Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 23

– Софья, крепись, – Бартенев уж видел свет, какой лился из окон Щелыковской усадьбы. – Еще шагов с полсотни.

– Иду, Алёша, – барышня поскользнулась и едва не рухнула.

– Держу, – Алексей подхватил тоненькую на руки и понес к теплу.

Знал, как тяжко приходится Софье, сам с трудом держался на ногах, но радость победы и удачного избавления от скорой смерти, придавала сил.

– Сударь, оставьте, я сама, – барышня затрепыхалась, но не осилила и просто обняла Бартенева за шею, прижавшись к нему, словно выискивая тепла.

– Скоро уж, – Алексей крепче обнял девушку. – Потеплело чуть, и на том спасибо. Как ты, синичка? Озябла?

– Нет, тепло, – она прижалась лбом к его щеке, от того Бартенев вздрогнул: уж очень горячей была Софья.

– Простыла, – испугался, – простыла совсем.

– Нет, совсем нет, – она успокаивала, но тихо и вяло. – Это от радости, должно быть.

Бартенев ускорил шаг, стараясь не упасть: луна скрылась, свет ее уж более не разгонял мрака морозной ночи. Алексей с трудом разбирал дорогу в темноте, глядя на светлые окна дома Кутузовых, но собрал последние силы, добрел до ворот и устремился к крыльцу, а там встал как вкопанный: дверь отворилась, из нее выскочила Ксения.

– А ну стой! – За ней поспешал Герасим. – Это Софьи Андревны! Воровка, отдай!

– И где твоя Софья, а? – огрызалась кикимора. – А и сама знаю! На дне колодца! Вон, мороз-то ослаб, стало быть, принял жертву!

– Я тебе шею сверну, курица щипаная! – Герасим ухватился за юбку Ксении, какую Барнетев помнил: ее Софья надевала к ужину.

– А вот это видал? – кикимора сложида кукиш и протянула мужику. – Пшел отсюда, лапотник! Ступай пешим, не сдохни по дороге!

– Что за крик?! – вышел сам Кутузов в богатой шубе до пят. – Эй, кто там есть?! Гони Гераську со двора!

Бартенев осторожно поставил Софью на ноги, и вышел к свету:

– Дядька, шуба-то моя не жмёт? – спросил грозно.

– Господи, спаси и сохрани, – пискнула Ксения и осела на ступеньки. – Мертвяк!

– Барышня! – Герасим отцепился от юбки и кинулся к Софье. – Слава тебе, Господи!

– Герасинька! – девушка нашла в себе силы шагнуть к мужику и обнять. – Живая, живая, не тревожься.

– Молился, – всхлипнул Герасим, бережно обняв хозяйку. – Всю ночь у иконы стоял.

– А Верочка где же?

– Заперли, ироды. И ее, и Настьку.

Бартенев уже не слушал, о чем говорили меж собой Герасим и Софья, смотрел на Кутузова и понимал: еще миг и не стерпит, треснет по лбу жадного. А тут как назло вылез из дома Федор.

– Бать, камзол-то Лёшкин ровно по мне, – сказал младший, оправляя на себе дорогую одежку, а после увидал Бартенева: – Свят, свят!

Алексей чудом сдержал гнев, обернулся к Герасиму и приказал:

– Запрягай колымагу Кутузовскую, печурку в ней разожги*. Веру с Настей отопри, скажи, пусть складывают пожитки. И торопитесь, чтоб через четверть часа все было готово. Если что, все бросай, налегке уедем.

– Все уж уготовлено, Алексей Петрович! Если б кикимора энта не спёрла сундук барышни, так я б Веру Семённу выцарапал и дёру! Я мигом лошадей выведу, мигом! – Герасим бросился в дом, а по пути нарочно толкнул плечом Кутузова, какой отлетел к стене.

– Алёша, как же ты... – хозяин всхлипнул. – Не отдал ее? Стужу ждать? Ведь сдохнем все...

– Сдохни, – пожелал Бартенев дядьке. – Не огорчусь. Стужа более никогда не наступит, в тебе, лешак, надобности нет.

– Алёша, племяш... – заскулил Кутузов, отползая от Алексея, какой наступал. – Ведь родная тебе кровь, пощади...

– А ты меня пощадил? – Бартенев навис над дядькой. – Софью пожалел?

– Не бери грех на душу, – умолял хозяин.

– Не возьму, – кивнул Алексей. – Обещал дом твой развалить, так слово сдержу. Людей выводи, иначе сгинут под обломками.

– А где ж мне жить? – Кутузов с трудом поднялся на ноги. – И на что? Нет ведь деньжонок-то.

– Не моя печаль. Оставлю тебе большой амбар, там семейство и устроишь, если иного нет. Может, тогда лень с тебя сползет.

– Ой, мамоньки... – Ксения зарыдала. – Алёша, а кто ж мне теперь приданого даст?

– Минута у тебя, – пригрозил Бартенев и обернулся на Софью, какая стояла у ворот, прислонившись спиной к створке. – Полминуты.

Суета поднялась страшная! Дворовые носились очумело, таская мешки и сундуки, Кутузов орал, Ксения скулила, Герасим же сквернословил, подталкивал в спину Алексашку с подбитым глазом. Через миг вышла из дома Вера, за ней – поспешала Настасья, и обе добавили крика, увидав Бартенева, а после бросились к Софье и взяли ее под руки.

Бартенев внимательно проследил за уходящей барышней, успокоился, зная, что она в добрых руках, а после сжал кулаки, какие налились огнем:

– Уходи, – приказал Кутузову.

– Моё! – тот упирался, вцепившись в крылечный столбушок. – Моё! Не отдам!

– Воля твоя, – Бартенев разжал кулаки и кинул в постылый дом мощное заклятие «Таран».

Крыша вздрогнула, пошла трещинами и сползла, как скорлупа с яйца. Со стен полетела каменная крошка, а из распахнутых дверей послышался грохот: стены рухнули, свет погас, а над руинами взвилась пыль, какая надолго повисла в морозном воздухе. Вскоре снова послышался треск: оба флигеля сложились, укрывшись собственными крышами и став похожими на плоские коробочки. А после по двору бывшей усадьбы заметались люди с фонарями, послышался плач, вой и испуганные вопли.

– Родька! – позвал Бартенев.

– Туточки, – мужик подлез сбоку, угодливо поклонился.

– Людей на подводы сажай. К утру будут в моей деревеньке под Кинешмой. Там Нифонт старостой, скажи, я велел поселить в двух крайних домах. Уместятся. Зерна пусть отсыпет, иного прокорма даст, чтоб дожить до нового урожая.

– Это мои люди! Мои холопы! – Кутузов с выпученными глазами, бежал к Бартеневу.

– Считай, за долги забрал. Упрёшься, стрясу с тебя и Щелыково.

Бывший хозяин усадьбы, первый лешак Российской империи умолк, схватился за голову и сел прямо на землю. Через мгновение послышался его тихий вой и причитания, каким вторила Ксения, а вслед за ней – и Фёдор. Алексашка держался за подбитый глаз и сквернословил.

Бартенев выдохнул, надел рукавицы и плотнее запахнул теплую шубу. После натянул шапку на лоб и стал ждать колымагу, какая не замедлила: на облучке сидел Герасим.

– Сударь, готовое все! – крикнул мужик. – Скорее бы из этого адского места съехать!

– Софья где? – забеспокоился Бартенев.

– Вон! Ведут! – Герасим указал. – Яшку вашего я запряг, вы верхами или в колымаге?

– Верхом, – Бартенев неотрывно смотрел на свою синичку, укутанную в шубу до пят. – Темень, впереди поеду, чтоб не увязли.

– Добро, – Герасим соскочил с облучка, отворил дверцу колымаги и подсадил в нее женщин: молчаливую Софью, щебетавщую Кутузовскую вдову и Настю, какая прижимала к себе узелок с пожитками.

Когда все уселись, Бартенев махнул рукой, приказав выезжать за ворота, сам же остался, глядя, как подводы с людьми тяжко выползают во двор.

– Родька, головой отвечаешь. Если хоть одного заморозишь в пути, шкуру с тебя спущу. Детей в середину сажай, с краю замерзнут. Возьми деньгу, передохнете на постоялом дворе у Старосельского, – Бартенев кинул золотой слуге. – Нифонту скажи, чтоб написал мне.

– Все исполню, Лексей Петрович, – кланялся мужик. – Дай тебе Бог.

Алексей проводил взглядом груженые телеги, сел в седло и повернулся было уехать, но задержался, обернувшись к разрушенной усадьбе. Ждал, что накатит грусть, все ж, прожил в доме немало, но не случилось: унялся, успокоился, будто скинул с плеч тяжкую ношу и вздохнул легче. Если б не страшная ночь, не жуткий испуг за Софью и не битва с Карачуном, Бартенев бы радовался, что все удалось. Но сил не было, руки слушались плохо, глаза слипались, а мысли ленились, увязнув в усталости, как мухи в меду.

– Софья, – напомнил он сам себе и тронул верного Яшку, вывел его за ворота, какие одиноко стояли в разрушенной усадьбе.

Бартенев догнал колымагу, повел коня вровень с дверцей, склонившись так, чтоб увидеть свою синичку, а она сама приникла к оконцу и улыбнулась светло. От этого Алексей стал рад, выпрямился и уж более не думал об усталости, о тяжкой ночи и о том, что сотворил. Иным разом, ругал бы себя, но теперь совесть его промолчала, и он понял, что правда на его стороне. Тем успокоился и вывел Яшку вперед колымаги.

Ночная темень, будто сжалившись над путниками, чуть отступила, выпустив из-за облаков полную луну. Снег сиял, освещая путь, утоптанная дорога стелилась под копыта лошадей и не предвещала ни сугробов, ни поваленных деревьев. Оттого и добрались скоро до постоялого двора Соболькова, какой виделся пустым и безжизненным.

– Попрятались от Стужи, – кивнул с облучка Герасим, укутанный в тулуп. – Алексей Петрович, да что нам тут? Лошади у нас свежие, накормлены. Дровишек для печурки есть. Может, ходу? До утра домчим до Лопушков, а там ужо и роздых.

– Едем, – Бартенев принял решение, махнул Герасиму рукой, а сам опять подобрался к оконцу колымаги, в надежде увидеть Софью. Не случилось: вместо барышни выглянула Кутузовская вдова и посмотрела тревожно.

– Что? – Бартенев сдвинул шапку и склонился с седла. – Что, Вера?

Вдовая приоткрыла оконце и зашептала:

– Плохо, дружочек. Софинька в горячке. Простыла наша птичка. Я укутала ее, а не надо бы, а то и вовсе сгорит. Алёша, быстрее бы до дома, лекаря бы.

– Поторопимся, – Бартенев сжал зубы, отгоняя от себя отчаяние. – Вера, прошу тебя...

– Не тревожься, смотрю за ней.

Алексей снова склонился, увидел Софью, что прикрыв глаза, лежала на шубе. Заметил и яркий румянец на ее гладких щеках, и горестно изогнутые брови, и тонкую руку поверх блестящего меха.

Накатил страх, да такой, который делает волосы седыми, а после – ярость: боялся Карачуна, а теперь мог потерять Софью и без него.

– Гони! – крикнул, едва ли не отчаянно. – Гони!

– П-а-а-а-шл-и-и! – Герасим подстегнул коней, а те послушались и помчали.

Рассвет застали уж на тракте: Герасим, сжав челюсти, смахивал с бороды налипший иней, ругался и гнал уставших лошадей. Бартенев и сам едва держался, но уповал на выносливость Яшки и на свои оскудевшие силы.

– Герасим, загоняй на постоялый двор к Лопушкову!

На общем подворье Бартенев швырнул золота, приказав новых коней. С болью в сердце расстался с выбившимся из сил Яшкой, взяв для себя незнакомого вороного, какой показался ему крепким.

– Алёша, – послышался тоненький голосок барышни.

– Синичка, что ты? – Бартенев поторопился к девушке, которую вывели из колымаги. – Что?

– Не тревожьтесь, я чуть простыла, – говорила с запинкой, утешая его. – Мне б умыться...

– Дружочек, мы только на двор и обратно, – Вера крепко держала барышню. – Попроси питья теплого, прикажи, чтоб не горячее. На меду надо бы.

– Софья... – Бартенев смотрел за девушку.

– Не бойтесь, я выдержу, – прошептала она и натужно вздохнула. – Долго ль еще до Костромы?

– К полудню будем, – он не удержался, поправил выбившийся из-под шапочки светлый локон барышни.

– Сударь, люди кругом, – она, несмотря на горячку, смутилась и потупилась.

– Тебе не все ль равно?

– Вы такой бледный, – она заметно огорчилась. – И колючий, должно быть.

– Ну уж простите, Софья Андревна, не до бритья. Не собирался я на ассамблею, – Бартенев потрогал свою щеку, на какой проступила щетина. – Да и склянки с духами нет при мне.

– Могу одолжить, – она слабо улыбнулась. – Фиалковые подойдут?

– Избавьте, – он поднял руки. – И не стойте не холоде. Вера Семённа, уж пригляди.

– Настя, за мной ступай! – приказала вдовая и повела Софью.

Бартенев прислонился спиной в бревнам постоялого дома, глядя на Герасима, какой шел по двору, держа в вытянутых руках кувшин.

– Глотните-ка. Кружка за пазухой. Иль побрезгуете?

– Не до политесов. Хоть из копыта, – Бартенев достал выщербленную кружку и подставил ее Герасиму. Выпил теплого и отдал посудину мужику, какой и сам глотнул.

– Идут, – мужик поднял ворот тулупа. – Ехать надо.

И снова была заснеженная дорога, редкие дома по обочинам и тугие столбы печного дыма, какие стремились к небу.

В Кострому въехали за полдень, пошли медленнее: городская жизнь кипела, носились по улицам возки и колымаги, сновали пешие, мчались конные. Добрались до дома Бартенева, встали у ворот, а там уж Алексей и понял, что с седла сам не сойдет: тело не слушалось. Но осилил как-то, сполз и сразу к Софье.

– Как она? – спросил у Кутузовской вдовы.

– Плохо, дружочек, – вздохнула добрая женщина. – Уснула, но мечется. Жар.

Бартенев взял на руки легенькую девушку и понес к крыльцу, где уж суетились слуги.

– Батюшка, Алексей Петрович, – запричитал Семён, – с утра дожидаемся. Михайла Глинский лекаря прислал, так тот сидит в гостиной и калачи жрёт. Уж пятый приканчивает.

Бартенев не ответил, смотрел на Софью, на ее запрокинутое личико с ярким горячечным румянцем на щеках. Влетел в переднюю, и по лестнице наверх:

– Столетова ко мне! – крикнул.

Вбежал в светлую спаленку, уложил Софью на постель и присел рядом:

– Синичка, посмотри на меня, – просил. – Открой глаза.

– Дедушка, не морозь... – барышня металась, шептала сбивчиво. – Не морозь, отпусти его. Дедушка...

– Позвольте, милостивый государь, – в спальню вошел редкой пузатости лекарь. – Выйдите.

– Останусь, – набычился Бартенев.

– Я прошу выйти, – неожиданно суровым голосом проговорил Столетов. – Не до вас сейчас, ей-Богу.

– Иди, дружочек, – Вера потянула Алексея за рукав. – Я ужо сама. Девица тут незамужняя. Нельзя тебе. Ступай.

Бартенев по бессилию позволил вывести себя в коридор, где попал в заботливые руки Семёна:

– Шубку-то позвольте, – тянул с плеч хозяина промерзший мех. – Шапку обронили. Батюшки, а сапоги-то! Кузька! Подай мягкие домашние! Горячего вели! Ой, Господи! Алексей Петрович, идемте, сведу вас в постельку.

Бартенев упрямо покачал головой и сел на пол возле двери. После, как в тумане, смотрел на слуг, что суетились возле него, переодевали и накидывали поверх меховую тужурку.

– Как там? – послышался голос Герасима, а вскоре и он сам присел рядом с Бартеневым. – Что пузан-то говорит?

– Ничего пока, – Алексей тоскливо смотрел на дверь спальни. – Выпер меня.

– Не тревожьтесь, – успокаивал мужик. – Вы не смотрите, что Софья Андревна тоненькая, она покрепче иных будет. Поднимется. Отдохнет и снова защебечет.

– Ступай. Я тут останусь.

– Вот еще, – нахохлился Герасим. – Я от барышни ни на шаг. Оставлю ее, так еще что стрясется.

– Не перечь, – хотел пригрозить Бартенев, но устало привалился головой к стене.

В тот миг дверь распахнулась, и вышел Столетов. Он постоял, потирая руки, а после высказал уверенно:

– Барышня крепкого здоровья, – покивал. – Пересилит. Лекарство проглотила, вскоре ей полегчает. Не ходите к ней, пусть спит, это наилучшая польза. Я приду вечером и дам еще один порошок. Пока не согревать ее, растирать настойкой. Я отдал Вере Семёновне.

– Благодарю, – Бартенев с трудом поднялся.

– А вам, милостивый государь, надо бы прилечь, – Столетов смотрел внимательно и оценивающе.

– Обойдусь, – прошептал Бартенев и шагнул по коридору. Понял, что еще миг, и свалится: не хотел, чтоб бегали вокруг него, отвлекаясь от Софьи.

Прошел с десяток шагов, распахнул дверь своих покоев и встал столбом: богато убранная комната удивляла, особо после заснеженного леса, руин Щелыковской усадьбы и муторной дороги. Первый миг Алексей не понял, куда попал, но сообразил, что в своем доме, выдохнул облегченно и пошел к постели. Посреди спальни зацепился ногой за ковер и рухнул как подкошенный. Успел лишь заметить солнце за окном и услышать причитания Семёна:

– Ой! Батюшка, Алексей Петрович...

Бартенев ответить не смог, прикрыл глаза и провалился в темноту.

–

Печурку в ней разожги – раньше в колымагах ставили маленькие печи, чтобы можно было греться, путешествуя зимой.

Глава 24

Сознание возвращалось к Бартеневу неохотно: он цеплялся за изумительно сладкий сон, в каком он обнимал Софью, а она отвечала ему лучезарной улыбкой и гладила ласковой ладошкой по щеке. В тот миг, когда он склонился целовать ее гибкую шею, она засмеялась и развеялась дымкой, превратив мир вокруг Алексея в гулкую пустоту, полную тоски.

Бартенев дернулся, захотел крикнуть, но не смог и увяз в болоте, какое цепко держало его в своих тесных объятиях. Он было принялся барахтаться, но услыхал тихий шепот, каким обычно разговаривают у постели больного:

– Двое суток уж спит. Видно, Карачун выпил его подчистую. Ну да ничего, посидим рядом, да, Митька? Глядишь, пополнится.

– Батя, так не родня мы ему, – послышался второй голос.

– Так, да не так. Мы чародеи в двенадцатом колене, а Бартенев – в пятнадцатом. Нам и такое по силам. Ты, Митька, помолчи, посиди смирно. Должны мы ему за Сонюшку.

Алексей никак не мог открыть глаза, то пропадал во сне, то возвращался в мир, после оставил попытки и просто слушал, понимая, что силы прибывает, однако, медленнее, чем хотелось бы.

– Софью тут оставлять никак нельзя, – снова раздался тихий голос того, кого называли батей. – Здесь, конечно, Вера Семённа, но Бартенев-то холостюет.

– Так все уж знают, что спаслись от лютой смерти и Стужу одолели. Нет, бать, Бартенев и Софья нынче триумфаторами. К таким грязь не липнет, – отвечал Митя-сын.

– Да не о том я, – раздраженно ответил отец. – Андрейка сердится. Сидит возле синичкиной спальни, караулит. Видно, вскоре попросит сватать ее для себя.

После этих слов Бартенев понял, кто именно сидит у его постели. Он разозлился, крепко сжал кулаки и открыл глаза, вынырнув из полусна, а через миг поднялся с подушки и сел, разглядывая Михайлу Глинского и его младшего сына, Митю.

– Батюшки святы, – вздрогнул опекун барышни Петти. – Алексей Петрович, напугали. Уж не мы ли вас разбудили?

Бартенев приготовился высказать все, что думает о Глинских, а особенно – об Андрее, который, со слов Михайлы Ильича, караулил Софью у ее спальни. Однако сдержался и даже поздоровался:

– Доброго вечера, – кивнул, посмотрев в окно. – Как Софья Андревна? Пришла в себя?

– Пришла, сударь, пришла, – закивал Глинский. – Лекарь был в полдень, наговорил умного, да все свел к одному: нужно побольше спать. Порошок какой-то ей дал, а она и уснула.

– Тогда не следует ей мешать, – Бартенев нахмурился.

Глинский сморгнул, видно, удивившись Алексеевой неприветливости, однако, ответил:

– Мы незваными гостями, уж не обессудьте.

– Гостям рад, – Бартенев свел брови к переносице, не в силах принять новости об Андрее, а уж тем более – о близком его сватовстве к барышне Петти.

– Мы за Софью тревожились, – осторожно встрял в разговор младший Митя. – Да и вы без сил.

– Благодарю, я здоров, – Бартенев встал с постели: – Семён! Умыться!

Глинские переглянулись и засобирались, поняв неоднозначный намек Бартенева.

– Алексей Петрович, так мы другим днем Софью заберем. Дай вам Бог, приютили синичку нашу, – Глинский благодарил искренне, от сердца. Жаль, Алексей не принял дружеского расположения, чувствуя болезненные уколы ревности.

– Софья Андревна останется здесь столько, сколько понадобится, – хмурый Бартенев взялся за шлафрок и накинул поверх рубахи.

– Алексей Петрович, с какой же стати? – Глинский выпрямился и смотрел удивленно. – У нее есть дом, семья. Отчего ж ей вдруг у вас оставаться? Чай, не родня.

Пока Бартенев пытался найти повод, в дверь влез Семён и засуетился: поставил кувшин с водой, вытащил чистую рубаху и штаны.

– Так мы пойдем, Алексей Петрович, – Митя поклонился. – Спасибо за сестрицу, не дали пропасть.

– Ступай, Митька, – Глинский подтолкнул сына к двери, потом зыркнул на Семёна, мол, уйди, а тот послушался и вышел.

– Дело какое-то? – Бартенев ждал ответа.

– Дело, Алексей Петрович, – Глинский насупился. – Софью позорить не дозволю. Чтоб девица да в чужом доме, да при холостом? Не будет этого.

– Когда отправляли ее в Щелыково, об этом не думали? Так отчего сейчас вспомнили? – не сдержался Алексей. – Михайла Ильич, я знаю вас как человека уважаемого, уверен, что отдали ее в жертву не по своей воле, но поверьте, в моем доме ей ничего не угрожает. Здесь моя вдовая родственница, приличия соблюдены. Если же репутации Софьи будет нанесен урон, я отвечу за все. Завтра Совет, так вот после хотел ехать к вам, просить ее руки для себя.

Глинский посмотрел недобро:

– Скажу так, Алексей Петрович: неволить ее боле не стану. Посватаетесь, так ее первую спрошу, пойдет за вас иль нет. Отдали ее Карачуну не спросив, да тут же в жены по сговору? Нет, этому не бывать.

Бартенев не то чтобы сник, но задумался и крепко: Софья никогда не говорила о любви. Она радовалась ему – он знал это наверно, – она искала у него защиты, кокетничала и даже целовала, однако, все это можно было счесть проявлением юности и свойственному ей любопытству. Алексей подумал и о тревоге, в которой жила барышня последние дни, помножил ее на все проявления и пришел к неутешительному выводу: его мечты могли не совпасть с ожиданиями Софьи. Последним ударом стало понимание, что она никак не ответила на его слова сделать ей предложение о замужестве.

Бартенев прошелся по спальне, чувствуя на себе тяжелый взгляд Глинского, остановился у окна и ответил просто:

– Согласен. Пусть выберет сама, – пристукнул кулаком по стене. – Но нынче она останется здесь, наберется сил, а завтра уж..

– Поутру приеду за ней, – Глинский поклонился. – Дай тебе Бог, Алёша, за то, что спас мою синичку. Век не забуду. Так не прощаюсь, завтра свидимся.

– До встречи, Михайла Ильич, – поклонился и Бартенев, проводил взглядом опекуна Софьи и снова задумался.

Вскоре вернулся слуга, и Алексей начал допрос:

– Что Софья Андревна? Проснулась?

– Никак нет, – покачал головой Семён. – Пополудни, когда пузатый лекарь ушел, собралась было к вам, да Глинские нагрянули. Уложили в постель, велели горячего подать, да барышня поела, как птичка поклевала, а потом снова уснула. Поверьте моему слову, лекарь тот – колдун зловредный. Где это видано, чтоб спать день напролет?

Семён болтал обо всем, помогая обиходить хозяина: подал умыться, гладко выскоблил щеки, принес чистого и долго оправлял на Бартеневе одежду. Все это время Алексей пропадал в мыслях о Софье, вспоминая ее слова, сказанные у Голубого ключика: «С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь – и подавно». Он понимал, что все это было заботой о нем, однако, сомнения родились, и их ядовитая горечь печалила и заставляла злиться.

– Довольно, – Бартенев положил руку на плечо верного слуги. – Ступай, Семён. Спасибо тебе.

– Алексей Петрович, велю подать пирога. Нынче стряпуха расстаралась.

– Подай, – рассеянно кивнул Бартенев, почувствовав голод. – Как только Софья Андревна проснется, скажи мне. Вера Семённа с ней?

– А где ж ей быть? С ней. Вот хорошая женщина, добрая. И собой недурна, не старая еще, – улыбнулся слуга и ушел, оставив хозяина одного.

Бартенев некоторое время метался по спальне, после не выдержал и пошел к покоям барышни. На пороге встретилась ему Кутузовская вдова и преградила путь:

– Дружочек, ну как ты? – Вера коротко обняла его. – Ты уж дай Софиньке поспать. Столетов просил не тревожить, сказал, что сон на пользу. Она почти оправилась. Проснется, тогда ужо и поговорите.

– Вера, спасибо тебе за заботу, – Бартенев заглянул в спальню с порога, увидев Софью, укрытую одеялом и ее тонкую руку, что лежала поверх. Ее волосы разметались по подушке, украсив лучше всякого кружева.

– Ступай, дружочек. Велю тебе поесть, – она крепко притворила дверь и повела Алексея за собой.

– Вера, послушай, – начал Бартенев, когда вдовая усадила его за стол, – тебе нужно устроить свою жизнь.

– Гонишь меня, Алёша? – Вера вздрогнула.

– Никогда, – он протянул руку и положил ее на плечо женщины. – Но подумай сама, как ты останешься, если я холост?

– Твоя правда, – Вера сгорбилась, будто силы ее покинули.

– Вниз по улице жил купец Ржанцов, тем годом и овдовел, и сына похоронил. Подался к братие в Ипатьевский. Дом его пустует, он крепкий, небольшой. Для вдовы в самый раз.

– Ты об чем, дружочек? Не пойму...

– Выкуплю для тебя. Рядом буду, одна не останешься, пока я жив.

– Алёша, так ли? – Вера встрепенулась. – Для меня?

– Третьего дня отведу тебя, сама увидишь, – Бартенев улыбнулся тепло. – Завтра никак.

– Пойдешь к Глинским просить для себя Софиньку? – вдовая ожила, зарумянилась. – Дай Бог, сложится. Боюсь сглазить.

– Пойду, – не стал врать Алексей. – Если отдадут, так, может, с нами останешься? Не захочешь – дом твой, живи спокойно. Тебе выбирать.

Вера вздохнула раз-другой да и заплакала тихонько, как умела только она: молчаливо и смиренно.

– Алёша, за всю мою жизнь никто не дал выбрать, – вздыхала добрая. – Одна не жила, все под кем-то ходила. То матушка с отцом наставляли, то муж, то Василь Иваныч. Чужим умом думала, чужой волей понукалась. Кто я есть сама – знать не знаю. Тебя и Софиньку люблю, как родных, но все ж, хочу своим домом жить.

– На том и порешим, – Бартенев взял Веру за руку и почтительно поцеловал. – Но знай, мой дом всегда открыт для тебя.

– Спасибо, дружочек, – вдовая прикоснулась губами к его лбу. – Стало быть, теперь вы моя семья.

– Я – да, – Бартенев нахмурился. – Софья – не знаю.

– Думаешь, не согласится пойти за тебя? – удивила Вера.

– Вера...

– Спроси ее, – покивала добрая. – Спроси прежде, чем идти к Глинскому.

Бартенев не ответил и принялся за еду. Умолкла и Вера, за что он был признателен ей больше, чем за пирог и горячий ягодный взвар, какого она подлила в его чашку.

Много время спустя, когда за окном сгустилась темнота, и посыпались крупные хлопья снега, Бартенев вышел в гостиную и встал возле камина, глядя на огонь. При всем своем внешнем спокойствии, Алексей полнился тревогой, потому и злился: не любил чувствовать себя слабым и беспомощным.

– Сколько можно спать? – ворчал он, сжимая кулаки. – Честное слово, Софья, ты послана мне, чтобы испытывать мое терпение. Может, ты кара Господня?

– Разумеется, кара, – послышался голосок барышни: тихий, но невыносимо ехидный.

Бартенев круто развернулся, увидев на пороге гостиной Софью. Он уж было собрался подойти к ней, но замер, разглядывая очаровательную девушку: нарядное домашнее платьице, пуховый платок, который так красил ее и добавлял нежности, длинную косу с пушистым кончиком и изумительно синие лукавые глаза.

– Вижу, оправились, сударыня? – он разозлился, неожиданно для себя самого. – Как побеседовали с Андреем Глинским? Он был достаточно галантен?

Софья изумилась: ее глаза широко распахнулись, пуховый платок сполз с плеча.

– Алексей Петрович, что это вдруг вы об Андрее?

Бартенев подошел к барышне и грозно нахмурился:

– Отчего же вдруг? Вы много рассказывали о нем и его желаниях, – сказал не без злости, но тут же пожалел об этом: хрупкая Софья вздрогнула, подалась от него. В тот миг Бартенев заметил то, чего не увидел раньше: она исхудала, стала тоньше, изящнее.

– Сударь, похоже, вы не совсем здоровы, – пролепетала она.

– Здоров, – прошептал Бартенев и крепко обнял девушку. – Как ты сама, синичка? Плохо тебе? Не оправилась?

– О, мон дьё, – выдохнула она. – Алексей Петрович, задушите. Решили извести меня вместо Карачуна? Так вам почти удалось.

– Веселитесь?

– А нужно плакать? – она прыснула коротким смешком.

– Я такого не говорил, – Бартенев прижался щекой к ее макушке, вдыхая запах фиалок.

– Вы ничего не говорили, только ругались, – попеняла Софья. – Выспались? Я боялась за вас очень.

– Ты стала совсем маленькая, – Бартенев обнимал хрупкие ее плечи. – Голодна?

– Нет, совсем нет, – она снова засмеялась. – Сударь, так почему говорили об Андрее? Неужели ревнуете? Как это мило с вашей стороны.

– Сударыня, а есть повод для ревности? – Бартенев выпустил Софью из объятий и теперь внимательно смотрел в ее глаза.

– Даже и не знаю, – она похлопала ресницами. – Я же не виновата, что хороша собой, что все смотрят и любуются.

– Вопрос не в том, что смотрят на вас, а в том – на кого смотрите вы.

Улыбка Софьи померкла, глаза, что миг назад сияли кокетством, потемнели:

– Сударь, хотите сказать, что я ветреная особа?

– Хочу услышать, что это не так.

– Алёша, ты шутишь сейчас? – она заметно огорчилась. – Ты ведь не всерьез?

– Софья, я очень серьезен, уж поверь, – Бартенев взял ее за руку и потянул к себе. – Я говорил тебе, что собираюсь просить твоей руки. Ты ничего не сказала мне. Ответь сейчас.

– Ответить? – она выдернула руку из его пальцев и задумчиво склонила голову к плечу. – И как ответить, если не было вопроса?

– Ты просто издеваешься надо мной, – Бартенев сжал кулаки. – Ладно, я спрошу. Софья, ты согласишься стать моей женой? Услышала? Довольна?

– Нет, не довольна, – она нахохлилась и отвернулась.

– Чем недовольна?

– Вами, Алексей Петрович!