Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

– Софинька, как же мило! Умеешь ты принарядить!

Бартенев снова подслушивал, но теперь уж невольно, не нарочно: вышел из дома, чтоб пройтись до заката и продышаться, а увидал Веру и барышню Петти, какие чинно прогуливались по аллее.

– Верочка, а и ты хороша, – улыбалась Софья. – И всего-то надо было убрать из гардероба серое. Шубка у тебя – загляденье!

– Это покойный муж дарил, – Вера поникла. – Ушел до срока. Царствие Небесное.

– Любила его? – барышня изогнула брови, будто собралась рыдать.

– Уважала, – ответила молодая вдова с запинкой. – Он сильно старше был.

– На сколько?

– На тридцать лет, – вздохнула Вера и отвернулась от барышни Петти. – Меня отдали ему, чтоб рассчитаться с долгами. Матушка и батюшка остались при своем имении, избавились от нищеты. Да и братец меньшой получил наследство какое-никакое. А я...

– Что ты?

– Притерпелась, – Вера тяжко вздохнула. – С мужем прожила всего годок, нынче вдовствую. Полно, чего ж вспоминать теперь. Я рада тебе, Софинька. С тобой, будто легче вздохнула. Да и Василь Иваныч повеселел. А Алёша-то, Алёша! Я и не слыхала, чтоб так много говорил.

Тут Бартенев скривился, словно отведал кислого, и решил уйти подальше, чтоб не услышать того, что лишний раз напомнило бы о разрушительной стихии Петти. Он злился, отказываясь принять мысль, что и сам радовался Софье, а еще хуже – всякий раз, выходя из своих покоев, шел туда, где слышался ее голос. Нет, он не чурался дамского общества, просто не любил девиц жеманных и лицемерных, а все это воплощалось в девице Петти. Однако Алексей чувствовал, что за этой шелухой скрывается искренняя и сердечная девушка, которая изредка проявляет себя, особо, когда забывает кокетливо хлопать ресницами.

– Вера, – бубнил под нос Щелыковский леший, – ну ты-то чего? Алёша, Алёша! А что я? Ты попробуй не засмейся, когда эта стихия хохочет!

Бартенев брел меж сугробов, какие за закатном солнце отливали красным и блестели не хуже начищенного серебра. Он не заметил, как вернулся к усадьбе, а пройдя по заднему двору, услыхал голос Петти, и не думая шагнул навстречу.

Среди двора стояли Вера и Софья: вдова указывала мужикам, а те, вроде как, отнекивались.

– Семён, отчего же накидали сюда? – Вера указывала на короба, сваленные у конюшни. – Снесите под крышу.

– Вера Семённа, так ить... – чесал в бороде сутулый мужичок.

– Что еще? Снесите, говорю, – Верочка указывала, как умела, но по добросердечию не могла повышать голоса, и Бартенев об том знал.

Алексей тихо приблизился к собранию и встал за спинами дам, недобро глядя на мужиков, какие вмиг поснимали шапки.

– Снести, – сказал и глядел, как дворовые шустро бросились выполнять наказ.

– Ой, Алёша, спасибо, – Верочка просияла улыбкой. – Неслухи, препираются.

– Иным разом мне говори, – кинул Бартенев.

– Дай тебе Бог, дружочек, – Верочка снова улыбалась, но через миг спохватилась: – Ох, сейчас Василь Иваныч попросит полудничать! Софинька, мне по делам, тебя Алёша проводит.

Вдова быстро засеменила к дому, оставив во дворе Бартенева и Петти, какая обернулась к нему и хихикнула. С того у Алексея опять скривилось лицо, а в голове промелькнуло: «Начинается».

– Сударыня, откуда веселье? Вы уж скажите, вместе похохочем, – сказал и грозно нахмурился.

– Ой... – она сделала испуганный вид. – Сударь, какой хохот? О чем вы, не пойму? При вас и дышать-то боязно.

– Опять врете, Софья Андревна. Боялись бы, ушли вместе с Верой. Дайте догадаюсь, вам что-то от меня нужно. Так говорите напрямую, к чему эти ужимки?

– Правда? – она встрепенулась и подалась к нему. – Алексей Петрович, голубчик, а не возьмете ли на кулачные моего человека? Герасим не подведет.

Бартенев слегка ослеп от сияния ее глаз – синих и ярких, – но не поддался, не дрогнул:

– А какая ваша выгода? Опять ставки будете делать?

– А если и так, вам-то что? – она рассердилась и отвернулась. Алексею только и осталось, что любоваться долгой ее косой.

– Софья Андревна, вы нынче а-ля рус? – неожиданно для себя спросил Бартенев, и тут же прикусил язык.

– Вот уж не думала, что вам есть дело до моей прически, – она снова обернулась и посмотрела лукаво. – А-ля рус. Верочка надоумила. Правда, я хороша?

Она прошлась перед ним нарочито кокетливо, подбоченясь, а вдобавок перекинула косу на грудь.

– Промолчу, пожалуй, – Алексей нахмурился. – Не хочу вас обидеть.

– О, мон дьё, – она закатила глаза. – Алексей Петрович, вы же совершенный бирюк.

– А это как вам угодно, сударыня. Оревуар, – сказал и пошел себе к дому, слыша, как торопливо Софья сменит за ним и ворчит себе под нос.

В передней он скинул шубу и шапку на руки подскочившему Родьке и, не оглядываясь пошел в малую гостиную, где – он знал – светлее всего. Там уселся за стол, приказал нести себе чернил и бумаги, а после занялся перепиской, какую долго откладывал. В тот миг, когда он подумал о горячем сбитне, двери в гостиную распахнулись, и на пороге показалась Софья с подносом в руках.

– Алексей Петрович, не желаете ли перекусить? – она легко прошлась до стола, поставила перед ним поднос и склонилась так, что косынка на ее груди разошлась.

Бартенев знал наверно, что не нужно смотреть на девицу Петти, что не следует поддаваться ее кокетству и уловкам, но не выдержал, прикипев взором и к ее белой шее, и к очаровательному личику.

– Сбитень с кардамоном, душистый, – Софья тихонько щебетала, выставляя на стол кружки, сбитницу и тарелочку с пирогами. – А вот еще и пирожки с ягодой. Любите, Алексей Петрович? Угощайтесь, голубчик.

– Это вы так о своем человеке хлопочете? – Бартенев откинулся на спинку кресла.

– Что ж сразу о нем? О вас, сударь, только о вас, – она легкой походкой отошла от стола, обернулась и встала так, чтоб привлечь его внимание: ножка выставлена из-под нарядной юбки, белая ручка на отлете ладошкой вверх, а коса, какой он давеча любовался, перекинута на высокую грудь.

– И для того принесли две кружки? Опять лжете, сударыня, – Бартенев с трудом отвел взгляд от очаровательной барышни. – Вы рассчитывали на долгий разговор. Догадывались, что придется спорить со мной. Отсюда все эти ужимки. Скажите прямо, что вам надо. Может, придем к согласию.

– Стали бы вы меня слушать, если б не ужимки, – она не смутилась, заулыбалась искренне и тепло. – Сударь, возьмите моего человека на кулачные.

– И какая ваша выгода? – Бартенев указал ей на стульчик возле стола.

– Денежная, голубчик, – она присела, поставив локотки на стол, а после оперлась щеками на ладошки. – Герасим выйдет победителем и возьмет ставку.

– Похоже, вы честны, – Бартенев чуть склонился к ней. – Зачем вам деньги? На безделушки? Учтите, я сразу пойму, если солжете. Лучше говорите прямо.

– Какой вы все ж... – Софья задумалась, но ненадолго: – Нужны средства, чтобы купить вольную для Герасима. Он попал за долг к Глинским, еще не откупился. Вот и ...

– Почему так заботитесь о нем? – спросил без ехидства, прямо и открыто.

– Зачем вам знать? – она чуть нахмурилась.

– Любопытно, Софья Андревна, любопытно.

– И что же вам любопытно?

– А то, сударыня, почему у вас в приятелях простой мужик, и отчего в доме Глинских вы жили наособицу? Не отпирайтесь, мне это доподлинно известно.

Софья не стала спорить, промолчала, опустив личико, разглядывая бумаги на столе. Молчал и Бартенев, казня себя за излишнюю суровость и прямоту: он не хотел обижать девушку, а уж тем более – печалить ее.

– Герася...Герасим все время рядом был, сколько себя помню, – она заговорила, и ее голос заставил Бартенева вздрогнуть: столько теплоты и искренней привязанности в нем звучало. – Веселил, заботился, радовал. Разве могу не ответить ему? Как не отозваться добром? Алексей Петрович, возьмите его.

– Отчего сами не выкупите? Дайте ему денег.

– Не возьмет, – вздохнула Софья. – Уж сколько раз предлагала, а он...

– Гордый, стало быть. Ну что ж, оно и неплохо, – Алексей едва заметно улыбнулся. – Извольте, возьму. И поставлю «сам на сам» на Герасима, а там уж как судьба распорядится.

– Правда? Алексей Петрович, миленький, правда? – она вскочила и заметалась по гостиной. – Хотите я пирогов с рыбой принесу? Или с грибами? А, может, вам письмецо переписать надо? Так я сделаю!

Бартенев внимательно проследил за ее мельтешением, оценил нарядные юбки, что красиво льнули к ее ножкам, а после высказался:

– Софья Андревна, не выпадайте из своей роли, иначе подумаю, что вы и впрямь способны быть милой барышней. За мое согласие благодарите Герасима: мне нравятся гордые люди, какие стяжают всего сами и не клянчат денег.

– Сдается мне, Алексей Петрович, что я нравлюсь вам в любом виде, – маленькая интриганка весело засмеялась. – Вижу, коса моя вам по сердцу, так стану плести каждый день. Все для вас, сударь. И не забудьте оговорить ставочку. Сколько вам, а сколько моему человеку.

– Опять жеманитесь? Потешаетесь надо мной? – Бартенев поднялся из-за стола и двинулся к барышне. – Ну так пеняйте на себя.

– А что случилось? – она попятилась к двери. – Ой, зачем вы так смотрите? Не надо так хмуриться. Ай!

Софья с хохотом выскочила за дверь, но Бартенев успел кинуть в нее заклятием «Сеть». Проследил, как мерцающие нити аркана опутывают барышню, обездвиживают, и только потом чинно двинулся к ней.

– Ну что, сударыня? Побеседуем? – Алексей и в мыслях не имел причинять ей боли, хотел лишь припугнуть, а уж если начистоту, – то удержать подле себя. Он чувствовал себя хозяином положения, но жестоко просчитался; Бартенев успел заметить яркое сияние глаз Софьи Петти, а после...позорно споткнулся и рухнул к ее ногам. «Сеть», какая могла держаться лишь при полном внимании колдуна, рассыпалась, выпустила барышню, а та не стала дожидаться продолжения и была такова. Бартенев заметил лишь подол ее нарядной юбки, какой мелькнул на лестнице, и услыхал ее заразительный смех.

– А я ошибся в вас, Софья Андревна, – прошептал Алексей и сам хохотнул. – Ладно, теперь я знаю, что и у вас есть дар. Но вот какой?

Он перевернулся на спину, раскинул руки в стороны и смотрел в потолок. Это был тот редкий случай, когда поражение принесло больше радости, чем огорчения. А потому Бартенев улыбался, чувствуя легкость бытия, и необъяснимую радость, которая не грозила исчезнуть очень скоро. Алексей точно знал, что впереди его ждут целых две недели веселья, ведь ровно столько Софья Петти будет гостьей в доме Кутузовых.

Вероятно, Бартенев и дальше предавался бы отрадным мыслям, но услышал голос:

– Алексей Петрович, вы ушиблись? – с верхней ступеньки лестницы на него смотрела Софья, но не ехидно, а с самым что ни на есть заботливым видом. – Отчего не встаете?

– Устал, отдыхаю, – пошутил Бартенев и в тот же миг понял: все так и есть. Он устал от повседневных забот, устал от обязательств, от извечного гнёта долга перед родом, и от того, что приходилось жить там, где не нравилось и тем, что не приносило ровным счетом никакого удовольствия.

– Простынете, – увещевала бырышня. – Пол холодный.

– Чем это вы меня, сударыня, приложили? – Алексей поднялся, оправил камзол. – Аркана я не почувствовал. Стало быть, родовая волшба?

– Какая такая волшба? – она похлопала ресницами. – Никакой волшбы. Споткнулись, не иначе.

– Пусть так, – он не хотел теперь выпытывать, допрашивать и пугать Софью. – Завтра отправлю человека к постоялому двору. Вы хотели передать письмо для Михайлы Ильича. Вот вам и оказия.

– Правда? – она осторожно спустилась со ступенек, подошла к нему и заглянула в глаза. – Спасибо, Алексей Петрович. Письмо вам передать?

– Да, пожалуй, – Бартенев разглядывал Софью, будто видел впервые. Он точно знал, что ничем хорошим не кончится этот его безрассудный интерес, и заранее жалел себя и собственное сердце, которому угрожала маленькая, но крайне опасная Петти.

– Что с вами? – она сделала крохотный шажок к нему. – Алексей Петрович, вы в здравии?

– С чего такой вопрос?

– У вас взгляд странный, – она склонила голову к плечу, смотрела задумчиво. – Глаза потемнели.

– Страшно?

– Немножко, – она кивнула совсем по-детски. – Я думала, ругаться начнете. Выговаривать, за то, что споткнулись по моей вине.

– Мне уж давно пора было упасть.

– Зачем?

– За тем, чтобы подняться.

Глава 10

– Настасья, где ты там? – Бартенев приоткрыл дверь своих покоев. – Отыщи рукавицы*.

– Бегу, Лексей Петрович! – девушка метнулась к лестнице, подобрав подол. – Я мигом!

Алексей же вернулся в комнату, походил чуть и, не удержавшись, выглянул в окно, будто зная, что увидит барышню Петти. Угадал! Девица стояла рядом со своим широкоплечим Герасимом, хохотала и махала на него рукой. Мужик в ответ широко улыбался и подмигивал.

– Вот оно как, – покачал головой Бартенев. – К завтраку не явилась, сбежала к ушлому.

Пока он ворчал, в дверь тихонько вошла Настасья и положила на стол меховые рукавицы и шапку, какую Бартенев всегда надевал на кулачные. Не то чтобы он верил в приметы, больше полагаясь на умение, но привычек перед боем не менял, чтоб не думать о мелочах в погоне за победой.

– Лексей Петрович, а нельзя ль мне с вами вон хоть до деревеньки? – робко попросила Настасья.

– Ступай, – кивнул Бартенев, взял шапку, рукавицы, накинул на рубаху тулуп и вышел. Бодро сбежал по лестнице, а в передней встретил братьев и дядьку, какой с довольным лицом шептал что-то на ухо Алексашке.

– О, как, – Кутузов обернулся к племяннику. – Молодцом! Глаз-то блестит, вижу. Поставлю на вас, так не подведите меня, упирайтесь. Супротив Щербатовские, а они ребята крепкие, да и ловкости не занимать. Уж какой год хлещутся на Мере.

– Алёшка, я встану справа, – дюжий Фёдор хрустнул кулаками. – Давно хотел поквитаться к Ванькой Щербатовым. Его тоже, чай, туда воткнут.

– Добро, – кивнул Бартенев. – Алексашка, ты на левый фланг. Держи сколько есть сил, не давай смять. И мужикам скажи, чтоб старались.

– Сделаю, – старший толкнул дверь и вышел в морозный день, какой едва занялся, осветил все неярким солнцем и посеребрил сугробы, каких за ночь намело раза в два против прежнего.

– Софка, уже щебечешь? – Кутузов неуклюже спустился с крыльца, путаясь в полах длинной шубы. – Вера где?

– Василий Иваныч, так собирается она. Должно, будет вскоре, – прощебетала барышня.

– Ну пущай, – Кутузов вдохнул морозного воздуха, прикрыв глаза. – Однако, студено. Софка, плат накинь, ухи отморозишь.

Бартенев сошел со ступенек позже всех и направился прямиком к Герасиму, решив, что пришла пора поговорить с мужиком, какой водил близкое знакомство с барышней Петти.

– На кулачках бился? – спросил, подойдя.

– А как же, – тот улыбнулся, да снова без почтения, нехотя, словно по приказу. – И в Масленную на Волге, и летом на пустыре возле кремля. Нанимался к купцу Ярыщеву, у него знатная ватага*.

– Встанешь рядом со мной, – Бартенев оглядел Герасима, оценив и долгие его руки, и ноги, какими он крепко упирался в твердь. – Опорным. Гляди в оба. Справа Фёдор Василич, он знает толк. Слева – Александр Василич, и вот за ним приглядывай. Начнут стенку сминать, так не зевай, спеши на подмогу.

– Угадали, Алексей Петрович. Опорным был в ватаге. А глаз-то у вас вострый, молодцом.

– А я просил твоего одобрения? – упредил голосом Бартенев, но лишь для того, чтоб оценить трезвомыслие нового бойца, с каким вскоре придется стоять плечом к плечу против стенки.

– Виноват, – мужик не обиделся, но и не замялся. – Удивился, вот и сболтнул лишнего.

– Не зевай там, – Бартенев оценил ответ ушлого. – Из деревни мужики будут, их знаю, не первый раз вместе бьемся. Твое дело – моя спина и левый край стенки. Соберешься сам на сам, не выходи против Бориски Хмурого. Одолеет. Вызывай Гусакова. Боец хороший, тебе чета.

– Благодарствуйте, сударь, – Герасим поклонился, теперь уж почтительно, от сердца, и это Алексей тоже оценил, отчасти поняв дружбу юной дворянки с простым: было в мужике достоинство, которым не каждый мог похвастать.

– Алёшка! – позвал Кутузов. – Пора!

Бартенев шагнул к возку, уселся, но не удержался и посмотрел на Софью, какая цвела улыбкой, блестела синими глазами и щебетала без умолку. Алексей принял безразличный вид, но не отпустил крохотного огонька внутри, какой согревал и радовал. Глядел на девушку, на долгую ее косу, какая пласталась по меховому кунтушеку, на шапочку, игриво сдвинутую набок, и на манкие румяные губы. Знал, что чуть ополоумел, но не стал корить себя за это: душа его вздрогнула и ожила, а сердце, словно осенний лист уцепившийся за ветку, готовилось оторваться и улететь, поддавшись неуемной стихии.

Одно лишь заставляло тревожиться и гнуть хмуро брови; сон, какой привиделся в самый смертный ночной час, крепко запомнился Бартеневу. Приснился покойный отец, бредущий меж сугробов, серое зимнее небо и стая ворон, что с жутким граем металась меж деревьев. Алексей смотрел на батюшку, не в силах вымолвить ни слова, а тот остановился, пронзил тоскливым взглядом и крикнул:

– Алёшка, тебе платить за грехи мои! – указал бледным перстом в сторону Голубого ключика. – Елену зови! Елену! Она простит! Она тебя узнает!

Алексей хотел шагнуть к отцу, да ноги увязли. Рвался, дергался, но не преуспел и проснулся. Долго потом сидел, глядя в окно, но так и не смог разгадать увиденного сна, а вскоре и вовсе позабыл о тревогах, услышав через дверь голос Софьи, какая позвала Настасью, а потом весело говорила с ней.

Вот и теперь, сидя в возке, к разговору не прислушивался, но смех Петти принимал остро, ярко и не без радости, какую про себя окрестил сердечной, и уж боле не препятствовал огоньку внутри, разгорающемуся сильно и жарко. Алексей, быть может, и хотел бы остудить и разум, и чувства, но сил в себе не нашел, зная, что стихии сопротивляться бесполезно: штормовое море оставляет в живых лишь тех, кто умеет оседлать волну, но никак не вставать против нее.

Меж тем кони лихо мчали меж высоких сугробов, позванивая бубенцами на ошейниках, поднимая снежную пыль, какая вихрилась и сверкала на солнце самоцветами. Деревья, покрытые инеем, то заслоняли солнце, то пропускали его лучи, какие слепили седоков и заставляли жмуриться. Вскоре показалась деревенька, где уж вовсю гомонила толпа, дудели пастушьи рожки и завывали гудки*. Со всех сторон летел задорный смех и шутейные перебранки, тех, кто нахваливал свою стенку.

– Ст-о-о-и-и! – крикнул с возка Кутузов и первым выскочил на дорогу, что делила деревню надвое. – Алёшка, ступай первым. Мы уж за тобой всей гурьбой. Вера, Софка, за мной вставайте. Федька с Алексашкой – по бокам от Лёхи. И ты...как тебя...Герасим, ступай за нами. Носы кверху, шубы нараспашку, пущай знают наших!

Бартенев ухмыльнулся, зная дядькину склонность к хвастовству, однако, перечить не стал и выпрямился, лихо заломив шапку. Через миг вздрогнул, услышав голосок неугомонной Петти:

– Алексей Петрович, вы сегодня совершеннейшим соколом, – потешалась Софья. – Какая стать, какой взгляд! Сколько кураж*, се манифик!

Бартенев обернулся к дерзкой девице и, ни много, ни мало, обомлел: она светилась красотой, поражала бездонной синевой глаз и здоровым румянцем. Он бы с удовольствием поймал барышню в объятия и расцеловал в обе щеки, но догадывался, что его не поймет ни она, ни тот, кто все это увидит. Однако вместо того, чтобы сказать ей как она хороша, Алексей ехидно выгнул брови и обратился к ней с короткой речью:

– Сударыня, на вас тоже приятно смотреть.

– О, мон дьё, – она сложила ладошки и склонила голову к плечу. – Какой милый и какой скупой комплимент. Неужели, я нравлюсь вам, сударь?

– Смотреть на вас приятно, – повторил он, – но слушать – удовольствие сомнительное.

– Вы неисправимы, – он тяжко вздохнула. – Я уже близка к тому, чтобы махнуть рукой на вашу угрюмость и оставить все, как есть.

– Махните на меня рукой, Софья Андревна, и примите таким, какой есть. Поверьте, в этом тоже есть своя прелесть, – он склонился к барышне и прошептал ей на ухо. – Не хотите ли спор?

– Спор? – ее невозможно синие глаза сверкнули горячим интересом. – Какой?

– Если наша стенка выйдет первой из схватки, вы расскажете мне о своем даре, если проиграем, обещаю, что в течение одного дня буду галантным, как никогда, – он улыбнулся, глядя на то, как ее глаза становятся огромными от удивления.

– Сударь, шутить изволите? – она изумленно похлопала ресницами. – Вы не проиграете, я это знаю наверно. Стыдно, голубчик, спорить с наивной девицей, заранее зная, чем все закончится.

– Так верите в меня? – Бартенев опешил.

– Стыдно признаться, но, да, верю, – она задумчиво смотрела прямо ему в глаза. – Это странно...

– Отчего же? – он подался к ней, разглядывая гладкие щеки и длинные темные ресницы, чуть покрытые морозным инеем.

Она вздрогнула от его вопроса, и в ее глазах Бартенев заметил давешний страх. Мгновенно подобрался, ощущая, как внутри занимается злость и рождается тревога за маленькую Петти:

– Софья Андревна, что вас тревожит? Не лгите, я вижу, – спросил сурово.

– Алексей Петрович, вот... – она замялась, став похожа на девочку. – А, впрочем, это терпит. Но я бы хотела говорить с вами. Нельзя ли ввечеру в малой гостиной?

– Можно, – ответил не раздумывая. – После кулачных там обычно и собираемся. Так расскажете мне, о чем ваши мысли. Об одном прошу, ничего не бойтесь.

– Спасибо, – Софья вздохнула легче, и Бартенев успокоился.

– Сударыня, где же ваш задор? – он сделал попытку ободрить напуганную девушку. – Совсем скоро меня будут бить. Это достаточная месть за мою угрюмость?

– Хотела бы я посмотреть на того смельчака, который отважится поколотить вас, – она уже улыбалась. – Полно, сударь, кто же вас одолеет?

Вместо ответа, Бартенев задумался, глядя на сияющую Софью, понимая, что она вполне близка в тому, чтобы одержать над ним победу. Однако все еще сопротивлялся, пытаясь погасить чувства доводами рассудка: ему не нравились жеманные девицы, он не выносил пустословия, лжи и притворства. Но даже этот букет очевидных недостатков Петти не смог убедить Алексея.

– Что это вы так смотрите? – она наблюдала за ним не без интереса.

– Так и вы глаз с меня не сводите, – ответил в тон. – Неужели я вам нравлюсь?

Она склонила голову к плечу, посмотрела лукаво, после взмахнула ресницами и ответила:

– Очень, – она улыбалась игриво и кокетливо. – Так нравитесь, что я готова сбежать на край света.

– Со мной? – он не удержался от смеха, догадавшись, что Софья изволит шутить.

– От вас, миленький, от вас, – она засмеялась, присела в легком поклоне и ушла к Кутузову, взгляд которого показался Бартеневу слишком уж пристальным и довольным.

Алексей с трудом отлепил взор от очаровательной барышни и двинулся по дороге, краем глаза примечая, что за ним последовали братья, Герасим, а потом – и деревенские мужики из ватаги, какая билась за Кутузовых. Под громкие крики селян, под писк рожков и гудков добрались до замерзшей реки, сошли на лед и встали против стенки Щербатовых.

Бойкий одноглазый мужик из местных дождался, пока бойцы скинут шубы, наденут меховые рукавицы и натянут поглубже шапки, и уж потом ощупал пояса и руки, чтоб никто и не подумал подложить свинью в кулак*.

– И-и-и-гр-а-ай! – заорал одноглазый, и вмиг дудари громыхнули!

Обе стенки затопали, по обряду начиная кулачные с пляски. Начали сходиться, да не без удали и посвиста. Бартенев знал, что миг, когда последует первый удар, настолько краток и незаметен, что увидеть его в толпе будет невозможно, однако, постарался не пропустить.

– Началось, – прошептал Герасим, какой встал за спиной Бартенева. – Не стерпели Щербатовские, обделались со страху.

Алексей посмотрел влево, увидав, как долгая рука горбатого и крепкого мужика в меховой рукавице поднялась и ударила ровно туда, где стоял Алексашка. Недолго думая, Бартенев высвистал и крикнул:

– Сомкнись! Плечами упрись! Давай! – и ринулся на стенку.

Бартенев бил не бездумно, сберегая дыхание, замахиваясь скупо. Военная выучка давала себя знать, но не спасала от ударов, смягченных меховыми рукавицами. Он пару раз получил по шапке, схлопотал по ребрам, обрадовавшись, что удар пришелся вскользь, что не придется кривиться от боли с неделю, а то и с две. Успевал смотреть по сторонам и продираться через стенку туда, где было горячее всего. Куда бы он не двигался, чувствовал за спиной присутствие Герасима, какой надежно прикрывал тыл, не давая противнику ударить исподволь.

Именно в этой сшибке Бартенев оценил умение мужика, какой дышал скупо, щадя силы для следующих поединков. Впрочем, и сам Алексей, какой всегда отвечал услугой за услугу, оборонял Герасима, давая тому время перевести дыхание и не упасть под ноги толпе дерущихся.

Сквозь сквернословие, гневные выкрики и стоны, Бартенев услышал отчаянный вопль, в котором признал голос Алексашки:

– Гераська, – прошипел, – двигай влево. Амба.

– Ушел, – хрипло ответил Герасим и ринулся на подмогу, оставив середину Алексею. Впрочем, дела обстояли наилучшим образом: стенка противника выгнулась и дала трещину, куда незамедлительно двинулись бойцы Бартенева.

Через пять минут сопения, глухих ударов и брани, стенка Щербатовых подалась, прогнулась и лопнула, как скорлупа, разлетевшись малыми кусочками по льду Меры. Бартенев окриками подначил своих, отправив добивать противника.

Чудно, но Алексей, оставшись на свободном пятачке, обернулся, выискивая Софью. Увидал: она прыгала, смеялась и носилась вокруг Кутузова! Шапочка ее упала с головы, муфту она кинула, да, видно, позабыла о ней. За барышней бегала служанка Настасья, подбирая оброненное и пытаясь надеть на Софью; та не замечала стараний девушки, как и смеха Кутузова, который хохотал, глядя на нее и хлопал себя по коленкам.

Бартенев, заглядевшись на Софью, вновь ощутил давешний листок на сердце и понял, что тот цепляется из последних сил, не давая хозяину сойти с ума и утонуть в водовороте чувств. За этим трепыханием Алексей не заметил, как подкрался к нему ражий мужик из ватаги Щербатова, а потому пропустил удар, какой пришелся ровно в грудь. Бартенев упал, раскинув руки, а мужик с руганью отошел: в кулачных не били лежачих.

– Все ж одолела меня, – хохотнул Бартенев, глядя в небо. – Свалила с ног, мелюзга синеглазая.

–

Меховые рукавицы – на кулачные бои надевали меховые рукавицы и шапки, чтобы смягчить удары.

Знатная ватага – некоторые купцы и дворяне держали собственное кулачное войско. На ставках зарабатывали немало денег.

Гудок – трёхструнный смычковый музыкальный инструмент восточных славян, известный со времён Киевской Руси.

Кураж – (фр.) – смелость, отвага.

Подложить свинью – свинья – позвоночная кость животного (чаще свиньи) заливалась металлом для тяжести. Некоторые нечестные бойцы зажимали ее в кулаке, чтобы удар был тяжелее. Оружие гопников в СССР (отголоском) называлось свинчаткой, и не только потому, что отливалась из свинца.