Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

– Доброго вам утречка, Алексей Петрович, – Софья вошла в столовую и присела в поклоне.

– Сударыня? – Алексей поднялся, изумившись приходу барышни: в семье Кутузовых не было ранних пташек, и зачастую ему приходилось завтракать в полном одиночестве.

– Ой, а что это у вас с лицом? – она засмеялась счастливо, будто получила в подарок сахарную голову. – Признаться, я считала вас суровым человеком, а вы так мило изгибаете бровки.

– Софья Андревна, не стоит оттачивать на мне свое кокетство. Примите мой совет и тогда, быть может, мы станем друзьями, – Бартенев дождался, пока барышня присядет и сел сам.

– Друзьями? – она посмотрела странно, но ничего дурного в ее взгляде не было, лишь удивление и блеск, причину которого Бартенев не смог угадать.

– Хотите быть врагами? – спросил и пригубил ягодного взвара.

– Я? – она снова стала жеманной Петти и хлопала ресницами. – Побойтесь Бога, Алексей Петрович. Ну кто я против вас? Так, пылинка.

– Не прибедняйтесь, – он спрятал улыбку.

– Вы, сударь, все время клевещете на меня, – она взялась за ложку и положила на свою тарелку горсть каши.

– Сударыня, мне не послышалось? Вы назвали меня клеветником? – он нахмурился, но лишь для того, чтобы напугать барышню.

– Ой... – она замерла на миг, но вскоре улыбнулась: – Ну уж простите, что на уме, то и на языке. Не сердитесь, голубчик.

– Софья Андревна, я сражен вашей дерзостью, – Бартенев веселился, чего давно с ним не случалось.

– А я сражена вашей галантностью и деликатностью. Теперь понимаю, отчего вы живете здесь, в глуши.

– И что же вы понимаете?

– Что ваша галантность и деликатность надежно спрятаны в Щелыково. А потому никто не обижен, и все счастливы.

– Теперь я понял замысел вашего опекуна, Софья Андревна. Он отправил вас в глушь, чтобы дерзость ваша цвела буйно, но вдали от его дома.

Барышня не ответила, прожевала кусочек пирога, после поморгала и...засмеялась. И тут же случилось то, что можно назвать чудом: Бартенев хохотнул в ответ, чем еще больше развеселил Петти.

– Ох, – она утерла смешливые слезы платочком, – Алексей Петрович, багодарствуйте. Приободрили меня.

– Сдается мне, что вы явились сюда вполне бодрой. Не переусердствуйте.

– Не портите мне утро, сударь, – Софья оглядывала стол. – Так хочется кофею.

Бартенев едва не сорвался с места, чтобы бежать ей за кофеём, но сдержался и высказал ехидно:

– Сударыня, я слышал, и не раз, как громко вы умеете кричать. Позвольте, помогу советом: нужно просто позвать прислугу, – он обернулся к двери и крикнул: – Настасья!

– Чего изволите? – испуганная девушка вошла в столовую.

– Кофею подай.

– Слушаюсь, – Настасья отошла к буфету – гордости хозяина дома – и налила в тонкостенную чашечку густого и темного кофея, после с почтением поставила ее перед барышней Петти и выскочила за дверь.

– О, мон дьё, – Софья восторженно прижала руки к груди. – Месье Бартенев, а вы умеете быть обходительным. Вот если бы еще молча, так и совсем хорошо.

– Да и вы не лишены приятности, сударыня, особо, когда держите язык за зубами. Вот вам и ответ: будем молчать – станем друзьями.

После своих слов он принялся смотреть на девицу, а она удивила: ее брови дрогнули, на краткий миг печально изогнулись, а в глазах промелькнула обида, да та, какая встречается у малых детей, когда им не отдают гостинцев.

– Софья Андревна... – начал было заинтригованный Бартенев.

– Я не против дружить тихо, – она уже улыбалась, и только печаль на дне ее синих глаз выдавала давешнюю обиду. – Хорошего вам денечка.

Алексей смотрел, как она встает из-за стола и легким шагом идет к двери. Он уж и сам был не рад пикировке, какая случилась меж ними, и заставила барышню Петти покинуть его.

– Чем вы займете себя? – спросил, чтоб удержать.

– Я? – она обернулась и взялась за створку двери, став похожей на статуэтку. – Хочу пройтись по усадьбе, люблю, когда в мороз под ногами снег скрипит. После – урок с Ксенией Васильевной. Нынче у нас гиштория и французский. А уж к полудню на горку, сами знаете. А после обеда хотела почитать книжицу, с собой прихватила из Костромы. Да и Вера Семёновна ждет моей помощи с гардеробом, обещалась ей. Ну, а ввечеру ужин, потом еще письмецо написать дядюшке, отправить с оказией. И еще...

– Достаточно, сударыня, – Бартенев встал и подошел к ней. – Я догадался, что вы особа деятельная.

– Неужто опять не угодила? – она склонила голову к плечу и накручивала локон на тонкий пальчик.

– Отчего же? Напротив. Мне нравится ... – он умолк, поняв, что сказал лишнего.

– Оу, мсье Бартенев, что же вы замолчали? – она сделала крохотный шажок к нему и посмотрела хитро. – Что же вам нравится? Или кто?

– Не обольщайтесь, – Алексей не без удовольствия смотрел в синие глаза Петти. – Мне нравится, что вы не лежебока.

– Какой изысканный комплимент, – она лукаво улыбалась.

– Это задаток, сударыня, – Бартенев не сдержал улыбки: Софье удалось сделать его утро приятным.

– Так-так-так, – глаза Петти засияли любопытством. – Что вам нужно, Алексей Петрович?

– Самая малость. Вы сказали, что будет урок французского, стало быть, язык знаете. Вот и переведите для меня письмо. Второго дня прислали, а я не разобрал написанного. Сплошь вензеля да росчерки.

– С радостью, – она улыбалась искренне и без притворства, какое Алексей угадывал мгновенно. – Так велите отнести в мои покои, я перепишу для вас. Обещаю, сударь, без вензелей и росчерков.

– Весьма обяжете.

– Это начало крепкой дружбы? – она опять хохотала, тем и заставляла Бартенева улыбаться.

– Попытка – не пытка, сударыня. Дерзайте, – Бартенев улыбался с видом превосходства, но ровно до тех пор, пока не получил ответ барышни Петти.

– Да тут и дерзать нечего, – Софья улыбалась медово. – Вон уж и улыбкой цветете, и одолжения просите. Да и словоохотливы стали раз в десять против прежнего. Алексей Петрович, голубчик, напрасно вас называют Щелыковским лешим, вы на редкость обходительный кавалер.

– Только не приписывайте мою словоохотливость на свой счет. И потом, я никогда не называл себя лешим. А если вы любите собирать сплетни, то тут уж я помешать не могу. Как говорится, кому что нравится.

– Кстати, о сплетнях. Вот тут мне до вас далеко, сударь, – она ничуть не смутилась. – Вы ведь предпочитаете их получать из первых рук, не так ли? Рады, что умеете колдовать «Доносчика» и подсушиваете.

– Рад, Софья Андревна, очень рад. Не умей я творить эту волшбу, так лишился бы медяка на баталии, – Бартенев не без удовольствия смотрел на Петти: она чуть гневалась, а оттого и выглядела краше. Синие глаза сверкали азартом перепалки, грудь под тонкой косынкой вздымалась, а ресницы трепетали.

– Зачем вы его колдовали? Вот вопрос, так вопрос, – она выпрямилась и ехидно выгнула брови.

– Так и у меня есть вопрос, сударыня, – он грозно навис над маленькой девушкой. – Да и не один, если подумать. Почему вы защищали своего кучера? Зачем полезли под кнут купца? С чего бы вдруг принялись кормить острожных? Довольно или продолжить?

– А это совсем не ваше дело, Алексей Петрович, – она опять не испугалась, даже шагнула ближе, чтобы смотреть ему прямо в глаза, правда, для этого ей пришлось очень высоко поднять голову.

– В таком разе и меня не пытайте о «Доносчике», – Бартенев не хотел грубить, но сорвалось: не привык к тому, чтоб девица проявляла столько смелости в разговоре с ним.

– Алексей Петрович, не хмурьтесь, – она снова переменилась, хлопала ресницами и сладко улыбалась. – Экий вы вспыльчивый. Вам бы душицы запарить и попить настою. Говорят, пожилым людям оно на пользу.

– Неужто? А хотите знать, что помогает маленьким девочкам?

– Не утруждайте себя рассказом, – она беспечно махнула рукой. – Наперед знаю, что вспомните о розгах.

– Чего ж просто вспоминать? У меня приготовлено. Не хотите отведать, Софья Андревна? – спросил Бартенев, а потом нарочно нахмурился и напугал: – Ам!

– Ой! – она взвизгнула и отскочила, а после захохотала так, что и сам Алексей не удержался от смеха. – Сударь, вот не совестно вам в ваши-то года?

– Ступайте, – он указал ей на дверь. – У меня голова болит от вашего щебета. А стариков беречь надо, почитать и слушаться.

– Бедненький, – она попятилась. – Все ж, сделаю вам настою. Здоровьице поправите. Ой, а что это вы так недобро смотрите?

– Не испытывайте мое терпение, – пригрозил.

– Все-все, ухожу, – она присела в поклоне и весьма изящно. – Спасибо вам, Алексей Петрович.

– За розги?

– За беседу, – она благодарила от сердца, без притворства, чем опять удивила Бартенева.

– Спасибо в кармане не звенит, сударыня. Разочтитесь. Письмецо для меня переведите, и мы квиты.

– Авек плезир*, месье, – она тепло улыбнулась и была такова.

Бартенев глубоко вздохнул, понимая, что барышня Петти, хоть и покинула его, но оставила на память свой аромат, какой показался ему знакомым. Он мучился долгую минуту, вспоминая, и его усилия увенчались успехом:

– Фиалковое масло, – прошептал и хмыкнул.

После еще долго смотрел на столовую, какая раньше казалась ему слишком темной и мрачной. Нынешним утром что-то неуловимо изменилось: фарфор стал белее, скатерть – наряднее, а потолки – выше.

– Родя! – крикнул Бартенев.

– Туточки, сударь, – слуга заглянул в столовую.

– Вели седлать Яшку. Поторопи.

Через четверть часа Бартенев был в седле и на пути к камню-перстовику. Не то чтобы он желал этого путешествия, но долг чародея понукал. Проезжая мимо заснеженных елей, жмурясь от яркого зимнего солнца, он снова ощутил пустоту и безнадежность. Бартенев и раньше догадывался о причине, но не хотел и думать о ней. Однако пришлось: через год ожидали «Стужу», событие страшное для всей империи, а особо – для чародеев. Древняя сила, какую нельзя одолеть, наступала и требовала жертвы, да непростой, а добровольной. Вот это и глодало, и злило до зубовного скрежета, а помимо прочего, казалось отвратительным до тошноты.

Бартенев, какому по древности рода полагалось быть в Совете колдунов, спорил до хрипоты, убеждая чародеев не поддаваться древней напасти, но те, как один, твердили о многовековой традиции и не искали выхода. Алексею до оскомины надоело слушать: «Лучшее – враг хорошего», однако, силы были неравны: он один против десятка сильнейших колдунов империи.

Самое страшное, что именно роду Кутузовых, в котором теперь обретался Бартенев, суждено было найти жертву и отдать ее древнему лиху в обмен на благоденствие, какое длилось бы еще пятьдесят лет. Щелыково, надежно скрытое дремучими лесами, суть есть и было то место, откуда грозила «Стужа».

Одолеваемый непростыми мыслями, Алексей достиг камня-перстовика, ради которого и затевалась поездка. Большой плоский булыжник лежал там, где и появился много веков тому назад, серел под снегом, выступая из сугроба гладким своим боком.

– Не синий, слава Богу, – Бартенев вздохнул легче. – Ничего, время еще есть. Моя возьмет. Будут колдуны упираться, подам челобитную императору, он поумнее других, примет и слово мое, и мысль.

Побродив еще немного близ перстовика, Алексей поднял голову к небу и опять зажмурился: яркая синева слепила, солнце – холодное, зимнее – мерцало на сугробах, искрилось и переливалось. Бартенев чуть постоял, наслаждаясь тишиной и покоем, а после заставил себя забраться в седло и повести Яшку к дому. Там – он знал – ждут дела и заботы, а вместе с ними – дядька со своим нытьем, неотесанная двоюродная сестрица, какая часто клянчила денег на безделушки, и безграмотные братья.

Удивительно, но Бартенев не без улыбки вспомнил о барышне Петти, а вслед за ней – о вд овой Вере, какую уважал куда больше, чем дядьку: на ней одной держался дом, хозяйство, да и вся семья, если подумать. Была она и мамкой, и сестрой, и ключницей, а все из-за несчастливой женской доли. Алексей сочувствовал ей и помогал всякий раз, когда замечал ее усталость или затруднение.

– Давай, Яшка, – Бартенев тронул коня и повел его по узкой тропе.

Вскоре добрался он до поворота к усадьбе, увидал дымок, какой вился над крышей дома, а после услышал голоса:

– Софья Андревна, вы б запахнули одежку-то. Чай, не лето, простынете, – выговаривал человек Глинских, хитроватый Герасим.

– Полно, голубчик, – отвечала барышня, да так просто и ласково, что Алексей удивился. – Люблю мороз, а он меня щадит и не кусает.

– Воля ваша, но поберечься надо. А ну как захвораете? В такой глуши и лекаря не сыщем, – и мужик говорил с теплотой.

– Вот, запахнулась. Доволен? – она смеялась.

– Вы довольны, и я рад. Софья Андревна, хорошо вам тут?

Голоса их стихали, и это Бартеневу не понравилось. Он быстро сотворил «Лазутчика», какой надежно спрятал его от чужих глаз, спешился и пошел за теми двумя, беседа которых вызывала горячее любопытство.

– Хорошо, Герасинька, – Софья ответила искренне. – Со мной тут говорят, не отворачиваются, не чураются. Давно не чувствовала себя так легко. Да и само Щелыково нравится! Воздуха много и снега. Герася, ели-то какие высокие!

– И то верно, барышня. Тут вы не затворница. То-то щебечете без устали. Язык-то еще не отсох? – мужик засмеялся хрипловато, но беззлобно.

– Вот еще, – она махнула рукой. – Когда ж мне доведется так болтать? Скоро домой вернусь, опять запрут. Успею намолчаться.

Меж тем Бартенев подобрался ближе, разглядывая маленькую барышню и ее широкоплечего провожатого. Его изумила их теплая, едва ль не приятельская, беседа, но более всего то, что Софья в доме опекуна жила затворницей, да еще и наособицу. Он с трудом верил услышанному, но принял и затаил мысль, чтобы обдумать ее на досуге.

–

Авек плезир – avec plaisir. (фр.) – фраза, означающая «с удовольствием»

Глава 8

– И-и-и-эх! – Софья, уж в который раз, катилась с ледяной горы, задыхаясь от смеха, от шальной воли и радости. – Герася! Лови!

– Софинька, отойди! – Верочка стояла на вершине горки, готовясь съехать вниз. – Отойди!

– Сейчас! – кричала барышня, поспешно отползая. – Герася, подай руку, голубчик. В юбках запуталась.

– Оп! – мужик подхватил Софью и поставил на ноги. – Вся в снегу. Разве ж так можно? Простынете!

– Ай! – она махнула рукой на ворчливого и снова побежала забраться на горку.

Софья оскальзывалась, падала и снова поднималась. И все с хохотом, с криками, на какие отвечали ей и румяная Верочка, и Ксения, утратившая свою угрюмость.

– Софья, гляди как я! – Ксюша разбежалась и поехала с горы на животе; ее юбки, как и предсказывал Василий Иванович, поднялись высоко, открыв ножки в теплых вязаных чулках, облепленных ледяной крошкой.

– И я! И я так хочу! – Софья с хохотом упала на ледяную горку, оттолкнулась руками и помчалась вниз; снег залепил лицо, попал к рот, но не смог унять ни веселья, ни радости от простой потехи средь солнечного морозного денька.

Барышня катилась, не замечая того, что к горке подошел сам Кутузов да вместе с сыновьями и племянником; он ругался, попрекал Веру и Ксюшу непотребством, но как-то все без злобы, скорее по привычке ворчать, какая была у всех поживших людей.

– Софка, что ж творишь?! – кричал Василий Иваныч. – Сашка, а ты куда?! Сдурел?! Не дитятя, чтоб с горы кататься! Гляньте, вы только гляньте на него! Федька, орясина, стой! Куда полез?! Взбесилась молодежь! Вот я вас ужо!

Софья скатилась, подскочила и утерла рукавицей залепленное снегом личико, а после долго смеялась, глядя на неповоротливого Кутузова, какой оскользнулся и упал в сугроб.

– Ой, батюшка Михал Иваныч, что ж вы? – Родя тянул хозяина, поднимал. – Не ударились?

– Отстань, Родька, – Кутузов отряхнулся и хохотнул. – А ну будя! Извалялись все! Обедать пора! Домой ступайте, бесноватые!

– Василий Иваныч, голубчик, позвольте еще разок скатиться! – протараторила Софья и бросилась к горке. – Я мигом!

– Куда?! Софка, стой! Алёшка, лови ее, лови! – кричал Кутузов со смехом. – Расшибется еще!

– И-и-и-и-эх! – барышня мчалась с горки, раскинув руки в стороны, а когда остановилась, поняла, что ткнулась ногами в чьи-то меховые сапоги.

– Софья Андревна, снова вы? – ехидно сказал Бартенев, стоя над ней. – Вид у вас, прямо скажем, потрепанный.

– Алексей Петрович, и я счастлива нашей встречей, – Софья, обессилев, лежала у ног Щелыковского лешего и была совершенно довольна. – Однако сделайте милость, отойдите. Из-за вас солнца не видно.

– Не капризничайте, – попенял Бартенев. – Вы, вижу, сменили парчу на шерсть? Неужто в вашем гардеробе есть грубые ткани? Вот уж не поверю, что девица, которая пахнет фиалками, решила надеть простое платье.

– Откуда ж в вас столько желчи, голубчик? – смеялась барышня Петти. – Может, и вам с горки прокатиться? Глядишь, и выветрится стариковское.

– Увольте, сударыня, – Алексей нагнулся и поднял легенькую девушку. – Я оставил такие забавы в прошлом.

– Да что вы говорите? – Софья отвела от лица растрепанные волосы. – И чем же теперь себя радуете? Ужель, полынной настойкой? Нет, наверно, подъязычными горошками*. Животом маетесь? А я давно догадалась.

– Правда? – он подозрительно прищурился. – И как давно?

– А еще в калашном ряду, когда увидала вас впервые. Вы так сморщились, что я сразу поняла – болеете, – Софья приподняла юбки и пошла за семейством Кутузовых, какие уж взошли на крыльцо дома. После оглянулась на Герасима, какой следовал за ней неотступно, но держался поодаль.

– Сколько чести, и все мне одному. Смотрели на меня, сударыня? Не скажу, что польщен, – Алексей подхватил барышню под локоток: она поскользнулась.

– Мерси, – Софья улыбнулась. – Так вы и сами жгли меня взором. Это я только потом узнала, что любите подслушивать и подглядывать. Алексей Петрович, вы точно воин? Не соглядатай? А так похож, так похож.

– Сударыня, не вынуждайте меня рассказывать, на кого похожи вы, – Бартенев помог барышне забраться по ступенькам и отворил для нее дверь, дождался, когда войдет в переднюю, и последовал за ней.

– И так знаю, – она помахала рукой беспечно. – Вертихвостка, болтушка.

– Отнюдь, – Алексей скинул шубу на руки выбежавшему Родьке. – Вы, Софья Андревна, неуемная стихия. А это пострашнее вертихвостки и болтушки.

– Оу, месье Бартенев, какой комплимент, – барышня отдала шубку служанке Настасье.

– Нет, мадемуазель, это не комплимент, это вызов, – Бартенев усмехнулся. – Я не люблю хаоса, а вы его живое воплощение.

– Как поэтично, – Софья прижала ручки к груди и томно вздохнула. – Вам бы вирши складывать.

– До обеда не складываю, – Алексей пошел к лестнице. – Приходите вечером, может, напишу пару строк.

– О, мон дьё, – Софья не сдержала смеха, представив себе Бартенева с пером в руке и слезой во взоре. – Какая неожиданность.

– Сам в изумлении, – развел руками Алексей и ушел.

Софья еще немного постояла в передней, улыбаясь, но все ж опомнилась и поднялась к себе. На столике увидала письмо, о каком просил Бартенев, и взялась прочесть.

– Се манифик, – смеялась девушка. – Сколько тюков? Ну и ну...

Она торопливо переоделась, скинув простое шерстяное платье и надев побогаче, присела за стол и взялась за перо. Совсем скоро перед ней лежал исписанный листок с переводом, но без росчерков и завитушек. Софья полюбовалась на дело рук своих, а после, поддавшись искушению, капнула на бумагу фиалковыми духами и лишь для того, чтобы позлить Щелыковского лешего.

– Вот так-то, Алексей Петрович, – она показала язык письмецу и аккуратно сложила его, прижав сверху книжицей.

Софья слышала шаги за дверью, голоса Верочки и Ксении, понимая, что пришло время спуститься к обеду, но отчего-то не нашла в себе сил. Вместо того, чтоб идти в столовую, барышня подошла к окну и принялась глядеть на заснеженные деревья, на сугробы, что сияли нестерпимой белизной. Софья не совсем понимала своих чувств, какие странным образом противоречили друг другу: ей не понравился дом Кутузовых, но очень полюбилось Щелыково. Усадьба напоминала девушке еловую ветку, какая раскинулась на земле, пятная твердь флигелями, амбарами и хозяйской доминой – темной и неприветливой. Некстати припомнила барышня и похороны, и могилы, какие укрывали лапником в память о том, что много есть вечного, но только не людская жизнь.

– Матерь Божья Царица Небесная... – Софья перекрестилась. – Что ж это я? К чему такие мысли? Господи, спаси и сохрани. Мрачно здесь, на улицу бы...

Вздрогнув, барышня снова вернулась мыслью ко сну, что увидала ночью в тот самый муторный час, какой называют смертным. Приснился ей Кутузовский дом, утопающий во мраке, двор и парк, по какому она бежала, чтоб спастись от темени. В конце аллеи, аккурат на повороте к Голубому ключику, увидала Софья женщину – простоволосую и бледную. Едва не вскрикнула, подумав на миг, что видит перед собой усопшую матушку, но вскоре поняла: не она, всего лишь похожа. Женщина поманила ее прозрачной рукой туда, где сияло голубое зарево, а Софья взяла да и пошла за ней. Едва ступила в синеватый свет, так будто вздохнула легче. Одного боялась – страшного дома, что черной громадой стоял за спиной.

Барышня снова перекрестилась, вздохнула и наново вздрогнула, услыхав голос.

– Софинька, обедать пора, – в дверь тихонько постучалась Кутузовская вдова. – Идем, милая, Василь Иваныч не любит долго ждать.

– Спасибо, голубушка! – отозвалась Софья. – Ты ступай, я после!

– Воля твоя, но поторопись. – Звук шагов утих, оставив барышню в тишине мрачного дома.

Софья не снесла тревожного одиночества, встрепенулась, накинула на лицо улыбку и, захватив письмо для Бартенева, вышла в коридор. Сделав несколько шагов к его двери, столкнулась с ним самим, да забавно так: едва не уткнулась носом в грудь высокого лешака.

– Сударыня, караулите меня? – ехидно спросил Бартенев. – Вынужден разочаровать, виршей пока не сложил. Или вы по иному делу?

– По вашему делу, сударь, – Софья протянула ему листок и смотрела на то, как он осторожно берет его, а потом долго разглядывает.

– Почерк у вас ясный и убористый, – оценил Бартенев. – Отрадно, знаете ли. Одного не могу понять, с чего вы решили, что я люблю цветочные ароматы?

– Я решила, что не любите, – Софья сладко улыбнулась и пару раз взмахнула густыми ресницами. – Оттого и надушила листочек. Согласитесь, Алексей Петрович, фиалки лучше, чем конюшня.

– Намекаете, что от меня пахнет лошадьми? – он ухмыльнулся. – Ложь. Вы хотели меня позлить. Не вышло, сударыня.

– Какая жалость, – Софья разочарованно вздохнула.

– Не отчаивайтесь. Успеете еще напакостить, – Бартенев сложил письмецо и спрятал его за обшлаг рукава. – Идемте обедать?

– И руку предложите? – барышня нарочито удивилась. – В чем же подвох?

– Вы прекрасно умеете стоять на ногах. Зачем вам моя рука? – Бартенев указал ей на лестницу. – Прошу.

– Невыносимая любезность, – Софья приподняла юбки и начала спускаться, снова чувствуя давешнюю необъяснимую тревогу.

– Софья Андревна, что-то случилось? – Бартенев удивил вопросом, но более всего тем, что заметил в ней перемену.

– Вовсе нет, – солгала барышня и вздрогнула, взглянув на мрачный портрет отца хозяина дома; тот висел в простенке лестничного пролета, пугая острым взглядом.

– Вы боитесь, – голос Алексея прозвучал сердито. – Чего же?

– Помилуйте, сударь, кого ж мне бояться? Вот разве что вас, – она попыталась улыбнуться.

– Стойте, – Бартенев обогнал ее и помог осилить последние ступени. – Я уж догадался, что вы часто говорите не то, что думаете, но теперь вижу страх в ваших глазах. Я не жду правдивого ответа на свой вопрос, но уверяю, в доме вам бояться нечего.

Удивительно, но после недолгой речи Щелыковского лешака, Софья вздохнула легче, удивившись тому, что поверила.

– Спасибо, Алексей Петрович, – ответила искренне и сердечно. – Я не боюсь. Мне немного тревожно, но это оттого, что дом чуточку мрачный.

– Всего лишь чуточку? – он усмехнулся. – Вы ему польстили. Он очень мрачный, сударыня. И если вам станет легче, то я и сам его недолюбливаю. Щелыково мне нравится, но дом навевает тоску.

– Простите? – Софья подумала, что ослышалась, когда Бартенев высказал ее собственные мысли. – Странно...

– Что-то вы немногословны, – попенял Алексей. – Что странно?

– Мне тоже нравится Щелыково.

– Вы его почти не знаете. Трудно бродить по сугробам, но к утру дворовые расчистят дорожки, и ступайте в парк. Там дышится легко.

– А Голубой ключик? – Софья подалась к Бартеневу, широко распахнув глаза.

– Любопытствуете? Так велите запрячь сани, но лучше ехать с утра.

– Правда? – Софья расцвела улыбкой. – Алексей Петрович, спасибо. Мне самой велеть или...

– Я прикажу, – он сделал шаг к ней. – Никак вас не угадаю, сударыня. То вы интриганка, то воительница, то маленькая любопытная девочка. Кто вы такая, Софья Петти?

Барышня снова улыбалась, глядя в лицо Щелыковского лешего, какой виделся ей теперь вовсе не угрюмым, а вполне приятным молодым мужчиной. Она успокоилась, поверив его словам, и радовалась обещанию отправить ее к Голубому ключику, какой никак не шел из мыслей после страшного сна. Должно быть, потому и сказала то, чего и не думала говорить:

– И я не могу разгадать вас, Алексей Петрович. То суровы, то добры. Но рядом с вами мне покойно, – говорила она тихо, высоко подняв голову, чтоб видеть глаза Бартенева, темные и блестящие.

– Не могу ответить вам тем же, сударыня, – и его голос прозвучал тише и сердечнее. – Рядом с вами мне совсем не покойно. Но должен признаться, что с вашим приездом стало веселее. Давно я так не смеялся.

– О, мон дьё, – Софья вздохнула. – Алексей Петрович, голубчик, вот не умеете вы делать комплименты. К чему же называть барышню смешной? Сказали бы, что мила, что остроумна. Учить вас и учить.

– Избавьте, – он выставил ладонь вперед, будто упреждая. – Вы, пожалуй, научите. Придется кланяться через шаг и улыбаться как дурачок. Давайте, каждый останется при своем. Вы жеманитесь, я делаю вид, что мне это нравится. И все довольны.

– А что вам не нравится? – она надула губки, сделав обиженный взгляд ровно так, как учила ее покойная тётка Ирина.

– Не нравится стоять тут голодным, – он нахмурился, но смотрел неотрывно. – Все уж за столом, одни мы препираемся. Бесполезное занятие, если подумать.

– Ну так ступайте обедать. Никто вас не держит, – Софья указала ему на дверь столовой.

– Только после вас, – Бартенев пропустил ее вперед себя и вошел следом.

– А вот и они, – Василий Иванович взялся за ложку. – Настасья, подай им. Где запропастились? Вон Федька собрался завтра на кулачках драться.

– Где? – спросил Бартенев, усевшись. – На Мере*?

– Там, – кивнул младший Кутузовский сын. – Ты с нами, Лёшка?

– Ступай с нами, – встрял старший брат. – Стенка на стенку* пойдем. Людишек бы набрать покрепче.

– На кулачках? – Софья не выдержала. – Василий Иваныч, миленький, я ни разу не видала, как бьются. Возьмите с собой!

– Софка, ты в своем уме? – Кутузов поперхнулся. – Девице на такое смотреть?

– Я встану поодаль, обещаю! – барышня подпрыгивала на стуле и складывала просительно ручки. – Да я с возка не сойду, а если что страшное будет, глаза закрою! Возьмите, май дарлинг!

– Василь Иваныч, да и я бы посмотрела, – тихонько проговорила Вера. – Мы бы с Софьюшкой вместе...

– Вера Семённа, ты-то ... – Кутузов крякнул, оглядел дамскую часть стола. – Дозволю, но, чур, под ногами не путаться! И чтоб ни слова, ни вздоха! Станете верещать, вмиг домой отправлю!

–

Подъязычные горошки – так в старину называли пилюли.

Мера – река, которая протекает в Костромской и Ивановской областях России, левый приток Волги.

Кулачные бои – русская народная забава. Бои проходили в специально отведённом месте: летом – на площадях, зимой – на замёрзших реках и озёрах. Виды: “Стенка на стенку” – командный, “Сам на сам” – один на один с соперником, “Сцеплялка-свалка” – каждый за себя и против всех. Во время боев делались ставки на бойцов.