после присела за стол и смотрела на обоих, любуясь: мать, тонкая, изящная, не утратившая свежести, и отец, молодцеватый и крепкий, с серебристой сединой на висках.

– Матушка, с вами не сравнюсь, – искренне сказала Мари. – Вы – чудо.

– Вы обе чудо, – отец кивнул и взялся за вилку. – Мари, ты ворожила? Я почувствовал волшбу. Делаешь успехи, колдовство сильное. Что сотворила?

Мари оглядела богатую столовую, баснословно дорогую посуду и серебряные приборы, после обернулась к окну, заметив за стеклом прозрачный силуэт и услыхав далекий шепот: «Ступай к Голубому ключику, не медли». Барышня, вопреки всему, не испугалась, а будто очнулась, опомнилась, стряхнув с себя и муть, и тоску. Поддавшись мгновению, отринула сомнения и повернулась отцу:

– Я хочу побывать у Голубого ключика. Позволите? – попросила.

– Мари, я не ослышалась? – матушка вздрогнула. – Откуда такие фантазии? Зачем?

– Погоди, синичка, – отец остановил жену и спросил у дочери: – Зачем тебе, Маша?

– Вечор прочла «Русскую волшбу», параграф «Стужа», – она почти не солгала. – Потом и «Уговор с Карачуном». Там о вас, батюшка, и о вас, мама. Я бы очень хотела побывать там, где все случилось. Чтобы помнить, чтобы знать. Прошу вас, позвольте.

Мать и отец переглянулись, и Мари показалось, что говорят друг с другом без всяких слов.

– Отчего ж нет? – отец стал серьезен. – Щелыковым теперь владеет Иван Кутузов. Родня, хоть и дальняя. Виделся с ним в прошлом году, он произвел хорошее впечатление. Неглуп, расторопен и вполне честен. Не лишен благородства, да и хват. Имение восстановил, избавил от долгов. Женился удачно, сын растет.

– Маша, ты хочешь ехать? Так ли уж необходимо? – мать вздрогнула. – Не хочу отпускать тебя туда.

– Матушка, прошу вас, – Мари готова была умолять, чувствуя, что именно там, у колодца, ждет избавление от ледяной ее печали.

– Я отвезу, – отец накрыл ладонью тонкие пальцы матери. – Не тревожься. Да и с Иваном давно уж пора познакомиться ближе. Не чужие.

– Боже мой, – вздохнула Софья. – Мари, я тебя не узнаю. Милая, ты здорова? С лета не видала тебя довольной. Неулыбчива стала, печальна. Голубушка, не стряслось ли беды?

– Нет-нет, – Мари качала головой, потупившись: лгать не любила, да и не умела.

Через половину часа уговоров мать, хоть и с трудом, но согласилась. Решено было ехать другим днем с раннего утра, и Мари принялась ждать. День тянулся бесконечно долго, однако, дал ей возможность все хорошенько обдумать.

Другим днем выехали затемно: отец задремал в теплой карете, а Мари застыла, глядя на заснеженную дорогу в окошко экипажа. Чем ближе подъезжали они к Щелыкову, тем сильнее стучало ее сердце, тем громче слышался нежный шепот: «Ступай к Голубому ключику, не медли».

Насилу дождалась, когда доберутся, и обрадовалась, увидав дом Кутузовых, что стоял на пригорке, удивляя белизной колонн и прозрачностью оконных стекол. С трудом продержалась, пока знакомились с хозяевами в небольшой и уютной гостиной, выдержала и угощение, что подали гостям с дороги, а после ушла под благовидными предлогом, сославшись на усталость после долгой дороги.

В комнате, какую отвели ей радушные хозяева, Мари сняла богатое платье, надела попроще и потеплее, накинула шубку, шапочку, и уж после взглянула на себя в зеркало, в который раз удивившись, как причудливо переплелись в ней черты матери и отца: синие глаза и смоляные волосы.

Выскользнула из комнаты, спустилась по лестнице тихо, как учил ее матушкин кучер, веселый дядька Герасим. Оказавшись в передней, юркнула за дверь и бегом через сугробы в лес, какой светился алым закатом.

– Да что же это? – Мари бежала, слыша колдовской шепот.. – Знала бы тетенька Вера, что бегаю по лесу одна, в обморок бы упала.

Вскоре меж деревьев показался колодец, в каком сияла голубая водица, будто звала девушку, манила к себе. Быстроногая Мари очень скоро добралась до Ключика и встала рядом с ним, ожидая того, к чему так стремилась.

Меж тем по поляне прошелестел ледяной ветер, заставив высокие ели поклониться, а потом из чащи показался старик: шуба из вьюги, борода из инея.

– Карачун... – прошептала Мари, не в силах двинуться.

– Тепло тебе? – спросил тихо древний.

Девушка покачала головой, чувствуя, как сковывает холодом руки, ноги, спину...

– Не тепло, – ответила негромко, глядя в страшные глаза Карачуна, – но и не холодно.

– Вон как, – древний оперся на страшный свой посох. – Иначе и быть не могло. Из любви родилась, в ней жила, с того и не заледенела. Я ведь ворожил на тебя, Марья, хотел помстить, сделать сердце твое ледяным и забрать к себе внучкой Снегуркой. А ты вон не замерзла, искра тепла в тебе светит ярко, не гаснет никак. Ну что? Боишься меня?

– Нет, – Мари без страха смотрела на древнего. – Меня Голубой ключик сбережет.

– С чего взяла? – Карачун подался к барышне, впился ледяным взором.

– Дед мой так сказал, – девушка не дрогнула. – Его словам верю.

– Вон оно как, – древний ухмыльнулся, но без злобы. – Повадкой-то ты в отца, а глаза материны. Помню я ту ночь, когда одолели меня, но и не дали сгинуть. Осерчал я тогда, злобу затаил. Тьму веков властвовал, а тут людишки указывать принялись, с того я и задумал помстить. А сейчас вот гляжу на тебя и разумею: не хочу. Добрым быть тяжко, но и сил прибывает, и дышится легче. Ни мыслей темных, ни горечи. Да ты не дрожи, Марья, отпущу и проклятье свое заберу. Живи уж, радуйся. Пусть на тебе все и закончится. А мое время прошло, теперь я не я, а дед Мороз. Вот таким и помни меня, синеглазая.

Карачун повел посохом, стряхнул иней с елок и спугнул зайца, какой выскочил из-под куста и припустился, петляя меж деревьев.

– А вот и он, – Карачун ухмыльнулся и потянул носом, принюхиваясь. – Чего смотришь? Сиди, судьбы своей дожидайся. И помни, Голубой ключик – место непростое: на дне его неиссякаемое пламя любви. И об этом помни, Марья, детям своим расскажи.

С теми словами древний отвернулся и ушел в лес, оставив за собой блестящий ледяной след.

– Господи, спаси и сохрани, – прошептала Мари и рухнула в снег. Сидела, боясь пошевелиться, но чувствовала, будто колдовской лед, так долго укрывавший ее, треснул, будто освободилось девичье сердечко из морозного плена и пустилось вскачь, подарив и радость, и надежду, и яркие краски мира. Она вздохнула полной грудью и счастливо улыбнулась.

– Сударыня? – Раздался голос.

Мари вздрогнула, обернулась и увидела того, кто так долго ей снился: высокий, статный молодой человек в богатой шубе и лихо заломленной шапке.

– Кирилл Александрович Воронцов к вашим услугам, – он подошел ближе и протянул ей руку. – Это вы? Это же вы. Я узнал вас.

– Узнали? – Мари приняла его помощь и поднялась, после снова вздрогнула, но уж теперь не от удивления, а от горячего взгляда Воронцова. – Мы не знакомы, сударь.

– Вот тут вы ошибаетесь, – он покачал головой. – С самого лета вижу вас во сне. Если б не был чародеем в двенадцатом колене, подумал бы, что ворожили на меня.

– Кирилл Александрович, поверьте, я вас не знаю, – Мари улыбнулась искренне и от всего сердца, чего за ней не водилось, – но тоже вижу во сне. Ворожба не моя, Голубой ключик свел. И я удивлена не меньше вашего.

Воронцов смотрел на нее долго и пристально, после спросил:

– Кто вы, сударыня?

– Мария Алексеевна Бартенева, – ответила, глядя в ясные глаза Кирилла.

– Даже если ворожили, я не в обиде. Честное слово, я считал себя безумным еще три дня тому назад, когда выехал из Москвы искать это треклятое место. Теперь же...

– Что теперь? – Мари смутилась и потупилась, снова удивив саму себя.

– Теперь думаю, что это судьба. И надеюсь, счастливая.

Мари собралась ответить, но увидала вдалеке прозрачные фигурки мужчины и женщины. Они улыбнулись ей, после крепко обнялись и истаяли в морозном воздухе.