Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Голубой ключик

Глава 1

Кострома. Ноябрь 1721 года

Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул, потревожив голубей, каких в достатке толклось перед церковью; те взвились в синее небо, развеселив ребятню и напугав толстых котов, гревшихся у паперти под скудным осенним солнцем.

В тот миг мимо церкви по деревянной мостовой прокатилась повозка, бухая колесами и подскакивая. Вместе с ней подпрыгивал на облучке и возница; служивый человек одной рукой придерживал обтерханную треуголку, а другой – новехонькие вожжи. От громкого колокольного звона лошадь дернулась, возок накренился, колеса скользнули по тонкому ноябрьскому ледку, и кучер едва не свалился. Тотчас и полетела по улице его замысловатая брань, на какую с хохотом и прибаутками ответили две крепкие и белозубые торговки с корзинами в руках. Вслед за ними витиевато выругался, отскочивший в испуге тощий мужичок в новом мундире невысокого чина, а уж после него и все те, кто оказался поблизости: двое богомольцев, нарядная купчиха и дворянский сынок-недоросль, за каким торопливо семенил дядька из простых. Тут и смех, и потеха, и радость от шутовской перепалки.

Смеялась и Софья, глядя на переполох из окошка богатого дома дворян-чародеев Глинских, что стоял аккурат напротив Ильинского храма:

– Ой, не могу! Фимушка, ты только посмотри на купчиху Марью Трофимовну. Экие щеки, того и гляди треснут. А смеется-то как!

– Барышня, все б вам потешаться, – ворчала носатая Фимушка. – Слезайте уж с окна, вон и юбка помялась, и чулочки сползли. А купчиха ваша разлюбезная – дрянь баба. Ну смеется, и чего? Ей ли не хохотать при таких-то деньжищах?

Софья все еще смотрела в окно, но уж не замечала ничего, кроме богомольца в истертых худых сапогах. Видела, что беден, догадывалась, что до нищеты совсем недолго осталось, и пожалела скитальца: чуть прикрыла глаза и одарила малой толикой удачи. Волшба удалась: странник прищурился, нагнулся и поднял с земли золотой. Глядел на него, моргал часто, а после сделал так, как делает всякий человек на людной улице: спрятал деньгу за щеку и прижал рукой для надежности.

Девушка улыбнулась довольно и обернулась к пожившей служанке:

– Фимушка, что ж ты все ворчишь? – Софья оправила на себе наряд. – Чем тебе чулочки мои не угодили? Гляди, беленькие.

Девушка приподняла подол, показав удивительной стройности ножку в тонком чулке с голубой подвязкой, а вместе с ней и башмачок с щеголеватым изогнутым каблучком.

– Все бы вам наряды, барышня, – Фимушка укоризненно покачала головой. – Будет вам у окошка-то сидеть, чай, пора утричать.

– Завтракать, – Софья прошлась по светлой комнатке, покружилась, радуясь красивому платью. – Завтракать, мон шер, не утричать.

– Маншеря какая-то, – служанка шмыгнула носом. – Дюже вы умная, барышня. Куда уж мне до вас.

– Ух ты моя пышечка, – Софья со смехом обняла пожилую служанку.

– Да что ж вы творите-то? – Фимушка сердилась. – Будет вам. Егоза, как есть егоза. Ступайте в горницу, дяденька осердится.

– Опять горницу? – Софья поправила высокую причёску, пригладила волосы у висков. – Малую столовую. Не пойду, Фима, тут поем. Прикажи подать. И вот еще, нынче у дяди визитёры, так ты к полудню изволь быть здесь. Поможешь переодеться, в домашнем к гостям не выйду. Слышишь ли?

– Избаловал вас Михайла Ильич, вот ей-ей, избаловал. Одних сундуков с одежкой цельная кладовка, про обутки уж совсем молчу. Буду к полудню, коли Любовь Михална отпустит.

После слов Фимушки улыбка Софьи чуть померкла, однако, вскоре вернулась на личико и украсила нежные щеки девушки милыми ямочками:

– Стало быть, сама оденусь. Как всегда.

– Что там надевать-то? Вон у кузены вашей так-да, один курсет втроем затягивать. А у вас, чай, такой беды нету, тонкая да узкая, – Фимушка подобрала легкую ночную сорочку, повесила ее на руку и ушла, оставив барышню одну, как и всегда.

Софья постояла чуть, полюбовалась на новое распашное платье, какое пошила для нее лучшая костромская портниха, и пошла к столику. Присела, оправив легкую шелковую косынку на груди, и взялась за толстый том «Русской волшбы». Открыла книжицу не наугад, а там, где остановилась прошлой ночью, и принялась усердно читать. Увлеклась и не заметила, как вошла к ней девушка-прислужница, поставила поднос с едой и быстро убежала, не сказав Софье ни слова, ни полслова, видно, не захотела мешать.

– Так-так, значит, параграф «Стужа». Тринадевятый день от праздника Святой Казанской иконы Божией Матери, посиневший камень-перстовик и ... – прошептала Софья. – И? А дальше? Страницы вырваны...

Барышня нахмурилась, но и улыбнулась вскоре: дочка потомственного дворянина Андрея Петти не умела долго сердиться, а уже тем более – отчаиваться, зная, что на всякую досаду сыщется отрада, нужно только чуть подсуетиться.

– У Пушкиных должен быть том «Русской волшбы»! – девушка вскочила и собралась было бежать, но вспомнила, что речь идет о чародействе. – Кого бы послать? Простого нельзя, не дадут книжицу. Разве что Митю попросить? Он хоть изредка, но говорит со мной.

Софья встрепенулась, прошлась от стола к окну и снова выглянула на улицу. Однако от прежнего веселья не осталось и следа: напомнила о себе скверная мысль, которая поселилась в барышне год тому назад, а теперь, будто малая заноза, саднила и докучала.

Тем годом, аккурат перед зимой, когда захворала хозяйская жена, Ирина Глинская, услыхала Софья ее стон из-за двери спаленки. Пожалев тётку, вошла и присела у постели, а та возьми и скажи:

– Софьюшка, девочка моя, – шептала недужная сухими, обметанными лихорадкой, губами. – Милая, стерегись, бойся. Холят тебя, лелеют, а ты и не знаешь для чего. Стужа...мороз...

Барышня уж открыла рот спросить, да не тут-то было: ворвался дядька Михайла, обругал и болезную жену, и сиротку Софью, какую взял на воспитание еще в младенчестве. Выгнал девушку, захлопнул дверцу жаркой спаленки и долго еще увещевал Ирину, запрещал чего-то, а чего – Софья не разобрала, зная, что дядькина волшба не позволила.

Хотела барышня пойти к тётушке другим днем, разузнать все, но не успела: Ирина отошла в мир иной, оставив по себе светлую память, горечь утраты и слова, какие надолго запомнились Софье Петти. Вот они и глодали, подтачивали, как малый червяк румяное яблоко. Потому и читала барышня «Русскую волшбу», потому и задумывалась часто, а ко всему прочему, подслушивала, подглядывала и запоминала то, что казалось ей странным, а иной раз, – страшным.

Много не выведала: домочадцы Софью обходили сторонкой, говорили мало и о самом простом. Лишь дядька Михайла Ильич беседовал с ней, сам-один пестовал и баловал. Барышне ничего не возбранялось: нарядов хотела – сей миг доставляли, спала до полудня – и тут не журили, книжек каких, яств – всегда в достатке и прямо в ее светлую просторную комнатку с посыльным.

Много тяжкого и горького случилось в жизни юной Софьи Петти, но не подломило барышню, не сделало плаксой, и, что еще хуже, – пресной неулыбой. Тому была причина: Михайла Ильич Глинский, обожаемый дядька и добрый опекун. Его заботами выросла сиротка здоровенькой и получила образования ровно столько, чтоб вызывать легкую зависть дворянских дочек, но не накликать на себя их злости. Немалым трудом постигла девочка счет, письмо, и историю, а вот иноземные языки дались ей легко, то и стало главной и любимой наукой.

Дядька Михайла приметил в малышке сей талант, да постарался его развить и укрепить. Его усилия оправдались, окупившись сполна: барышня свободно говорила на-аглицки, стрекотала по-голландски, по-французски и бойко отвечала немчуре. Тем и помогала семье Глинских в торговле, какую вели они с иноземцами: договаривались легко, по-свойски, сидя в просторном кабинете Михайлы Ильича, а красавица Софья добавляла приятности грамотной речью и мелодичным голосом.

Однако было много того, что удивляло барышню Петти. До десяти лет ее пускали играть с хозяйской дочкой Любочкой, даже позволяли учиться вместе с братьями Глинскими, Андрюшей и Митенькой, что для девочки совсем уж невместно. А вот после дядька Михайла отстранил Софью от своих детей, сделал одинокой, став едва ли не единственным, с кем дозволялось вести беседы.

Учил дядька истово и старательно, ежедневно напоминая сироте о ее девичьем долге быть послушной и разумной, не забывая о дворянской чести и гордости, но и уметь ладить с людьми. Это барышня понимала, соглашаясь с опекуном и постигала науку, которая оказалась тяжелее, чем думалось поначалу. Но учил Михайла Ильич и другому: не бояться одиночества, кромешной темноты, дикого зверя и мороза, а пуще всего радел о том, чтобы Софьюшка заботилась о людском благе, оставляя свои желания на потом. Поначалу эдакое не казалось девочке чудным, но с годами стала она понимать, что девиц-чародеек такому не учат, да и у простых сия наука не в почете.

Повзрослев, барышня стала задавать вопросы, на которые Михайла Глинский отвечать не спешил, будто дожидаясь чего-то, и не прогадал: Софья выросла, привыкла, и уж более не удивлялась. Науку освоила с остротой юного ума, который охоч до нового, и запомнила накрепко, а позже догадалась, что дядька готовит ее ко взрослой жизни, в которой ей – небогатой и худородной – будет непросто отыскать достойного мужа: придется остаться одной, а вдобавок оберегать саму себя и людей, каких вверят ее заботам в крохотном именьице Петти. Тем Софья и успокоила себя, а по причине веселого нрава, частенько смеялась, глядя в зеркало:

– О, мон дьё, – хохотала барышня. – Не в бровь, а в глаз*.

Софья любила дядьку и крепко ему верила, тот отвечал ей полной взаимностью ровно до тех пор, пока барышня не повзрослела и стала уж слишком хороша собой. Покойная дядькина жена передала воспитаннице всю возможную дамскую науку, в которой ей не было равных: в юности Ирина слыла первой красавицей Костромы, хоть и была не из родовитых. Все жесты барышни Петти, все движения и взгляды из-под длинных ресниц виделись сплошным искушением, особо при точеной фигурке, которая напоминала статуэтку тончайшего фарфора. Софья, помня тёткины советы, прекрасно умела этим пользоваться; без труда могла заставить братьев Глинских выполнить любую свою прихоть, разжалобить Михайлу Ильича одним взглядом синих глаз, какие нередко сравнивали с васильками. Все ей позволяли и прощали: шалости, капризы, легкомыслие и некоторую ветреность натуры. Однако был и строжайший запрет: на ассамблеи* и встречи тет-а-тет с дворянами-чародеями.

Изнывая от скуки в богатом доме Глинских, барышня не упускала ни одного случая, чтобы повеселиться. Всякая прогулка Софьюшки оборачивалась приключением и именно потому, что девушка радовалась всему, что видела, когда ее выпускали из дома; буде то стайка ребятишек, каких щедро одаривала она мелкой монеткой, или качель на ярмарке, откуда Софью невозможно было снять, или калашные ряды, где она любила угоститься свежим хлебом и горячим сбитнем.

Дядька злился, ругал барышню вертихвосткой, но в день одного страшного события смирился и перестал донимать её наукой, обнял крепко, высказав коротко и сердечно:

– Ну вот и все, синичка. Ты готова, учить боле нечему, все поняла и приняла, – дядька вздохнул и не удержался от слез, какие изумили барышню: Михайла Ильич сантиментов не допускал.

– Дядюшка, с чего вдруг? – спрашивала Софья, разглядывая порванный подол новой юбки.

– С того, синичка. Ты нынче собой прикрыла чужую девчонку, жизнью своей рискнула, а ее спасла.

– И лишилась наряда, – вздохнула щеголиха Петти, вспоминая, как бросилась под копыта лошади, чтобы уберечь девчушку, какая так не вовремя выскочила на мостовую.

– Забудь о тряпках. Надо будет, новых с десяток куплю. О другом я, Софьюшка, о другом... – вздыхал дядька, и глядел на девушку, будто винился перед ней и жалел.

Софья часто ловила на себе этот странный взор, но объяснить его не могла, не умела. Всего лишь чувствовала, что не к добру, но дядьке доверяла сверх всякой меры и знала: защитит и от горя, и от бед.

Так и жила Софья Петти, дочь почившего дворянина Андрея и жены его Анны: одиноко, но весело, сама по себе, но под надзором дядьки, а вместе с ним и служанки Фимушки, заботам которой вверили барышню, уповая на долготерпение пожившей женщины.

– Поеду к Пушкиным сама. Вдруг, дяденька сжалится и отпустит? – решила Софья и кинулась к гардеробной. – А Митю уговорю, отвезет. «Стужу» надо бы прочесть, ведь тётенька на смертном одре не просто так говорила. Или знобило ее?

Глава 2

Барышня не без удовольствия рылась в юбках, вертела в руках сапожки разных мастей и окраса, но выбрала-таки и принарядилась. Покрутилась перед зеркалом, взяла меховую шапочку и была такова.

Софья пробежалась по широкому коридору, какой Фима по старинке называла сенями, проскакала по лестнице, что вела к большой и помпезной передней, а уж там оправила и юбку, и нарядный кунтушек*, подбитый серебристым беличьим мехом: середина ноября выдалась морозной и солнечной. Похолодало аккурат после праздника Казанской иконы Божией Матери. Однако снег а не пали, но по всем приметам ожидались со дня на день.

– Митенька, – барышня отворила дверцу напротив гостиной, – доброго тебе дня, мон анж. Оу, Андрэ, и ты здесь?

Братья Глинские, сидевшие на гамбургском диване в теплой комнате, выходящей окнами на парадное крыльцо, подняли головы, как по команде. Но ни один из них не сказал Софье ни слова: младшенький Митя улыбнулся было, но, видно, опомнился, и посуровел лицом, старший Андрей – как и всегда – нахмурился и отвернулся.

– Митенька, – Софья просительно сложила белоснежные пальчики, – не отвезешь ли к Пушкиным? Обещаю, буду нема как рыба.

Высказала нежным голоском и чуть изогнулась, выставив из-под юбки ножку, обутую в изукрашенный меховой ботиночек. Потом и вовсе прислонилась спиной к дверному косяку и печально вздохнула, однако, не для того, чтоб грустить, а по причине куда более матерьяльной: при вздохе ворот мехового кунтушека чуть разошелся и приоткрыл белоснежную шею обольстительницы. Софья потупилась, играя невинность, но из-под опущенных ресниц видела, как Митя вскочил с дивана, готовый бежать за ней, и как потемнел взгляд Андрея.

– Отец знает? – спросил недовольно старший.

– А мы быстренько, туда и обратно. К чему отвлекать Михайлу Ильича? – Софья осторожно шагнула в комнату и «споткнулась», добившись своего: Андрей мгновенно оказался рядом и подхватил «неуклюжую». – Данке шён, братец.

Андрей горячо смотрел на маленькую интриганку, та отвечала ему нежнейшим просительным взглядом.

– Не велено, – старший разжал руки, будто обжегся. – Ступай.

– Как скажешь, – барышня склонила голову, показав Андрею аккуратно причесанную макушку с затейливым узлом светлых волос на ней. – Ну что ж, пойду к себе.

Софья вздохнула, поникла, став похожей на брошенное дитя, и пошла вон, приподняв подол ровно настолько, чтобы из-под него мелькнула ножка в белоснежном чулке.

– Стой, сестрица, – не выдержал Митя. – Свезу. Отцу сам скажу, дозволит.

Барышня скрыла довольную улыбку, обернулась к младшему и послала ему взгляд теплый и благодарный; он и заставил Митю гордо выпрямиться, словно героя, какому выпала честь спасти красавицу.

– Митенька, дай тебе Бог, – Софья говорила тихо, опасаясь спугнуть удачу. Боялась не напрасно: Андрей уж очень страшно хмурился.

– Жди, я сей миг вернусь, – младший ушел, оставив барышню со старшим братом.

Софья тихонько попятилась, не желая нарушать свои планы, чувствуя, что Андрей в дурном расположенье духа и может в любой миг оставить ее дома. А вот этого барышня допустить не могла никак: ее терзало любопытство, и чтобы его утолить, следовало разыскать том с параграфом «Стужа». Для того и затеивалась поездка к дворянам Пушкиным, чародеям во втором колене с волшбой совершенно невинной, но той, которая казалась Софье весьма милой: у них получались на редкость складные вирши, какие отличались изысканной простотой и быстро уходили в народ.

– Так я подожду в передней, – Софья пятилась из комнаты, не спуская глаз с Андрея. – Рада была повидаться.

Старший до хруста сжал кулаки:

– Не смей говорить с братом. Поняла? – проговорил зло и отчаянно. – Ступай. Ступай отсюда и больше не попадайся мне на глаза.

– Ауфидерзейн, герр Глинский, – Софья приняла испуганный вид и постаралась не улыбаться, когда вышла из комнаты и крепенько притворила за собой дверь.

– Сестрица, – по лестнице спускался недовольный Митя, – батюшка не отпустил с тобой. Велел Герасиму свезти, если есть нужда. Он уж запрягает, жди у крыльца.

Софья удивилась и изрядно: дяденька дозволил личный визит! Но радость пересилила, не оставив места раздумьям и сомненьям. В кои-то веки отпустили без братьев, так еще и с Герасимом, веселым мужиком из дворни, какой таскал маленькой Софьиньке леденцы и лепил снежных баб под окном ее спаленки, чтоб распотешить сиротку. А ко всему прочему показал себя верным другом, какой ни разу не выдал барышню-плутовку, зная обо всех ее проказах.

– Митенька, братик, спасибо, – девушка расцвела улыбкой. – Ты дяденьку уговорил?

– Отец сам решил, – признался Митя. – Вот диво так диво.

– И то верно, – ответила Софья, надела меховую шапочку и убежала. Выскочив на крыльцо, барышня чудом сдержала восторженный визг и спрыгнула со ступенек, будто девочка.

– Здравы будьте, Софья Андревна! – Герасим лихо подкатил к крыльцу и сошел с облучка богатой колымаги*. – Неужто Михайла Ильич отпустил на волю? Вот так оказия! Эк у вас глаза-то блещут. Довольны, барышня?

– Довольна, ой, как довольна! – Софья подобрала юбки и полезла в колымагу. – Прокатишь меня?

– С ветерком, барышня! – довольный мужик сдернул с головы шапку и поклонился. – С вами хоть на край света!

– Герасинька, на край света не надо, – Софья покачала головой. – Обед пропустим.

– Умеете вы пыл остудить, – хохотнул мужик. – И то верно. Что за жизнь без харчей? Вот как хотите, а лучше костромского насолодника* ничего нет.

– Так едем в калашный ряд! – Софья радостно подпрыгнула на мягком сиденье. – Герасинька, грех не угоститься в такой день. Да и не завтракала я, проголодалась. А мы бы с тобой калачей пожевали, горячим запили. Ой, у Копытина на лотке такой сбитень славный с кардамоном. Едем, голубчик, едем скорее!

– Все, что пожелаете, Софья Андревна! – Герасим забрался на облучок, высвистал лошадям, а те и послушались, понесли по деревянной мостовой.

– Герасинька, гони! – подначивала Софья, высунувшись из окошка.

– Барышня, эдак помчимся, задавим кого, – кричал с облучка мужик.

– А то не твоя забота, – барышня щелкнула белыми пальчиками, послав Герасиму каплю удачи.

Промчались по Русиной, лихо свернули к калашным рядам, а уж там суета и веселье: народец кричал-торговал, ребятишки сновали туда-сюда, торговки надсаживались, зазывали покупать свежих хлебов.

– Барышня, сей миг я, – Герасим соскочил с колымаги. – Горячего куплю и быстро к вам.

– Погоди, голубчик, – Софья достала монету и протянула мужику. – Герася, поторгуйся, сделай милость. Уж очень весело.

– А то как же, – подмигнул мужик. – Распотешу, барышня, не сумлевайтесь.

И ведь не подвел! Софья смеялась, слушая перепалку красавицы-торговки и хитрого Герасима: лаялись в охотку, с огоньком и белозубыми улыбками на счастливых лицах.

В солнечном ярком свете небо стало синее, легкий морозец бодрил, а горячий сбитень и мягкий калач, каких сторговали за бесценок, казались вкуснее во сто крат. Оттого и улыбка за лице Софьи не угасала, а ее веселый щебет с хитрым Герасимом не смолкал. И все бы ничего, да случилась оказия: паренек в измаранном и продранном тулупе попался за воровстве.

Торговец поймал голодного вора, ухватил за шиворот и орал, что есть мочи. Паренёк изворачивался, норовя вцепиться зубами в руку купца, да не управился: тощ был и малосилен перед крепким мужиком.

Софья кинула недоеденный калач, выскочила из колымаги и побежала на крик. Не побоялась оказаться в толпе, не испугалась, что затопчут, видела лишь оголодавшего паренька и его испуганные глаза.

– Стой, погоди, – барышня подошла к купцу. – Заплачу за него. Отпусти.

– Здравы будьте, Софья Андревна, – поздоровался купец, видно, узнав воспитанницу чародеев Глинских. – Непорядок ведь. Хлеб спёр, а за это положено плетей.

– Я отдам, – Софья достала крупную монету и протянула купцу. – Пусти мальчика.

– Уж простите, барышня, никак не могу, – торговец дернул тощего вора.

– Пусти, – Софья вцепилась в парнишку. – В чем его вина? В том, что голоден? В том, что ноги едва держат? Пусти!

В тот миг воришка извернулся, скинул замызганный тулуп, оставив его в руках купца, а сам уж повернулся бежать, да не тут-то было; торговец вытащил из-за пояса кнут и взмахнул, чтоб наказать паренька. Софья без раздумий встала меж плетью и вором, дожидаясь удара, а его и не случилось: Герасим встрял, удержав руку бьющего.

А там уж и крик поднялся страшный; Герасим бил морду купцу, торговки кричали друг на друга, рядом затеяли драку двое работных, а вместе с ними и все те, кто не пожелал остаться в стороне.

Софья не иначе как чудом выбралась из толпы, отряхнула подол, поправила шапочку, а через миг уж хохотала. Драка-то вялая получилась: бился народец ради потехи, а не со зла; Герасим допинывал купчину, наказывая его за барышню, торговки смахивали пот со лбов и смеялись, а мужики, какие сцепились, уж обнимались и знакомились.

– Барышня, не задело вас? – подскочил Герасим. – Зачем же вы под руку ему? Ведь ударил бы, зашиб!

– Перестань, мон шер, ничего ж не случилось, – барышня махнула рукой. – Купец-то жив?

– Ну как жив... – замялся ушлый мужик. – Да не опасайтесь, не помрет. Крепкий. Разве что зубов не досчитается. Вон гляньте, лежат в грязи. А и мало ему! Руку на вас поднял!

– Не на меня, голубчик, а на вора. Заплати ему, Герасинька, и дядюшке об этом ни гу-гу, – Софья подала золотой. – Все ж и моя вина есть. Вор он и есть вор, но ведь голодный, тщедушный. Жалко.

– Софья Андревна, вот гляжу я на вас и диву даюсь, – Герасим подсадил барышню в колымагу. – Себя не пожалели, а за чужого вступились. И не родовитого какого, а простого. Вы и меня тем годом спасли, а про себя и не подумали. Дай вам Бог.

– Герася, что на тебя нашло, не пойму? Весело же было, смеялись, сбитень пили, так чего ж ты заговорил, как отец Панфирий? И как было не вступиться, если ты город от пожара спас? Голубчик, давай боле не будем об этом. У меня вот калач еще остался, хочешь пополам? – Софья разломила пышного хлеба и протянула мужику через открытую дверцу колымаги.

– И то верно, – опомнился Герасим. – Жизнь-то короткая, чтоб всякий раз слезами умываться. Сбитню еще прикажете?

Софья уж открыла рот ответить, но замерла, глядя поверх голов людишек, которые все еще толпились на месте потешной драки. Чуть поодаль стоял высокий мужчина и смотрел на нее сурово; глаза черные, волосы – еще чернее, сам редкой стати и в дорогой шубе нараспашку, из-под которой виднелся темный камзол.

– Герася, а это еще кто? – Софья кивком указала на незнакомца и откусила калача. – Мрачненький.

– Этот? – Герасим нахмурился. – Алексей Петрович Бартенев. Щелыковский леший.

– Ох ты... – Софья едва не присвистнула, поняв, кто перед ней.

Об Алексее Бартеневе ходило много слухов и все потому, что знали о нем очень мало: сын Елены Кутузовой и Петра Бартенева из рода магов-воинов был близок к самому императору Петру Первому, с каким стяжал победу в долгой Северной войне, тем и помог назвать Россию империей*. Вдобавок богат, как никто иной в Костроме: земли, люди, мануфактура и свой малый флот на Волге. Однако слыл угрюмым и нелюдимым, жизнь напоказ не выставлял и на ассамблеях не показывался, бывая в городе наездами.

Софья частенько проезжала мимо роскошного особняка Бартенева с чугунными витыми воротами и долго потом удивлялась: на что ему такой дом, если он поселился в Щелыково, в родовом имении чародеев Кутузовых, что владели древней волшбой, природу которой мало кто понимал. То ли защитники, то ли воины, а может, серединка на половинку. Из вотчины своей они не выезжали и близкого знакомства с чародеями из других семей не водили, одним словом, – нелюдимы.

– Барышня, поедем от греха, а? – Герасим прикрыл дверцу колымаги. – Алёшка Бартенев непростой, лучше не попадаться ему на глаза. Гляньте, как уставился, аж до костей пробирает. Софья Андревна, вы, часом, не знакомы?

– Никогда не встречала. Да и где бы мне? Я – затворница, он – Щелыковский леший, – барышня укусила калача, не отрывая взгляда от Бартенева. – Дом его видела, а самого – нет. Герасинька, как думаешь, отчего он такой хмурый?

– Так мало ли у него забот? – Герасим полез на облучок. – Деньги счесть, на людишек поорать, имения объехать. Устал, чай, захлопотался.

– Герася, ну чего ж так сразу? Может, все проще? Может, Алексей Петрович животом мается?

– Животом? Ну так спроворьте ему полынной настойки.

– Это можно, – легко согласилась Софья. – Я-то сделаю, а кто ему передаст?

Ушлый мужик обернулся на Бартенева, скривился, как от кислого, и ответил:

– Чай, не маленький, сам управится.

–

Кунтушек – род верхней одежды (иногда на меху), как мужской, так и женской.

Колымага – карета.

Насолодник – название хлеба в говорах Костромской области.

Помог назвать Россию империей – 22 октября (2 ноября) 1721 года Россия была провозглашена империей при Петре I. Сразу после окончания Северной войны со Швецией.