Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Высказала и смотрела, как оборачивается Бартенев, поняв, что «Доносчик» все еще при нем. Однако не растерялась: снова изящно поклонилась и чудом удержалась, чтобы не показать ему язык, а Алексей в ответ нахмурился, но, будто опомнивишись, развернулся и ушел. Издалека Софья видела, как сел он на коня и быстро уехал с пустыря.

– О чем ты с ним говорила? – Раздался злой голос Андрея Глинского.

– Ой! – Софья подрпыгнула от неожиданности. – Братец, зачем же так пугать?

– Что он тебе говорил? – Андрей был в ярости.

– Да что он может мне сказать? – барышня поправила шапочку, стряхнула с рукава кунтушека снежинки. – Муфту отдал. Обронила я у пятака.

– И все? – не отставал Андрей.

– И все, братец, и все, – Софья приподняла юбки, став похожей на птичку, и пошла к возку, в котором уже устроился дядюшка.

– Софья, не слушай его, – старший сын нагнал девицу. – Будет сманивать, мне говори.

– Андрэ, чем он может меня сманить? – она беспечно засмеялась. – Поедем домой?

–

Батог – палка, трость, посох (устаревшее и областное)

Глава 5

Две недели спустя

– Софьинька, мне б лент для прически, – в комнату заглянула Люба Глинская. – Нынче ассамблея, а я захлопоталась. Куафёр* опоздал, так еще и ленты все никудышные. Послала я Фиму купить, да она принесла не те.

– Зайдешь, Любаша? – Софья знала, что откажется, но не позвать не могла: дружили в детстве, ели из одной миски и откусывали от одного пирога.

– Нет, милая, не могу. Отец рассердится, – Люба тревожно оглядывалась.

– Дам, – Софья кинулась к сундуку, вынула пучок лент. – Возьми и вплети в волосы вот эту. Слыхала, юбки у тебя с золотым шитьем, так она подойдет. И надень матушкины серьги, уж очень тебе к лицу. А кружево бери старое, белоснежное не нужно.

Люба взяла подарок, собралась уйти, но вернулась и крепко обняла Софью:

– Спасибо тебе, – сказала сердечно. – Ты уж прости, но батюшка не велел...

– Знаю, – Софья пригладила волосы надо лбом кузины. – Ступай, не серди Михайлу Ильича.

Затворив дверь за кузиной, Софья вздохнула и пошла к окошку: алый закат причудливо красил снега, играл последними лучами на маковке Ильинской церкви. Девушка неотрывно смотрела на улицу, но лишь для того, чтоб не чувствовать себя одинокой и покинутой: Глинские собирались на ассамблею в честь именин Юрия Чулкова, а ее оставляли дома, ровно так, как делали это всегда. Михайла Ильич знал, что Софьюшка печалится всякий раз, когда такое случается, и баловал ее: то колечко принесет, то платочек шелковый.

Софья подаркам радовалась, но и знала, что счастья было бы больше, реши он взять ее с собой. Она совсем не понимала его замысла, а он не спешил ей объяснять. Был день, когда барышня спросила, отчего он прячет ее. Опекун снова смотрел с жалостью, не сказав ей правды: отговорился тем, что бережет ее и боится потерять.

Как по мыслям барышни, дверь ее комнаты тихо отворилась, и на пороге показался дядька:

– Синичка, я к тебе с хорошей вестью, – улыбнулся. – Нынче получил письмецо от Кутузовых, зовут тебя в гости. Да не просто так, а для дела. У них дочка в возраст вошла, а пестовать некому*. Ты бы пожила у них хоть с месяц, научила б ее чему. В доме сыновья да дочка, сам хозяин и вдова его меньшого братца, Вера, она читать-то умеет, пишет кой-как, а вот по гиштории и прочему дамскому – плоха.

– Дядюшка... – Софья обомлела, – да как же? В Щелыково?

– Поедешь, перечить не смей. Или хочешь опять одна в комнате сидеть? Поезжай, там лес кругом, тишина и лепота. Род Кутузовых крепкий, сберегут. А к исходу декабря вернешься, так свожу тебя на огненную потеху*, – дядька подошел и крепко обнял воспитанницу. – Еще год, да наш.

Софья затревожилась, затрепыхалась в теплых дядькиных руках:

– Отчего же год?

Он замялся с ответом, снова глядел жалостливо: брови его изогнулись печально, а плечи поникли, будто упал на них тяжкий груз.

– Дяденька, отчего? – Софья дергала его за выходной камзол.

– Так невеста ты совсем. В любой день посвататься могут, – сказал Михайла Ильич и отвел взгляд.

– Так ты меня для того посылаешь? Чтоб найти жениха? – Софья округлила глаза. – Дядюшка, да глушь там! Думаешь, просватают за старшего Александра? Дядюшка, не отдавай Кутузовым!

– Не тревожься! Что ты, что ты, – Михайла Ильич снова обнял и погладил по волосам. – Обещаю, не отдам! Веришь мне?

Софья вздохнула легче, поверив опекуну, а потом и восе улыбнулась:

– Ужель одну отпустишь?

– Отпущу, синичка, отпущу, – шептал дядька. – Ехать надо, тут споры твои не помогут.

Барышня задумалась: маленькое приключение виделось ей теперь не таким уж и страшным. Одно смущало Софью Петти: угрюмый Алексей Бартенев, какой жил в усадьбе Щелыково. Но даже это не испортило ее настроения, которое сменилось с тревожного на восторженное: она уже предвкушала путешествие и даже стала чуточку счастлива.

– Так месяц пройдет быстро, дядюшка, – улыбнулась девушка. – А огненную потеху очень хочется посмотреть! Точно ли? Отведешь?

– Отведу, слово даю! – улыбнулся и опекун. – Собирайся, синичка. Пришлю к тебе Фимку, сложит сундуки. А заберу из Щелыково сам, да на тройке.

– Спасибо, дяденька! – Софья взвизгнула радостно. – Ой, сколько всего надо собрать! Боюсь, ночи не хватит.

– Справишься. Ты у меня бойкая, – хохотнул дядька. – Отправлю с тобой Герасима. Знаю, привечаешь его.

– Правда? – тут Софья и вовсе обрадовалась. – Дай тебе Бог, Михайла Ильич!

– Ну все, все, – дядька повеселел. – Утром будь готова. Весь день в пути, надо успеть засветло.

После ухода дядьки Софья принялась хлопотать: выбрала лучшие наряды, но не забыла и о теплой шубке, и о шапочке. Вскоре в комнатку зашла Фима, сложила все в сундук и крикнула Анисима, чтобы снес его в переднюю.

Ужинать Софья не пошла, осталась у себя. Поначалу ела в охотку, а вот потом одолели мысли, каких она не ждала и не просила. Отложив вилку, барышня прошлась от стены к стене, потом вовсе заметалась, а уж в ночи не удержалась и побежала за советом к своему приятелю, думая, что резвый его ум будет как нельзя кстати.

Спустилась по лестнице, толкнула дверь в людскую и на пороге столкнулась нос к носу с Герасимом:

– На ловца и зверь бежит, – Софья сделала ему знак молчать и потянула за рукав в темную нишу. – Герася, спросить хотела, не странно ли, что дядюшка вдруг начал выпускать меня из дому?

– Вот за тем я к вам и шел, – мужик нахмурился, глаза его блеснули ярко и тревожно. – То запирал, то одну по городу в колымаге отпустил. Еще и на баталию повез, а нынче вон в Щелыково посылает. Софья Андревна, вас не на смотрины ли к Кутузовым?

– Михайла Ильич обещал, что не отдаст, – барышня покачала головой. – Ему верю. Но с чего бы вдруг он перестал меня прятать? И зачем прятал по сию пору? Герася, неспокойно мне. Я поначалу обрадовалась, а теперь все как-то о плохом думается.

– Слыхал я, что Кутузовы недобрые, – Герасим зашептал. – Говорят, у них в усадьбе ключ бьет из-под земли, и вода в нем не мерзнет даже в лютый мороз. Еще говорят, что там на дне лихо живет.

– Это ты про Голубой ключик? – Софья усмехнулась. – Полно, Герася. Он просто так глубок, что водица в нем греется нутром земли.

– Адовым пламенем кипит? – Герасим выпучил глаза.

– Тьфу на тебя, – барышня перекрестилась. – Гулупости говоришь. Тут иное что-то, а что я не могу понять.

– Не бойтесь, Софья Андревна, – быстро зашептал ушлый. – Я с вас глаз не спущу. Перед вашей дверью спать буду аки пёс, а в обиду не дам. Ежели что, посажу в возок и дёру.

– Герася, да что ж ты, – Софья засмеялась тихонько. – Кутузовы – дворяне, дядюшка с ними приятельствует. Не отправил бы он меня к лихим людям. Но все ж рада, что ты со мной. Спасибо за заботу.

– Барышня, да не мне спасибо, а вам, – поклонился мужик. – Ведь запороли бы меня насмерть из-за Петьки Татищева, а вы...

– Опять ты, вот опять! – Софья топнула ножкой. – Ты меня еще девчонкой веселил. Помнишь, как потешки кричал под окном? А бабу снежную помнишь? Герася, ты же мой человек, ну кому как не мне тебя защищать.

– Защитница выискалась,– мужик прыснул коротким смешком. – Вы ж блоха блохой, в чем только душа держиться.

– Фу, Герася, – барышня сморщила носик. – Никакая я не блоха, просто ростом не вышла.

– Ну ростом вы, правда, невеличка, зато сердце у вас большое, – Герасим улыбнулся. – Спать идите и ни об чем не тревожьтесь. Я от вас ни на шаг. Любому обидчику шею сверну.

– Надеюсь, такого не случится, – барышня снова задумалась, но ненадолго: – Герасинька, как думаешь, есть у Кутузовых том «Русской волшбы»?

– Опять про книжки? – теперь кривился мужик.

– Тётка Ирина перед смертью стужу поминала, а у нас в томе страницы вырваны на параграфе «Стужа». Чудно.

– Дался вам энтот пра-га-раф. Тетушка ваша, царствие ей небесное, в лихорадке металась. Ее, небось, ознобом прихватило, с того и говорила.

– Герася, я иной раз думаю, отчего такая несправедливость? Всё чародеи умеют, а лекарского дара нет и не было, – Софья вздохнула. – Может, матушку мою спасли бы и батюшку, а, может, тетеньку.

– Полно, барышня, чего ж о плохом-то? – Герасим смотрел тепло, с утешением во взоре. – Вы вот что, нарядитесь-ка завтра, будто на Пасху. Ну и я выряжусь. Пустим пыль в глаза, прикинемся дурачками, да поглядим, что за народец энти Кутузовы.

– Твоя правда, – покивала Софья. – Ты уж, голубчик, поезжай во всем новом. И тулуп не забудь, что купила тебе по осени. Так ни разу и не надел. Ужель для свадьбы бережешь? Нашел девицу? Должно быть, чудо как хороша и поперек себя шире.

Барышня прыснула смешком и посмотрела лукаво, а ушлый в долгу не остался:

– Да вы и сами в нарядах по уши. Ужель в невесты навострились? Так у Кутузовых два сына. Берите любого, не прогадаете. Там еще и лешак Щелыковский отирается, можно и его ухватить. Сосватать вам, нет ли?

– Вот я бы поглядела, как ты сватом к нему пойдешь, – Софья захохотала. – Как думаешь, он тебя с крыльца столкнет или сам упадет от смеха? А и зачем думать? Ты иди к нему, голубчик, иди, потом мне расскажешь, чем дело кончилось.

Герасим ухмылялся, но смотрел внимательно и вдумчиво, а после удивил:

– Вы меня в обиду не дадите, пусть хоть сам чёрт за мной явится. Вам тот леший на один зубок.

– Так веришь в меня? В блоху?

– Да разве сила в телесах? Вон лешак-то одним ударом свалил Ляпунова, а уж тот кабан каких поискать.

– Так и Бартенев крепок сверх меры.

– Ваша правда, но сила в умении и в башке. Видно, у Николашки умок-то легонький, ежели при таких кулачищах не смог одолеть лешака.

В тот миг скрипнула дверь наверху, и пришлось прервать беседу из разумных опасений быть пойманными или, что еще хуже, – подслушанными.

–

Куафёр – устаревшее слово, означающее парикмахера

Пестовать некому – во времена Петра Первого женщин учили матери или старшие сестры. Не было образовательных заведений для девушек.

Огненная потеха – во времена Петра Первого Новый год отмечали фейерверками по его личному указу.

Глава 6

Бартенев тоскливо оглядывал густой лес, время от времени смахивая с лица снег, какой валил крупными хлопьями. Путь его из Кинешмы в Щелыково начался с рассветом, да все никак не заканчивался; дороги замело, конь шел медленно: устал, равно как и седок.

– Да чтоб тебя... – ругался Алексей, пытаясь удержать вороного. – Эй, Яшка, не балуй!

Вороной, услышав свое имя, тряхнул лобастой башкой, но выправился и пошел легче, будто хозяйское слово подарило силенок, и вскоре вывез на просвет меж елками, а затем – на широкую дорогу, какая вела аккурат к усадьбе Кутузовых.

– Успели засветло, Яшка, – сказал Бартенев коню. – Молодец, не подвел.

Высказав, Алексей чуть поник, но и быстро выпрямился: в Щелыково не хотелось, но долг понукал. Подстегнув вороного, Бартенев устремился вперед, проехал мимо рощицы у Голубого ключика, а через время уж спешивался у крыльца крепкого дома Кутузовых.

Усадьбу отстроили года два тому, когда Алексей дал денег дядьке, устав от его нытья и жалоб. Тогда все и началось: дай того, дай сего. Не то чтобы Бартенев был жаден, просто не терпел захребетников, какими быстро стали Кутузовы при его богатстве: службу оставили, дел не делали, а жили в лени и достатке, которого стяжали не сами. Алексей по природе своей был деятелен, и искренне недоумевал, когда не видел того же в других. Впрочем, с возрастом к нему начало приходить понимание, что не все люди одинаковы.

– Лексей Петрович! – навстречу выскочил мужик из дворовых и принял поводья. – Думали, не доберетесь. Снега-то какие, снега!

– Здравствуй, Родя, – Бартенев кинул слуге монетку. – Все ли дома?

– А как же, – мужик поклонился. – И Василий Иваныч, и Вера Семеновна. И братцы ваши тоже тут. И барышня в светелке сидит.

– Барышня? – Алексей задумался, но понял, что Родька говорит о кузине Ксении. Одно удивило, что не назвал ее по имени-отчеству, как делал это всегда.

Не сказав более ни слова, Бартенев шагнул на крыльцо, толкнул дверь и вошел в переднюю.

– Алёшка, ты ли? – с лестницы спускался дядька, глава рода Кутузовых. – Чего ж тебя понесло в такую пургу?

– И я тебе рад, – неприветливо отозвался Бартенев. – Как тут?

– Да никак, – дядька Василий скривился. – Потом обговорим.

Кутузов махнул рукой и ушел, оставив племянника одного в передней. Алексей нахмурился, но решил не злиться на дядькин «радушный прием».

– Эй! Кто здесь есть?! – крикнул людей, и вмиг возле Бартенева оказались прислужники: кто снимал шубу, кто тянулся взять шапку, кто стаскивал рукавицы. После Алексей приказал подать горячего взвара и пошел по лестнице, сердито топая по ступенькам: не нравилось в доме, не лежала душа.

Дойдя до своей двери, взялся открыть, да услыхал знакомый голос:

– Верочка, да как же так? Ужель и горки нет? Сколько снега, и все впустую.

Алексей вздрогнул, узнав веселый смех Софьи Петти, и на миг ему показалось, что это помутнение от усталости: присутствие бойкой барышни в Щелыково было событием таким же невозможным, как корабль с крыльями.

– Ой, Софьинька, и я бы прокатилась! А не приказать ли нам горку? Сей миг пойду в людскую, скажу Егорке, чтоб накидали к утру, – смеялась Вера, вдова Кутузовская.

– И я хочу! – послышался капризный голос Ксении.

– Вот вместе и пойдем распорядиться. Ступай за мной, Ксюша, – ответила Верочка.

Бартенев быстро шагнул в свои покои, прислонился к дверному косяку и смотрел, как выходят к лестнице его родственницы и, переговариваясь, спускаются вниз. После вышел и огляделся, уповая, что Софья Петти ему всего лишь померещилась и не более того. Однако прогадал: раздались легкие шаги на женской половине, а потом показалась и сама барышня.

Бартенев с трудом верил своим глазам: Софья была столь же чужеродной в доме Кутузовых, сколь и тот корабль, какой он поминал ранее. Изящная и нарядная девушка сияла улыбкой, глаза ее блестели, а вместе с ними и волосы, собранные в замысловатую прическу.

Пока Алексей разглядывал барышню, думая, как ему поступить, она заметила его:

– О, майн готт, какая встреча, – Софья улыбнулась так, будто увидала леденец. – Алексей Петрович, что ж это вы застыли? Не узнали меня? Экий вы не обходительный кавалер.

– Узнал, – выдавил из себя Бартенев. – Оттого и застыл.

– Шарман, – она присела в поклоне. – Так и будете молчать, словно мы незнакомы?

– Скорее наоборот, – Алексей опомнился и шагнул навстречу сияющей Софье. – Буду молчать, потому что знакомы.

– Фу, как неучтиво, – она сделала пару легких шагов и остановилась напротив него, глядя весело и игриво. – Полно, сударь, не будьте таким мрачным, иначе я подумаю, что вы не рады меня видеть.

Бартенев знал, что она пытается с ним играть, напустив на себя вид кокетливый и легкомысленный, но даже зная, поддался на ее простую уловку и не смог отвести взгляда ни от синих ее глаз, ни от белоснежной шеи, какая виднелась из-под тончайшего шелкового платка на ее груди. Он с трудом удержался от улыбки, тряхнул головой и спросил то, о чем нужно было спросить с самого начала:

– Зачем вы здесь, сударыня?

– Верх галантности, – она потешалась. – Сударь, и я рада встрече. На случай, если хотите знать, то я в здравии. А как ваше здоровье?

– Галантности я вам не обещал, – Бартенев невольно посмотрел на ножку барышни в нарядном ботинке, которую та нарочито выставила вперед. – Так что за дело у вас в Щелыково?

– Успокою вас, – она засмеялась и вполне искренно. – Я тут по делу, которое не имеет к вам никакого отношения.

– Аминь, – сказал Бартенев. – Тогда добро пожаловать, сударыня.

– Сердечно вас благодарю, – она улыбнулась, но через миг стала серьезной, пристально глядя на него: – Алексей Петрович, вы, должно быть, устали с дороги. Простите, я заговорила вас совсем. Продрогли? Вам бы горячего, я мигом прикажу подать.

Она уже метнулась к лестнице, а Бартенев все еще стоял, изумленный ее нежданной заботой и переменой в настроении. Впрочем, через миг он опомнился:

– Софья Андревна, постойте, не нужно, – замялся, но не промолчал, сказав непривычное: – Спасибо.

– Отчего? – она остановилась. – Отчего же не нужно?

– Подадут. Приказал.

– О... – она чуть смутилась. – Я как-то не подумала. Тогда оставлю вас. Бон суар*, сударь.

В ответ Бартенев смог лишь кивнуть, а потом смотреть вослед очаровательной барышне, которая походила на птичку, случайно залетевшую туда, где ей не место. В тот миг и накатило на Алексея чудное, какое он сам для себя объяснил благодарностью, потому и сказал:

– Софья Андревна, вы искали «Русскую волшбу», так она здесь есть.

– А вот и нет, – она круто развернулась на каблучках, от чего ее юбки взметнулись. – Дэммит*! Я так надеялась, что она есть у Василия Иваныча, и опять незадача.

– Разве? – Бартенев задумался, точно зная, что том здесь. – Жаль. Бон суар, сударыня.

– Да-да, бон суар. Очень бон, – Софья кивнула и ушла в свои покои.

Алексей вошел в свою комнату, захлопнул дверь и встал, пытаясь сдержать улыбку. Странным образом тоска ослабила хватку, отступила на миг, давая дышать полной грудью и чувствовать. Бартенев понял, насколько он озяб и устал, а потому подошел к стене и прижал к ней ладони, согреваясь, ощущая пальцами, как горячий воздух бежит по жаровому каналу и ласкает теплом.

– Нет тома? – он отчего-то опять вернулся мыслями к Софье. – Быть того не может.

Бартенев двинулся к полке с книгами, на ходу стягивая с себя камзол. Небрежно кинув одежду на диван, он осмотрел корешки и не нашел того, что искал.

– Родька! – крикнул, зная, что услышит; служка не подвел и вскоре уже открывал дверь покоев Бартенева со всей возможность осторожностью.

– Чего изволите?

– Ступай к Василию Иванычу, спроси у него книжицу «Русская волшба». Вели мыльню прогреть и принести шуйского белого*. И чистого подай.

– Слушаюсь-с. А горячего взвару нести? – несмело спросил Родя.

– После.

Когда мужик ушел, тишайшим образом притворив за собой дверь, Бартенев с тоской посмотрел на постель, но взял себя в руки и пошел к мыльне, зная, что дел еще много, а вместе с ними и разговоров, каких обещал дядька Василий.

Внизу у лестницы столкнулся нос к носу с мужиком, в каком узнал слугу Глинских, его – Бартенев помнил – звали Герасимом.

– Прощения просим, – мужик отошел на шаг, поклонился и замер с почтительной улыбкой, но не обманул Алексея: в глазах Герасима виделась нагловатость вперемешку с осторожностью и разумением.

– Человек Глинских? – Бартенев знал это наверно, однако, ответ его удивил.

– Софьи Андревны Петти, – мужик зыркнул не без гордости.

– Ступай, – кинул Бартенев и пошел к мыльне, думая про себя, что надо бы приглядеть и за Герасимом, и за его хозяйкой. Алексей не то чтобы не верил двоюродным братьям, но догадывался, что Софье Петти по силам вскружить голову любому, кто будет слишком глуп и не заметит ее уловок.

Время спустя, когда отмытый дочиста Алексей расположился в своих покоях на уютном диване, в нему вошел дядька Василий:

– Не ко времени я? – спросил тихо.

– Садись, не стой, – Бартенев подвинулся, давая место Кутузову. – Что у тебя?

– А у тебя? – насупился дядька. – Что в Кинешме? Алексашкин долг отдал? Уговорился со Стрешневым?

– Отдал, – кивнул Алексей. – И Стрешневу пригрозил. Скажи сыну, чтоб учился сам за себя стоять. Не младенец, а все за чужими спинами прячется. Напакостил и в кусты.

– Алёшка, да будет тебе, – Василий Иванович залебезил. – Ну молодой он еще, горячий.

– Я все сказал, а дальше сам думай. Что с земельным наделом? Уговорился купить?

– Сделал. Да какой в нем прок? – Кутузов прислонился к спинке дивана и ослабил кушак.

– Лён, – бросил Алексей и прикрыл глаза. – Кинешемская мануфактура дает хорошее полотно, я ее выкуплю.

– И зачем? – Кутузов зевнул, показавы полное равнодушие к беседе.

– Лучшее полотно во всей Европе. Его без торга и заранее скупают британцы. Тебе деньги нужны?

– Нужны, Алёшка, ой, как нужны, – дядька заерзал. – И чего?

– У тебя земля и люди, так выращивай лён, я куплю, – вздохнул Бартенев. – О цене уговоримся.

– Так...эта...не обидишь? Ты уж давай, не обмани с деньгой.

Бартенев не ответил, а вот дядька продолжил разговор:

– Не зазорно тебе, воину, торговать-то?

– А тебе не зазорно об этом спрашивать?

– Так ведь... – Василий Иванович замялся, видно, вспомнил, за чей счет живет и хлеб жует.

– Зачем здесь Софья Андревна? – Бартенев наконец-то задал вопрос, который интересовал его по-настоящему.

– Гостит, – дядька ответил неохотно. – Ксюшку учит гиштории. Для чего, не знаю, все одно, толку не будет. В одно ухо влетит, а из другого выскочит. Ты вот что скажи, зачем тебе «Русская волшба»? Нынче Родька просил.

– Надо.

– Нету, – дядька снова говорил, будто слов жалел. – Осенью уронил ее в камин в зале. Случаем.

Бартенев задумался, но так и не смог понять, как можно ненароком свалить в топку увесистую книгу.

– Стемнело уж, – дядька зевнул и перекрестил рот по-старинке. – Верка, должно быть, к столу ждет. Пойдем, повечеряем.

– Здесь поем, – отговорился Бартенев: не хотел видеть братьев.

– Полно тебе, что ж бирюком сидеть? – уговаривал Кутузов. – Гостья в доме. Не стыдно?

Алексей тяжко вздохнул и кивнул, но про себя подумал, что ужин в компании непредсказуемой барышни Петти вполне способен превратить тоскливый вечер в веселый балаган.

– Ну так идем, – дядька тяжело поднялся и пошел к двери. – Спускайся.

За столом Алексей сел по правую руку от главы рода и стал дожидаться представления, а оно явилось в образе его двоюродных братьев – Алексашки и Федьки – высоких и краснощеких молодых людей, а вслед за ними и дам, какие шли непривычным строем. Возглавляла шествие Вера, улыбчивая и нарядная, за ней чинно вышагивали Ксюша под руку с барышней Петти.

– Матерь Божья, – Василий Иванович хохотнул. – Опять праздник. Софья Андревна, хвалю. С вашим приездом отрадно стало, глазу приятно. И Вера с Ксюшей зарумянились. Садитесь.

Бартенев слышал, как радостно сопели братья, как довольно кряхтел дядька, и понимал отчего: дамы сияли, улыбались, а такого давно уж не было в мрачном доме Кутузовых. Алексей знал причину: Софья Петти развлекалась, играла в званый вечер и, видно, не впервой.

– Вера, а чего там мужики в снегу копаются? – дядька укусил пирога и говорил с набитым ртом.

– Василь Иваныч, так мы... – замялась вдова.

– Горку делают, – грубоватая Ксения ответила правдиво. – Софья надоумила.

– Какую горку? – дядька обомлел. – Кататься? Чтоб юбки выше головы задирались? Не дозволяю!

Бартенев отложил вилку и стал дожидаться того, зачем пришел: балагана от барышни Петти. А он и не замедлил начаться: Софья аккуратно вытерла губы салфеткой, отложила ее и откинулась на спинку стула. От того ее косынка на груди чуть разошлась и явила взору белую кожу, сравнимую с атласом: гладкую и сияющую.

– Василий Иваныч, ну что вы такое говорите? – проворковала барышня и похлопала ресницами. – Разве можем мы вас опозорить? Мы осторожненько, со всем почтением. Зима же, много ли веселья в такую-то пору? Проснулся – темно, лег – опять мрак. Позвольте, май дарлинг, не откажите в такой малости.

Алексей с трудом сдерживал смех, глядя как умело играет маленькая Петти на дядькином настроении: она улыбалась, вздыхала и сияла невыносимо синими глазами.

– Софья, – дядька довольно крякнул, – ты ж маленькая, тоненькая. А ну как покатишься и переломишься? Что я Глинским скажу?

– Василий Иваныч, да ну перестаньте потешаться надо мной, – Софья прижала руку к груди, которую никто бы не назвал маленькой. – Я уж со всей осторожностью. Вы только дозвольте.

Бартенев оценил старания интриганки, а вслед за тем – и их итог: Кутузов посопел, крякнул и...позволил. Вдобавок велел сделать горку покруче, чтобы барышне Петти стало веселее, а потом долго смеялся, выдумывая зимние потехи для девиц.

Вскоре вечерняя трапеза закончилась: братья ушли первыми, получив дозволение отца, за ними потянулись дамы, а Алексей задержался, потому и услышал странное.

– Ну пусть уж попрыгает напоследок, – прошептал тихо Кутузов и ухмыльнулся.

– Что? – Бартенев обернулся на дядьку, думая, что ослышался.

– Я говорю, пусть попрыгает напоследок. У Глинских-то горок не дозволят, – высказал Василий Иванович и отвернулся, будто пряча взгляд от племянника.

Алексей кивнул, приняв простое объяснение, но где-то внутри него родилось и взросло неверие, а вместе с ним и тревога, какую он не смог бы объяснить ни себе, ни тем, кому бы пришло в голову об этом спросить.

Он подошел к лестнице, собираясь подняться в свои покои, но остановился и крикнул:

– Родька!

– Чего изволите? – слуга уж встал рядом.

– Утром пошли человека к постоялому двору Соболькова. Пусть отправит письмо с оказией до книжной лавки Голиковых в Кинешме.

– Слушаюсь-с, – Родя поклонился. – А письмо-то?

– Зайдешь ко мне, дам.

Через время Алексей запечатал конверт сургучом и отдал Родиону. В нем был спрятан листок с вензелем, на котором он вывел всего шесть слов: «Том «Русской волшбы» в усадьбу Щелыково». И размашистая подпись Алексея Петровича Бартенева, чародея-воина в пятнадцатом колене.

–

Бон суар – bon soir (фр.) – добрый (хороший) вечер

Дэммит – dammit (англ) – черт побери

Шуйского белого – шуйское белое мыло. В городе Шуя делали мыло: цветное с отдушкой, белое – без. Мыло в Петровские времена было дорогим удовольствием.