Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

– Сёмка, к реке, – Алексей поднялся в седло, тронул было коня, но оглянулся на торговые ряды, заметив, что давешняя барышня все еще глядит ему вослед.

– Софья Петти, живет у Глинских уж с десяток лет, – доложил верный слуга, видно, заметив любопытство хозяина.

Алексей молча кивнул, но не оставил без внимания ни барышню, ни то, что узнал о ней вот сей миг.

– Бойкая девица, – Семён нахмурился. – Страху не знает. Видать, плохо Михайла Ильич ее пестует.

– Плохо?

– А то как же, – слуга забрался в седло и подвел свою каурую к хозяйскому вороному. – Сколь слухов о ней по Костроме ходит – несть числа. О прошлом годе скандалила с дядькой аж на всю улицу, мужика защищала. Вон в косматой шапке возле нее трется. Служит у Глинских, ушлый и наглый. Треснул по зубам Петра Татищева, а тот весь свой род поднял. Шутка ли – простой отлупил дворянина. Ну драчуна уж хотели плетьми угостить, а барышня в крик. И ведь перепёрла! Говорила, Петька дом бывшей аманты* поджог от злости, за это и выхватил от мужика. Я так мыслю, что все это клевета. Не дурак же Петька, в самом деле, красного петуха* по городу пускать.

Алексей снова никак не ответил, но про себя подумал о том, что Татищевский сынок небольшого ума парень, но злобы в нем предостаточно. Оттого Бартенев склонен был согласиться, что бойкая барышня права, а слухи о Петьке – не враки.

– Алексей Петрович, чего ж к реке? – Семён чихнул и помотал головой в большой меховой шапке. – Студено, сыро, а вы вон с дороги. Сколь в Костроме не показывались, я уж позабыл какой вы есть. Может, домой? Щей бы поели, хлебца свежего.

– Дела, – коротко ответил Бартенев и тронул коня.

Добрались быстро, спешились у причала и долго бродили меж тюков, какие грузили на гусяны*. Вокруг толчея, брань и крики работных, но это не помешало Алексею найти нужного человека, завести с ним беседу, какая продлилась долго и принесла свои плоды. Грузить начали быстрее, теснее, заполняя палубы товаром, приносящим немалый доход Бартеневу, а вместе с ним и роду Кутузовых, в каком приходилось ему жить, чтобы не утратить колдовской силы. Любому чародею доподлинно известно, что силы тают, если нет рядом тех, кто сам владеет волшбой. Оттого одиноким сиротам с даром волшбы приходилось несладко, и Бартенев знал о том не понаслышке.

Был Алёшка поздним ребенком, последней родительской радостью: матушка понесла на пятом десятке. Когда Алексею исполнилось семнадцать, отец и мать подались, состарились, а годом позже – скончались с разницей в три месяца, оставив сына на попечение ближайших родственников. Не то чтобы Алексей не привечал родню по матушке, но был холоден и с дядькой, главой рода, и с двоюродными братьями. Знал, что у Кутузовых волшба недобрая, да и сами они люди не сердечные, но оправдывал тем, что на них тяжкий долг, о каком мало кто знал.

Теперь непростая ноша Кутузовых легла и на плечи Бартенева, а все оттого, что его чародейский дар возрос стократно из-за тесной связи с Петром Алексеевичем, царем всея Руси, с недавнего времени – императором из рода Романовых. Правящий чародейский дом крепко держал власть в своих руках потому как повелевал стихией водной, не имея себе равных; ведь реки и моря – это торговля, это успешная война, а вместе с тем – процветание родных земель, уважение русских дворянских родов и укорот иноземцам на тот случай, если решатся воевать Российскую империю.

Бартенев собрался уйти подальше от гомона и брани, повернулся было, но его окликнули:

– Алексей Петрович! Погодите! – Через толпу пробирался тощий человечек в долгополой шубе, махал рукой и утирал вспотевший лоб. – Ух, успел! Здравы будьте, милостивый государь. Просьбица к вам от Михайлы Ильича Глинского. Наши-то мокшаны* уж встали, морозы ударили, Волга вскоре льдом покроется. А вон у вас последние уходят. Не возьмете ли с собой зерна? Ждут в Ярославле.

– Много? – Алексей спросил и нахмурился: иным кому отказал бы, но услышал имя Глинского и вспомнил о давешней барышне, какая встала под плеть купца в калашном ряду, защищая тощего воришку.

– Так ведь... – человечек стянул шапку и наморщил лоб, – немного. Пудов с пять сотен.

– Иди к Журавкину, – Алексей указал рукой. – Скажи, я велел взять. Сёмка, проводит.

– Слушаюсь, – Семён поклонился и поманил просителя за собой.

– Вот спасибо, сударь, – поклонился человечек на прощание. – Уважили Михайлу Ильича.

Бартенев не стал отвечать, коротко кивнул и пошел к коню, какой топтался у коновязи, пуская пар из ноздрей. Забравшись в седло, припустил вороного бодрой рысью, а дорогой думал, что не зря удружил Глинским. Род богатый и крепкий, с даром плодородия аж в двенадцатом колене, а это не шутки: когда земля щедрая, тогда смертей меньше, а больше покоя и детишек, каких с избытком рождалось в сытое время.

У своего городского дома на Московской, аккурат у витых чугунных ворот, Бартенев соскочил наземь, кинул поводья выбежавшему служке и стянул перчатки с рук, однако, чуть замешкался, а миг спустя услыхал знакомый голос.

– Герася, ну что за чародейский дом без «Русской волшбы»? Зря до Пушкиных катались, могли бы дел поинтереснее найти.

Алексей обернулся, увидев знакомую расписную колымагу, а в ней – барышню Петти, пылающую праведным гневом.

– Софья Андревна, да будет вам, – утешал возница. – Нужны вам те книжки? Вон яблоки торгуют. Не желаете моченого? По первому морозцу они жуть какие вкусные.

– Моченые? – барышня высунулась из окошка. – Герася, а давай.

– Сей миг, – мужик соскочил с облучка, бросился к торговке, и вскоре меж ними начался потешный торг, над каким весело смеялась девица Петти.

Алексей прищурился, глядя на барышню и тщетно пытаясь отыскать в ней ту смелую девушку, которая не побоялась встать против дюжего купца. Софья была хороша собой, нарядно одета, изумительно стройна и никак не походила на отважную воительницу. Она виделась Алексею весьма бойкой, но ровно до той минуты, пока не заметила его самого: девица вмиг утратила весь свой жизнерадостный вид, робко улыбнулась и опустила голову, смутившись.

Пока Бартенев раздумывал, удивляясь эдакой метаморфозе, Софья вышла из колымаги и поскользнулась. Упала на мостовую, но не утратила ни грации, ни изящества, всего лишь вскрикнула, но вполне мелодично и нежно. Алексей, конечно, не смог оставить девицу в беде и, вздохнув, пошел к ней:

– Прошу, сударыня, – он протянул ей руку, а она, мило улыбнувшись, взялась за нее и поднялась, слегка качнувшись к нему.

– Мерси, сударь, – она смотрела широко распахнутыми глазами, да так восхищенно, будто Бартенев совершил самый что ни на есть героический подвиг. – Скользко здесь. Мы не знакомы...

И снова Алексей вздохнул, чудом удержался, чтобы не состроить гримасы: он чувствовал подвох, понимая, что барышня нарочно искала знакомства, как и многие другие до нее. Бартенев знал наверно, что его статус и состоятельность не могут не привлекать девиц на выданьи.

Однако он не промолчал:

– Алексей Бартенев, к вашим услугам.

– Благодарю вас, Алексей... – она запнулась, будто намекая, что жаждет узнать его отчество.

– Петрович, – выдавил из себя Бартенев.

– Рада знакомству, Алексей Петрович, – она уже улыбалась и, судя по всему, была довольна. – Я – Софья Петти, воспитанница Михаила Ильича Глинского.

И снова Бартенев силился быть галантным кавалером:

– Весьма рад, – ответил он и грозно нахмурился в надежде избавиться от щебетуньи, но прогадал: она крепче ухватила его за рукав.

– Алексей Петрович, мне судьба вас послала, – глаза ее блестели, удивляя синевой. – Скажите, а нет ли у вас тома «Русской волшбы»? Я бы вернула вам завтрашним днем. Спасите меня, сударь, дайте почитать книжицу.

Алексей не без труда избавил свой рукав от цепких пальчиков барышни и перестал притворяться:

– Нет книги, – довольно резко ответил Бартенев. – Недосуг мне, идти нужно.

Высказав, он принялся ждать проявления дамского негодования: обиженного взгляда, капризно изогнутых бровей и надутых губ, но ошибся.

– В самом деле? – Софья мгновенно утратила весь свой робкий вид, а вместе с ним и смущение. – Ну на нет и суда нет. Доброго вам дня, Алексей Петрович. Благодарствуйте за приятную беседу.

Она отвернулась и пошла к вознице, который уж стоял рядом с колымагой, прижимая к боку миску, доверху наполненную мочеными яблоками. Оба принялись шептаться, тем и разбудили неожиданно горячее любопытство Бартенева: он наколдовал «Доносчика» и стал подслушивать, чего делал редко из-за равнодушия к чужим делам и тайнам:

– У лешака книги нет, – ворчала барышня. – Да где ж мне взять «Русскую волшбу»? В столицу за ней скакать? О, мон дьё, ну что за наказание?

– Зачем же вы, Софья Андревна, к нему полезли? Говорил же, непростой он. А ну как осердился бы?

– Ну и рассердился бы и что? Какой-никакой, а дворянин. Убить не убьет, калекой не сделает, – она беспечно махнула рукой. – Едем, голубчик, домой, гостей надо принять. Кто там нынче? Британские купцы? Поторопимся, дядюшка-то по-аглицки не говорит.

Пока Алексей смотрел вослед уезжающей колымаге, в его голове сложилась мысль, поразив своею очевидностью: барышня поскользнулась нарочно, но совершенно точно не искала знакомства ради него самого. Софье Петти нужна была «Русская волшба», а не богатый супруг. Бартенев не рассердился на «лешака» и был заинтригован расчетливым притворством юной дворянки, в котором не оказалось алчности, а всего лишь желание прочесть книгу.

– Пока я был на войне, девицы потянулись к знаниям? – спросил он у чугунных ворот и решительно зашагал к дому.

В широкой передней сбросил шубу на руки слуге и отправился в кабинет – просторную, богато убранную комнату. Присел было за стол, потянулся разобрать бумаги, каких накопилось немало, но передумал и метнулся взглядом к шкафу, где стояли книги. Пробежался по корешкам, прищурился, но не нашел «Русской волшбы». После вспомнил, что отвез том в Щелыково и отдал двоюродному брату, какому пришла пора постигать чародейскую науку.

– Софья Петти, – высказал Бартенев стене и скривился. – Кто такая? Какой волшбой владеет? Петти...Петти...

Алексей силился вспомнить, что за семья, и смог: маленькое именьице недалеко от Костромы. Род старый, достойный, однако, малочисленный: потомства мужеского рода нет, чародейский дар – тайна за семью печатями.

Бартенев расстегнул ворот рубахи, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно; небо утратило синеву, укрылось сизыми облаками, грозя просыпаться снегом. Уныло, безрадостно и тоскливо. Ровно так же и на душе у Алексея: тяжко и безысходно. И не сказать, что беда, но и радости нет.

Однако Бартенев не поддался унынию, да не потому что грех, а оттого, что недосуг: работа сама себя не сделает, а деньга нужна; род Кутузовых, делами которых Алексей занимался сам, становился жадным и наглым. Ленились, жили в долг до тех пор, пока Бартенев не вернулся домой со службы и не вытянул семейство из денежной ямы. Помог по-свойски, по-родственному, но и скоро пожалел об этом: от лени Кутузовы не избавились, а заботу Алексея приняли как должное. Просили у него денег и помощи, жили на всем готовом безо всякого стыда и угрызений совести. Такова натура человеческая: сколь ни дай, а все мало. Да и привычка к богатой жизни родится скоро, а умирает – долго.

– Антип! – Бартенев кликнул человека. – Сбитня!

– Сию минуточку, – в кабинет протиснулся пузатый мужичонка и поставил на стол глиняную сбитницу и кружку. – Все как любите, Алексей Петрович, с травами. Щей горячих не подать ли? С дороги же, чай, оголодали.

– После, – махнул рукой Бартенев и потянулся к письмам, которые требовали особого внимания. – Семёна ко мне, как явится.

– Слушаюсь-с, – Антип выскочил за дверь, оставив хозяина одного.

Алексей глотнул горячего, отставил кружку, да снова привалился к спинке стула: одолела нехоть. Он опять глядел в окно, замечая сквозь тучи синие лужицы неба. Некстати вспомнил барышню Петти, ее васильковые глаза и лукавый взгляд. Надумал улыбнуться, но не стал; отвык от веселья, позабыл о том, что жизнь не только война и работа.

– Стариком сделался, – вздохнул Бартенев. – Двадцать шесть, а будто все сорок.

Через миг Алексей выкинул из головы все то, что никак не касалось дел: тоску, тяжкие мысли и бойкую Петти. Склонился над бумагами и занялся тем, что получалось у него лучше всего, если не брать в расчет волшбу и сражения.

Вскоре явился Семён и вновь принялся уговаривать хозяина отведать горячих щей. Бартенев отложил в сторону перо, захлопнул чернильницу, какая досталась ему от отца, и согласился. После смотрел вослед верному слуге, который бросился вон из кабинета, чтоб приказать накрыть на стол.

Голода Алексей не чувствовал, равно как и всего остального. Однако звучало в нем тревожным набатом предвестие, но не людское, а колдовское. Бартенев знал наверно – это к «Стуже», какую ждали через год. Знал и то, что нужно бы поскорее вернуться в Щелыково и начать приготовления, чтоб встретить напасть плечом к плечу со своим родом.

– Батюшка, Алексей Петрович, готовенько все, – Семён опасливо заглядывал в кабинет. – Стряслось чего? Вы сами не свой. Вон и глазки потемнели...

– Помолчи, – бросил Бартенев слуге. – С рассветом тронемся в Щелыково.

– Никак не можно! Вечор прислали «Баталию» от Николая Ляпунова!

– От Николашки? Где?

– Так вот же, на окошке за шторкой лежит, – Семён натянул рукав на ладонь, подхватил камень алого цвета и протянул хозяину. – Горячая, зараза.

– Неугомонный, – голос Алексея опасно зазвенел: вспомнил о Николае Ляпунове, закадычном своем враге, и принял от камердинера «Баталию», какая осыпалась красной пылью, едва очутившись в руках чародея.

– Так что, Алексей Петрович? – Семен ждал хозяйского слова.

– Задержимся на день.

–

Аманта – возлюбленная, любовница.

Красный петух – фразеологизм – устроить пожар.

Гусяны – длинные, широкие и лёгкие суда с плоским дном и низкими бортами для перевозки груза.

Мокшаны – суда с двускатной крышей, которая нужна была, чтобы укрыть от дождя зерно, которое преимущественно возили на мокшанах.

Глава 4

– Дядюшка, опоздаем, – Софья нетерпеливо ерзала на стульчике. – Пропустим все!

– Уймись, синичка. Хватит на твою долю потехи, – Михайла Ильич завтракал неторопливо, да по старинке, по-боярски: и мяска жареного, и каши рассыпчатой, и икорки соленой. Заедал все мочеными яблоками, до каких был большим охотником.

– Так начнется вскоре! Дяденька, баталий давно уж не было, а тут Ляпунов и Бартенев сойдутся. Оба чародеи в пятнадцатом колене, а это сила немалая! Се манифик!

– Софья, тише будь, – уговаривал Глинский. – Опять кофей пьешь? Вся трапезная пропахла жженым. И где Андрейка с Митькой? Люба где? Почему не за столом?

– Так рань несусветная. Еще и не рассвело, – Софья положила ручки на колени, в попытке успокоиться.

– Что, синичка, ночью подскочила? Красу наводила? – дядька ухмыльнулся, но без злобы.

– А как же? Конечно, – барышня поправила непослушный завиток, какой выбился из прически. – Вся Кострома соберется. Дядюшка, не могу я вас опозорить. Что люди скажут? Что Софья Петти не прибрана? Это ведь не только мне урон, но и всему семейству Глинских.

– Врешь ведь и не краснеешь, – смеялся Михайла Ильич. – Для тебя всякая потеха, лишь повод принарядиться. Что? Что елозишь? Беги уж, накидывай шубку потеплее. Морозец.

– Я мигом, голубчик!

Софья легкокрылой птичкой взлетела по лестнице, добежала до своей комнатки и подхватила кунтушек. От радости не сразу попала руками в рукава, но осилила, и вскоре стояла в передней, притоптывая ножкой от нетерпения.

– Аниська, шапку подай, – Михайла Ильич вышел из трапезной. – Шубу неси. А ты, синичка, ступай, садись в возок.

– Как прикажешь! – Софьи и след простыл.

На улице морозно. За ночь снега нападало, да пушистого, легенького. Лежал белый на ветках, на воротах, устилал мягким ковром ступеньки крыльца, дорожку, а вместе с ними – и всю Кострому.

– Ох, красота-то какая! – барышня запрокинула голову и глядела на край неба, какой просветлел и зарумянился, будто смущенная девица.

– Софья Андревна! – раздался знакомый голос.

– Герася! – барышня обернулась к приятелю. – Баталия! Баталия!

– Слыхал уж, – мужик расплылся в широкой улыбке, похваставшись белыми крупными зубами. – Приятель ваш нынче бьется, а то редкий случай.

– Какой еще приятель? – зашептала Софья, опасливо поглядывая на входную дверь. – Молчи, голубчик. Узнает дяденька, что я вчера болтала с Бартеневым, так рассердится.

– Не выдам, Софья Андревна, – мужик сдернул с головы косматую шапку и прижал к груди. – Язык сам себе откушу, а про вас ни гу-гу.

– Дай тебе Бог, Герасинька, – барышня коснулась белыми пальцами рукава мужицкого тулупа. – Да что ж дяденька не идет?

– Да вон он, – Герасим указал на крыльцо. – И сыновья с ним. А барышня Глинская не вышла, видать, спит сладко.

Софья приказала себе стоять смирно, терпеливо ждать, пока сонные братья натянут шапки и запахнут плотнее шубы.

– Гераська, езжай быстро. Выход пропустим, – приказал Михайла Ильич. – Синичка, лезь в возок. Митяй, садись с ней. А я уж с Андрейкой после.

Через малое время прибыли к кремлю, вышли на пустырёк близ тюремного двора, какой уж заполонил народец из простых. Чуть поодаль увидали дворян, какие степенно переговаривались друг с другом: Ляпуновы, Пушкины, Супоневы, Чулковы. Вот к ним и направился Михайла Глинский, поманив за собой семейство и Софью, какая от любопытства розовела ничуть не хуже рассветного неба.

Приличные случаю речи зазвучали на пустыре: чародеи здоровались, вели беседы, иные улыбались. Однако нетерпеливо ждали выхода Бартенева и его противника, а за ним и баталии, в какой не было места колдовству.

Софья знала, что такие поединки суть есть проявление силы, но не колдовской, а человечьей. Иные по глупости надеялись лишь на свою волшбу, слабели телесно и умственно, а батлия показывала – кто есть человек, наделенный даром. Триумфатору и почет, и уважение, и благорасположение общества, а проигравшему – намек: в слабом теле и чары хилые.

– Колька Ляпунов перепрёт, – угрюмо высказал Андрей, поднимая ворот шубы. – Здоровый, косая сажень в плечах.

– Твоя правда, брат, – Митя выпрямился, поглядывая на Софью. – Бартенев тоже крепок, но Николашка сильнее.

– А ну цыц, – прошипел Михала Ильич. – Колька пороху не нюхал, а выйдет супротив вояки. Алексей сколь лет на войне пробыл, да и близ императора. Поднаторел.

– Дяденька, – восторженно прошептала Софья, – а ты видел царя Петра?

– Видал, – кивнул опекун. – Пётр Алексеич собственноручно вручил мне грамотку и наделил землей. Глинские – это хлеб, а стало быть, провизия для армии.

Барышня кивнула и вмиг забыла дядькины слова: интересно вокруг, шумно и многолюдно. Девичье любопытство пересилило, заставив крутить головой во все стороны, разглядывать дворянских жен и дочерей, а вместе с ними и сыновей известных семейств. Софья еще не утратила надежды на удачное замужество, а потому опомнилась и встала так, чтоб выглядеть красивее: выпростала белую ручку из муфты и выставила нарядный сапожок из-под юбки. Знала, плутовка, что ножка у нее маленькая да ладненькая, а нижняя юбочка – белее снега.

– Вырядилась, – проворчал Андрей, обернувшись к Софье. – Лучше б дома сидела.

– Полно, братец, не ругайся, – отмахнулась барышня и чуть сдвинула шапочку, чтоб из-под нее выбивались волосы, какими она гордилась: густые пряди красиво лежали на ее головке и блестели на рассветном солнце. Она не раз и не два благодарила того, кто вразумил царя Петра, и парики остались в прошлом: их барышня не любила, считая смешными и ненужными. Теперь же Софья видела взгляды молодых чародеев, радовалась им, словно дитя; глаза ее сияли, улыбка не покидала личика, на каком явственно читался восторг юной девицы, знающей, что хороша собой.

Вскоре на малый пятачок вышел седой колдун из Чулковых и громко выкрикнул:

– Баталия! Нычне Ляпуновы против Бартеневых! – помолчав, добавил: – Правды ради, Алексей Петрович последний из рода, а стало быть, сам-один. Прошу боевого чародейства не творить и никак не помогать супротивникам! А буде кто хитрить, самолично наведу порчу, так и знайте!

Чародеи вняли: старый Чулков слов на ветер не бросал, и если сказал, что накажет, то так оно и будет. Род его славился недоброй ворожбой, какая била больно. Чулковы хранили секрет порчи, однако, им не злоупотребляли, разумно решив не настраивать дворян и Церковь против себя, чтобы остаться в живых.

Народец притих, вслед за ним перестали кричать торговцы, какие явились ради наживы: на морозе и сбитень горячий раскупали, и пирогов свежих брали. Пустырь утонул в тишине, среди которой послышались шаги: хрустел снежок под сапогами батальщиков.

Софья позабыла о своей красоте и нарядности и, затаив дыхание, смотрела, как идут к пятаку двое: дюжий Николай Ляпунов и крепкий Алексей Бартенев. Вечор пытала она дядьку Михайлу Ильича и узнала, что Щелыковский лешак по юным годам увел у Ляпунова невесту. Да и не то чтобы увел, просто она выбрала его из двух кавалеров: Николай пошел увидеться с ней, взяв с собой Бартенева. Тогда и случилась размолвка: девица наотрез отказалась становиться женою Ляпунова, а стала писать письма Алексею, да такие, о которых и говорить-то стыдно. Послания увидала ее мачеха, но не сжалилась над падчерицей, ославив ее на всю Кострому. Девицу спешно отправили к тетке в Казань, а Бартенева – во флот, чтоб все улеглось, чтоб сберечь его от мести крепкого и многочисленного рода Ляпуновых.

Софья искренне недоумевала: как можно пасть жертвой любви к угрюмому Бартеневу? Ну хорош собой, тут не поспоришь: глаза яркие, стать особая. Но ведь с лица воду не пить, а человек он неудобный, грубый и неулыбчивый. Барышня Петти предпочитала весельчаков, будучи по натуре особой жизнерадостной.

– Софья Андревна, вы б рот закрыли, инако птичка залетит, – прошептал Герасим, какой стоял рядом.

– Герасинька, пусть хоть десяток влетит, – восторженно ответила барышня. – Впервые на баталии!

– Экая вы любопытная, – хохотнул мужик. – Хотите, побьемся об заклад?

– Заклад? Давай! Давай, голубчик! – Софья уронила муфту и просительно сложила ладошки.

Герасим воровато огляделся и потянул барышню подальше от Глинских, а отойдя шагов на десяток, снова зашептал:

– Я поставлю медяк на Ляпунова, а вы уж на приятеля своего щелыковского, – подначивал ушлый.

– Чего это сразу на него? – барышня надула губки.

– Так кто первый про заклад сказал, тот и выбирает бойца. Идет?

– Идет, Герася, – Софья, вздохнув, полезла в кармашек, достала оттуда монетку и показала мужику; тот ответил, вынув из рукава медяк.

Тихонько ударили по рукам и стали глядеть на пятак, где чародеи уж встали друг напротив друга. Барышня счастливо улыбнулась, да так и замерла, приметив, что Бартенев неотрывно смотрит на нее. То Софье не понравилось: уж очень строгим был взгляд лешака, черным и страшным.

– Ох, пропадай моя головушка, – вздохнул Герасим. – Ваш-то, похоже, понял, что спорим на него.

Софья помолчала, раздумывая, а уж потом выпрямилась бесстрашно и ответила:

– Ну так пусть выйдет первым из баталии, если такой гордый, – высказала и метнула в Алексея взгляд, какой можно было расценить всяко: то ли потешалась, то ли подбадривала. А тот и не подумал отвести взора: ехидно изогнул брови и едва заметно поклонился, мол, не извольте беспокоиться.

– Точно говорю, Софья Андревна, понял он, – Герасим нахмурился.

– Нет, голубчик, он нас подслушал! – ахнула барышня, догадавшись, что Алексей наколдовал «Доносчика». – Стыда у него нет. Фу, какой неприятный.

Между тем, все ждали начала баталии, глядя на колокольню; над куполом ее взвились галки и с громким криком заметались по небу, показав, что звонарь уж пришел. Еще миг предвкушения и раздался звон; полетел над Волгой и сгинул на том берегу.

– Сх-а-а-а-дись! – выкрикнул Чулков и спешно отошел от пятака, оставив на нем Николая и Алексея; оба в белых рубахах, в простых штанах и сапогах. Батальщикам подали батоги*, но чудные – очень длинные и толстые – и оставили одних среди тишины и всеобщего любопытства.

Ляпунов поднял немудреное свое оружие и раскрутил над головой, бахвалясь силой и могучим телом. Глядя на эдакое представление, народ ахнул и засвистел: приветили людишки Николая. Тот снова крутанул палку, после ловко перекинул ее из одной руки в другую, и опять стяжал уважение толпы: крики и посвист стали ответом на его удаль.

– Барышня, кажись, прогадал я с батальщиком, – шептал Герасим. – Поставил на хвастуна, а надо было на воина.

Софья не спускала глаз с Бартенева, да не потому, что был хорош, а с того, что очень хотела выиграть заклад. Ставка невелика, но радости от нее немало: шутка ли, обыграть самого Герасима – хитреца и проныру.

– Алексей Петрович, не подведите, – шептала Софья, наказывая своему избраннику. – Стукните его по лбу. Вот будет потеха.

А Бартенев стоял смирно, глядя на представление, какое устроил Ляпунов, не двигался, по сторонам не смотрел, батог свой упер концом в утоптанную землю пятака и, будто, дожидался чего-то. А вот Николай двинулся к своему противнику, чуть согнувшись, ударил с размаху и так сильно, что Софья вскрикнула.

Промахнулся Николашка, да так постыдно, что барышня не сдержала легкого смешка: Алексей всего лишь сделал шаг в сторону, и батог Ляпунова треснулся о землю. Видно, это рассердило хвастуна: он снова замахнулся, но теперь уж хитро, сбоку. И опять угодил по земле: Бартенев легко ушел от удара и снова встал, так и не подняв оружия.

Что тут началось! Горластые торговцы орали что есть мочи, девицы визжали, парни свистели, а галки, каких спугнул звонарь, будто потешаясь, закричали громче, описывая круги над кремлем. От этого шума толпы прибыло: на пустыре собралась едва ли не вся Кострома!

Пищала и Софья, восторженно подпрыгивая, ей вторил Герасим – громко и хрипловато. А меж тем, бой продолжался; разъяренный Ляпунов нападал, но Бартенев не давался, просто отходя в сторону, чтоб избежать жутких по своей силе ударов. Софья смеялась, понимая, что Алексей так ни разу и не поднял батога.

Барышня ждала драки, но не случилось; вскоре она почувствовала на себе взгляд Бартенева, обернулась на него и увидела то, что изумило. Алексей опять ехидно выгнул брови, кивнул ей и развернулся к Николаю. Без опаски двинулся к нему, легко отбил страшный удар, а после просто треснул Ляпунова по лбу, от чего тот замер, а потом и вовсе свалился на землю.

Софья так и не смогла понять, что более всего ее изумило: то, что Щелыковский лешак так легко и быстро вышел победителем, или то, что ударил Николая по лбу?

– Подслушивал, – барышня утвердилась в своей догадке. – «Доносчик», значит. Ну что же, Алексей Петрович, стало быть надо держаться от вас подальше и помалкивать.

– Эх, барышня, прогадал я, – сокрушался Герасим. – Другим разом умнее буду.

Мужик подал ей медяк, ответив улыбкой на смех Софьи.

– Герасинька, виват! Я выиграла! – она подпрыгнула, радуясь. – Спасибо тебе, голубчик, распотешил!

– На здоровьице, – мужик поклонился. – Только рады будьте, не печальтесь боле.

Меж тем пустырь гудел веселым многоголосьем. Ляпунова выволокли с пятака под злые шутки, а Алексею, какому накинули шубу на плечи, летели поздравления и лихой посвист. И лишь узники тюрьмы уныло смотрели на гомонящую толпу сквозь толстые прутья забора, усеянного шипами. Их худые и бледные пальцы сжимали перекладины, а голодные глаза просили о помощи. Странно, но барышня отвлеклась, взглянув на страдальцев: поникла, жалея их, и упустила светлую радость дня.

– Герася, что ж их так? – спросила тихонько.

– Так ворье, барышня, убивцы и изуверы, – мужик сплюнул зло.

– Люди же, души живые. Да и в тюрьму кидают не разобравшись. Кто ж знает, убил ли, своровал? Может, оклеветали, – Софья полезла в карман. – Герася, ты купи им хлеба, подай.

– Подам, – мужик смотрел тепло. – Жалости в вас много, Софья Андревна, тяжко вам придется. Тюремные живут лишь тем, что подают доброхоты, вот такие как вы. Хлеба им снесу, не тревожтесь. Давайте-ка пойдем к Глинским, инако хватятся вас.

Софья кивнула и повернулась идти, но столкнулась нос к носу с Щелыковским лешаком: стоял, глядя на нее сверху вниз.

– Ступай, – приказал он Герасиму, а дождавшись, пока мужик отойдет на пару шагов, принялся за барышню: – Мою долю, сударыня.

– Какую долю? – Софья играла невинность, глядя на Бартенева и его протянутую руку.

– Перестаньте притворяться, – он нахмурился. – Об заклад бились? Так отдавайте медяк.

– Полно, сударь, какой еще медяк? Не понимаю, – она улыбнулась и попятилась.

– Не лгите, – он наступал. – Отдайте деньги, пусть это будет наказанием за то, что делаете ставки на людей.

– Алексей Петрович, о чем вы? Должно быть, устали в баталии, – Софья принялась щебетать, пустив в ход весь свой арсенал дамской хитрости: она хлопала ресницами, склоняла голову к плечику и все своим видом давала понять, что суть есть беззащитный цветочек и совершенно ни в чем не виновата. – Сударь, меня дядюшка дожидается. Уж простите, не могу дольше вести беседу. Оревуар.

– Я все слышал, Софья Андревна. Глупо притворяться, – Алексей говорил со всей возможной серьезностью. – Это честная сделка. Я ударил Ляпунова по лбу, как вы и хотели, теперь разочтитесь. Медяк – это немного, отдайте. Иначе попрошу большего.

– Какого еще большего? Не понимаю вас, сударь, – Софья держала лицо: улыбалась и беззастенчиво строила глазки лешаку. – Вам бы сбитню горячего. Пойдет на пользу.

– Медяк, – пугал Бартенев злым голосом и взором.

– О, мон дьё, – Софья закатила глаза. – Да заберите вы свою медяшку. Нельзя быть таким жадным, Алексей Петрович. От этого кожа желтая делается и волосы выпадают.

Она вложила в его протянутую ладонь монетку.

– Эй, ты, как там тебя... – Бартенев обернулся к Герасиму. – Прими и купи побольше хлеба для тюремных.

– Как пожелаете, сударь, – Герасим одарил Алексея недобрым взглядом, не поклонился, но взял из его рук пресловутый медяк и увесистый золотой сверху.

– А вы, Софья Андревна, растеряха, – Бартенев достал из-за пояса ее муфту. – Держите и более не попадайтесь мне на глаза. Другим разом не буду добр к вам.

– Это у вас доброта такая? Интересно, какой вы в гневе?

– Хотите узнать? – он свел брови к переносице.

– Да ни Боже мой, – она махнула ручкой. – Поверю на слово. Будьте здоровы, Алексей Петрович. Доброго вам денечка.

Софья исполнила нарочито почтительный поклон, чуть приподняв юбки, а после засмеялась; Бартенев некоторое время разглядывал барышню, а после тяжко вздохнул:

– Прощайте, сударыня, – сказал и пошел от нее.

– Герася, – она обернулась к приятелю и зашептала, – вот бы напустить на него чесотку.