Текст книги "Голубой ключик (СИ)"

Автор книги: Лариса Шубникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

– Намерзлась я, Софинька, – Вера отложила салфетку. – Задержались уж очень на Мере. Вон и Василь Иваныч обеду не сошел. Да и в мыльню не захотел, устал.

– Так оно лучше, – подала голос Ксения. – При батюшке и не поговоришь, все цыц, да умолкни. Так что там нынче было-то?

– Оу, это было незабываемо! – Софья засмеялась. – Алексей Петрович триумфатором, Александр и Федор – соколами! И мой человек победы стяжал. Вышел первым сам на сам. Напрасно ты, Ксюша, не поехала с нами.

– Чего я там не видала? – хозяйская дочка отмахнулась. – Вставать ни свет, ни заря, чтоб увидать, как мужики деруться? Мне и дома хорошо.

Софья взглянула на Веру, а та безмолвно просила молчать, видно, не хотела споров за столом.

– Твоя воля, – барышня не стала печалить Кутузовскую вдову, и не задела Ксению ни словом, ни взглядом. – Спасибо за обед, Верочка, а тебе, Ксюша, за беседу. Пойду, дела.

– А какие у тебя тут дела? – хозяйская дочь спросила недобро, да еще и бровь изогнула надменно.

– Дела всегда найдутся, если лень от себя гнать, – не сдержалась Софья, зная, что Ксения из породы лежебок. – Ну да каждому свое, не так ли? Увидимся.

– Ну, да, ну, да, – бросила Ксения на прощание и отвернулась.

– Софинька, так я загляну к тебе перед сном, – Вера постаралась смягчить грубость племянницы.

– Буду рада, милая, – Софья встала из-за стола, поцеловала Веру в щечку. – А с письмами помогу, даже не сомневайся.

– Дай тебе Бог, голубушка, – вздохнула вдовая. – Писать-то я не мастерица. Все с кляксами, да с помарками. Неловко, право слово, перед купцами. А просить боле некого. Разве что, Алёшу, так у него и без меня дел немало.

– Сколько ж дел-то у всех, – Ксения рассмеялась недобро. – Прям холопы.

– Ксюша, что ж ты, душа моя... – Вера растерялась, замялась и снова смотрела просительно на Софью, умоляя взглядом, не замечать слов племянницы.

– До вечера, – и снова барышня пожалела вдову, которой – она знала – приходится несладко в доме деверя: жила ни прислугой, ни госпожой, обо всех хлопотала, а взамен получала лишь работу, какую никто боле не хотел делать.

Софья вышла из столовой, прошлась до лестницы, но подниматься в свои покои не стала, а спустилась к людской. Приоткрыла дверь и заглянула одним глазком, надеясь встретить Герасима, а тот и не замедлил появиться:

– Софья Андревна, – сияющий мужик вышел к ней, – спасибо. Видать, за всю жизнь с вами не разочтусь. Заработал нынче немало. Еще один бой на Масленную, и откуплюсь!

– Герасинька, голубчик, как же я рада, – Софья положила руку на плечо мужика. – Чего ж опять благодаришь? Ты все сам.

– Ну уж, – он отмахнулся. – Мне-то сказки не рассказывайте. Кто удачи послал?

– Тише, тише, Герася, – Софья оглянулась, опасаясь, что их подслушают. – Подумаешь, капельку добавила. А тот здоровый мужик, что вышел против тебя, мухлевал!

– Знаю, – кивнул Герасим. – Ногой-то он меня пнул*, зараза такая. Если б не ваша волшба, так я бы кубарем. И прощай ставка.

– Не ушибся? – Софья встревожилась, оглядела приятеля. – Цел?

– Цел, – похвастался мужик. – И в баню уж сбегал, смыл недуга, намыл здравия. А господа-то еще в мыльне. Родька им туда и снеди отнес.

– Намерзлись, – она кивнула рассеянно. – Я и сама чуть...

– Не чуть, – Герасим затревожился, шагнул ближе. – Ступайте к себе, прилягте. Вон уж глазки слипаются. Шутка ли, с рассвета на морозе. Эдак захвораете у меня.

– И ты передохни, Герася.

– Ага, отдышусь. Лешак ваш пожаловал мне серебра. Сказал, в стенке я хорош, заработал.

Софья смутилась: не могла понять доброты Бартенева, но радовалась ей, зная как-то, что уважил Герасима из-за нее.

– Пойду, – сказала тихо и ушла.

В своих покоях Софья уселась на диванчик, обернулась к окну, провожая солнце, какое склонилось над высокими елями, прощалось, оставляя землю темноте. Барышня затосковала, сжалась в комочек, а потом и вовсе задрожала, озябнув в теплой своей комнатке.

– Пересмеялась, – уверенно сказала она сама себе и поднялась взять теплую шаль, сердечный подарок умершей тётки Ирины. Платок богатый, широкий, самого лучшего пуха, и белый, что первый снег. Вот его и накинула на себя барышня Петти, вспомнив добрым словом покойную тетушку.

Долго не просидела, пошла к столу, взялась писать письмо опекуну, да не осилила. Положила руку на столик, уронила на нее голову и задумалась, замечталась. Кружила мыслями возле Бартенева, вспоминала, как хмурился, глядя не нее, но взор его казался ярче пламени, и вот то пугало. После вспомнила свои дурные сны и разговор, о каком просила Щелыковского лешего. Более довериться было некому: Верочка бы испугалась, Кутузовы подняли бы на смех, а Герасим усадил бы в возок и увез в Кострому.

Впрочем, очень скоро Софья, какая по натуре своей не могла долго грустить, встрепенулась и оставила дурные мысли, а после – и свои покои. Хотела пройтись, чтобы не маяться бездельем в ожидании ужина. Далеко не ушла, всего лишь до малой гостиной, какая казалась ей самой уютной комнатой в мрачном доме Кутузовых.

В сумеречной тишине прошлась Софья меж кресел, погладила спинку дивана, а после прислонилась к стене, согревая озябшие пальцы. Потом и вовсе прижалась к ней щекой, впитывая жар, какой поднимался из подвальной печи в господские комнаты.

– Стужа-то какая, – прошептала барышня, глядя в окно, за каким уж наливался алый закат. – Горячего хочется...

– Приказать? – Голос Бартенева застал Софью врасплох: уставшая и продрогшая, она осталась совершенно без сил, а потому знала, что не сможет достойно ответить ни на его колкости, ни на подначки, буде такие начнутся.

– Спасибо, сама я, – ответила тихо и повернулась уйти.

– Постойте, – Бартенев осторожно взял ее за локоть. – Устали? Присядьте, я прикажу сбитня с кардамоном.

– Не утруждайтесь, я... – она не нашлась в ответом, чувствуя усталость.

– Сядьте, – он потянул ее к дивану и усадил. – Не узнаю вас, сударыня. Вы не заболели?

– Нет, совсем нет, – она помотала головой и закуталась в теплую шаль.

– Не знал, что вы можете быть такой, – Алексей устроился рядом с ней, но не близко, а ровно так, как положено приличиями.

Софья уже открыла рот спросить, какой она может быть, но в гостиную вошла Настасья, принялась расставлять свечи на столиках, и вскоре гостиная окуталась теплым светом.

– Не подать ли чего? – спросила служанка.

– Горячего подай, – приказал Бартенев. – Сбитня.

– Слушаюсь, – девица ушла, оставив обоих в уютной тишине гостиной.

– Сударыня, что с вами? – Бартенев смотрел пристально.

– Ну... – Софья вздохнула. – Пересмеялась. Так бывает иной раз.

– Похоже, мне повезло, – он улыбнулся без ехидства, тепло и искренне. – Тихий вечер в вашей компании, это редкая удача.

– Похоже, тихого вечера не случится, сударь, – и Софья улыбнулась. – Особо, если станете меня подначивать. Признайтесь, вы ведь за этим сюда пришли?

Бартенев оглядел ее шаль, задержался взглядом на косе, кончик которой виднелся из-под платка. После вздохнул, прикрыл глаза, а когда снова посмотрел, Софья вздрогнула: на миг ей показалось, что перед ней совсем другой человек. Взгляд Бартенева не поддавался описанию: ярость, пламя и под всем этим – странная, необъяснимая тоска, но и нежность.

– Алексей Петрович, голубчик, что вы? – Софья затревожилась. – Случилось чего? Почему так смотрите?

– А если б случилось, бросились бы помочь? – спросил серьезно, без шутки.

– А что нужно? – она подалась к нему. – Чем помочь? Вы только скажите!

Бартенев встал, прошелся от стены к стене, постоял возле окна, но вскоре вернулся на диван и обернулся к барышне:

– Не тревожьтесь. Ничего не случилось. Так, оторвалось кое-что.

– Что оторвалось? – Софья изумилась да сильно.

– Если б я мог объяснить, – он усмехнулся. – Считайте, что я слегка выжил из ума и приготовился слагать вирши.

– О, мон дьё, – она выдохнула и не удержалась от легкого смешка. – Сударь, как хотите, но не могу представить вас поэтом. Нет, правда, не могу. В драке могу, на палубе корабля тоже могу, но за стихами... Это чересчур.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – он уже смеялся. – К слову, и я не рассчитывал увидеть вас одну в тишине, в темноте и в шали. Софья Андревна, вы сегодня в образе нежной особы? Пожалуй, усталость вам к лицу.

– Опять, – она уже не чувствовала бессилия, скорее, наоборот. – Опять ваши лешачьи шуточки. Уж не знаю, что там у вас оторвалось, но догадываюсь, что разум. Вот зря вы отказались от полынной настойки, глядишь, все бы осталось при вас.

– Впервые согласен с вами, сударыня, – смеялся Бартенев. – Разум меня покинул, но я обожду его возвращения. Надеюсь, разлука будет недолгой.

Софья некоторое время разглядывала лешака, а после не удержалась и захохотала вместе с ним. Вмиг слетели с нее и тоска, и тревога, и дурные мысли, какие прятала она глубоко.

– Ух, – Софья утерла смешливые слезы платочком. – Дай вам Бог, Алексей Петрович. Прогнали печаль.

– Се манифик, сударыня, – смеялся Бартенев. – Так вы обычно говорите?

– Да чего я только не говорю, – Софья пыталась унять смех.

– Не стану спорить, – он серьезно кивнул, но снова засмеялся.

– Так и вы, сударь, разговорились, не уймешь. А были таким чудесным лешим! И хмурились, и молчали, и брови гнули сурово. Что с вами сталось?

– И вы еще спрашиваете? – он нарочито удивлялся. – Вы со мной стались. Это сродни недугу, поветрию, если угодно.

– Не угодно, не угодно! – она хотел сердиться, но не смогла. – Опять вы клевещете на меня. А что я такого сделала? Не виновата, вот нисколечко!

– И снова вынужден согласиться. Стихия не виновата в том, что разрушительна, – Бартенев умолк, после взглянул на дверь, какая тихо отворилась: вошла Настасья и поставила на столик две чашки горячего сбитня.

– Не подать ли сладкого? – тихо спросила девушка, вцепившись в поднос.

– Ступай, – он отпустил ее. – Спасибо.

– Алексей Петрович, – начала Софья, дождавшись ухода прислуги, – я говорить с вами хотела, да вот не знаю, как начать.

– Софья Андревна, просто начните. Обещаю выслушать все, что решите мне сказать, – Бартенев стал серьезен.

– Вы сейчас подумаете, что и я лишилась разума, – Софья уже жалела, что затеяла с ним беседу о своих снах.

– Опять боитесь? Кого? – он страшно нахмурился.

– Вот прямо сейчас я боюсь вас. Экий грозный.

– Вы можете быть серьезны?

– Могу, – она кивнула, помолчала немного и высказала: – Алексей Петрович, что за волшба у Кутузовых?

– Вот вы о чем... – он взял чашку сделал глоток. – О волшбе Кутузовых я рассказывать не стану. Не обессудьте.

– Я вижу... – Софья не успела договорить: дверь распахнулась и на пороге показался Родька.

– Лексей Петрович! Депеша! Верховой привез! Сказал, дело спешное! – мужик подал письмо с печатью Совета чародеев.

Бартенев взял послание, сломал сургуч и принялся читать. Софья же следила за ним с любопытством, замечая и суровую складку меж бровей, и то, как становится серьезным и вдумчивым его взгляд.

– Вели седлать Яшку, – коротко бросил Щелыковский леший. – Немедля.

– Слушаюсь! – Родьку как ветром сдуло.

– Софья Андревна, придется покинуть вас. Дело, и впрямь, спешное. Меня не будет три дня, еду в Кострому. Прошу вас ничего не бояться. Волшба у Кутузовых непростая, но вас она никак не касается. Держитесь рядом с Верой, она сможет успокоить и защитить. Не удивляйтесь, она из рода Которковых, а они кое-что в этом смыслят. Дар ее невелик, но и его достанет, чтобы ваша тревога ушла.

– Хорошо, – Софья вздохнула легче и обнадежилась. – Если вы просите верить ей, я так и сделаю.

– Надо же... – он смотрел пристально, глаза его блестели, взгляд обжигал. – Мои слова не пустой звук для вас? Отрадно.

– Весть дурная? – Софья указала на депешу.

– Пока не знаю, – он нахмурился. – Дождитесь меня.

– Дождусь, – она кивнула. – Добрый путь.

– Не прощаюсь, – Бартенев пошел было к двери, но на пороге обернулся: – Ничего не бойтесь. И...

– Что? – она подалась к нему.

– И почаще носите этот платок. К лицу, – сказал и ушел.

–

Ногой пнул – в кулачных боях категорически запрещалось бить ногами.

Глава 12

– Алексей, да погоди ты! – полнотелый чародей бежал за Бартеневым. – Ух, проворный, не догнать. Вот она молодость, не то что старые телеса. Да погоди, уймись. Давай поговорим.

– Юрий Вадимыч, какие ж еще разговоры? На Совете все обговорили, – ответил Алексей и распахнул дверь своего костромского дома. – Зайдешь?

– Зайду! – поживший чародей вошел в переднюю, скинул тяжелую шубу на руки Семёна, какой молча принял одежду и тихо ретировался.

– Будь гостем, – Бартенев указал на гостиную.

– Алексей...Алёша, ведь знаю тебя с младых ногтей, вижу, как бьешся на Совете с дуралеями, как жилы тянешь и сердце себе рвешь. Ну что поделать, если ничего не хотят слушать? Однако ты молодцом! Вон и московская губерния к тебе примкнула, и смоленская одумались. Казанская почти с нами, чуть надавить. Киевская всегда против была, иного не ждал. Но ты вспомни, что было год тому, вспомни! Как ты примчался с поля боя и упирался с ними! Ведь и половина Совета к тебе не прислушалась. А ныне что? А? Лёд тронулся, уж поверь мне, старому сычу.

– Юрий Вадимыч, присядь, – Бартенев угрюмо отвернулся к окну, не желая смотреть в глаза Кадникова: пылал злобой, досадовал на закостенелость умов, какие стали ленивы и отвергали все новое и непривычное.

– Присяду, пожалуй, – чародей тяжко опустился на диван, протянул ноги и утер вспотевший лоб. – Все силы выпил Совет этот треклятый. Вот же угораздило меня попасть в «Стужу». И ведь не избежать, не уйти от нее. Пережить только, да как? Ты верно говоришь, надо готовиться, надо дать отпор Карачуну*. Но и ты пойми, мороз грянет, погибнет все. Все, Алёша! Урожая не будет, стада издохнут, дичи неоткуда будет взяться. Люди вымрут! Мне ли не знать!

– Твоя правда, – кивнул Бартенев и присел напротив Кадникова. – Ты об этом знаешь лучше других. Волшба заставляет. Да, стада твои уполовинятся, но и сила Карачуна сойдет на нет, если не отдать ему жертвы. Не дадим, иным разом просить не станет, а потом обессилеет. Позабудут его, и вся мощь иссякнет.

– Верно. Но сколь смертей будет. Об этом ты подумал? Людишки перемрут от холода и голода! Не жаль тебе?

– Не перемрут! – Бартенев сорвался с места. – Запасаться надо! Жадность унимать! Мяса, зерна отдавать! Яковлевы сидят на своих амбарах, не хотят делиться!

– Алёшка, а об чародеях подумал? – увещевал Кадников. – Ведь и наши силы подломятся.

– Восполнятся. И ты это тоже знаешь. Первые два года будет тяжко, но потом станем сильнее. Ты вот что мне скажи, дядька, бывало, чтоб кто-то встретился лицом к лицу с Карачуном?

– Если и бывало, нам об том не узнать. Не выжили. Померзли.

– Я ведь спрашивал тебя, так ты все глаза отводил. Знаешь что-то? Почему не расскажешь? – Бартенев пытал пожилого колдуна.

– Отлезь, Лёшка, – дернул плечом Кадников. – На то я и третья глава Совета, чтоб помалкивать.

– Юрий Вадимыч, ты меня знаешь. Я болтуном не был никогда. Все, что скажешь, останется между нами.

– И не проси, – поживший чародей нахмурился.

– И как прикажешь выстоять против Совета? А? Вслепую биться? Про «Стужу» все знают, а вот про жертву – нет. Лишь то, что в «Русской волшбе» указано. А ты знаешь, ты все знаешь, – Бартенев надавил голосом. – Не веришь мне? Ну так ступай с Богом. Уж сам как-нибудь.

– Хорохоришься? – хмыкнул Кадников. – Сопляк. Весь в батьку своего. Упёртый. Ладно, обскажу. Но никому!

– Слово даю!

– Двести лет тому в Щелыкове отдавали жертву, так видали, что возле Голубого ключика отирался боярич Стрешнев. После к дому Кутузовых вышел обмороженный и издох у них на пороге. Да и батька твой... – Кадников осекся и умолк.

– Что? Что батька? Да говори ты! – Бартенев с трудом удержался, чтоб не схватить чародея за грудки.

– Что-что! То! – взъелся Юрий Вадимович. – Зазнобу его в жертву отдали. Он было побежал на выручку, да неудачно. Поскользнулся и ногу сломал. Насилу отыскали его в сугробах.

– Зазнобу? – Алексей опешил и присел. – Какую зазнобу?

– Вот с того и не рассказывал тебе, – вздохнул поживший. – Елена Рачинская. Ей восемнадцать стукнуло, так ее выбрали для Карачуна, та согласилась, пожалела людей. Добрая была и красавица, каких поискать. Твой отец и ополоумел. А уж когда забрал ее к себе Голубой ключик, так и вовсе угрюмым стал. Женился-то он уж потом сильно пожившим. Мамка твоя из вдов была, но мягкосердечная, хорошая, в летах. Потому и тебя народили поздно.

– Не знал... – выдохнул Бартенев. – Елена? Ты сказал – Елена?

Вмиг Алексей вспомнил странный свой сон и наказ отца звать Елену. Теперь сие понял, но изумился: приснилось то, чего он знать не мог никак. Вздрогнул, предчувствуя дурное, в каком ему самому отводилась непонятная роль. Промолчал, жадно слушая Кадникова:

– А то, что отец твой ногу переломил, так это все Елена. У женщин Рачинских по крови передается волшба дарить удачу и отнимать ее. Видно, знала девка, что Петька за ней бросится, вот и лишила везения, чтоб жизнь ему сберечь. Да ты не о прошлом думай, а о себе.

– А что я?

– Тебе вести жертву к Голубому ключику. Из Щелыковских обитальцев ты теперь самый сильный чародей. Тебя Карачун выберет палачом. Вот чего бойся, Алёшка.

Бартенев покрылся холодным потом, вздрогнул, оттого мысли его забились, заметались, складываясь в жуткое.

– Как выбирают жертву? – спросил осипшим голосом.

– Как-как! Каком кверху! – озлился Кадников. – Пестуют с младенчества. Учат мороза не бояться, зверя не остерегаться, а более всего – отрекаться от себя и думать лишь о людском благе. Жертва-то добровольно должна пойти на смерть. Берут под опеку девочек, какие подходят. Глаза синие, волосы светлые, и чтоб тоненькие и пригожие. Да не всякий еще в опекуны годится. Лучше всех пестуют Скрябины, Татурины и Глинские. У всех волшба плодородия, Карачун больнее всего по ним бьет. Вот и стараются. Девочек держат наособицу, говорить с чародеями особо не дают, чтоб те лишнего не сболтнули, не напугали до времени. Да и в люди не выводят. Красивые же, а ну как найдется охотник, да сманит? А в жертву только невинных.

– Глинские? – Бартенев почувствовал, как земля уходит из-под ног. – Глинские?!

– Да ты дурной что ль? Оглох? – поживший чародей ругался. – Глинские! У них на воспитании Софья Петти. Она кровь от крови Рачинских, а Елена ее двоюродная бабка. У Татуриных на опеке Александра Урусова, но говорят, здоровьем хезнула, не доживет. Стало быть, отдадут Петти.

– Софью Петти? – переспросил Бартенев, не желая верить своим ушам.

– Сдурел совсем, – покачал головой Кадников. – Алёшка, ты на Совете оглох? Петти, говорю!

– Погоди, Юрий Вадимыч, – Бартенев выставил вперед ладонь. – Софья будет жертвой, а я – палачом?

– Ну... – поживший развел руками. – Да погоди ты беситься-то. Год еще впереди. Авось, до того времени перепрем на Совете. И помалкивай про Софью! Я тебе доверился, а сие большая тайна. Языком не мели направо и налево.

Бартенев вскочил, замер посреди гостиной. Он чувствовал, что должен бежать, должен немедля что-то делать, но остался стоять на месте. Алексей попытался справиться с болью, какая обожгла, постарался не завыть от безнадежности, зная, что никакие заполошные метания не помогут ему выручить Софью. На кону стояла ее жизнь, и он не мог позволить себе ошибки. И между всем этим сильно терзало понимание, что вскоре ему придется делать страшный выбор: рассказать Софье об ее участи или промолчать, чтобы не превращать последний год ее жизни в пытку и страшную муку ожидания смерти.

– Алёшка, ты чего? – Кадников с трудом поднялся с дивана. – Захворал?

– Нет, Юрий Вадимыч, – ответил Бартенев, да голоса своего не узнал.

– Видно, устал. Ну так отдохни. Пойду я, – чародей пошел к двери. – Не теряйся, пиши мне и сам приезжай. Может, за год что и произойдет. Рано еще сдаваться.

– Прощай, дядька, – Алексей поклонился и снова замер: не смог заставить себя проводить гостя. Говорить не хотел, думать не мог, унять бухающее сердце не получалось.

Бартенев пометался по гостиной, остановился возле окна и прислонился лбом к холодному стеклу. Он ждал облегчения, хотел остудиться, но прогадал: вспомнил о Софье, о вечно распахнутом ее кунтушеке, какого она не застегивала на морозе, о ее синих глазах и особенной улыбке, которая заставляла его сердце биться сильнее. Алексей переживал один из самых ужасных дней своей жизни, в которой случалось много страшного: потери, война, кровь, смерти. Но еще никогда он не чувствовал так остро своей беспомощности и отчаянной влюбленности, которая опалила его, а теперь запылала с дикой и неуемной силой. Ужас предстоящей потери Софьи сделал чувства ярче, а горе – страшнее.

– Ладно, – Бартенев собрался с силами. – Ладно, посмотрим еще кто кого. Софью не отдам. Утрутся, перетопчутся. Есть еще время, есть.

В тот миг дверь гостиной распахнулась, и внесло Семёна:

– Лексей Петрович, тут к вам... – он не договорил.

– Сгинь! – высокий мужчина отодвинул верного слугу. – Алёшка, началось!

– Никита? – Бартенев шагнул к приятелю. – Каким ветром ко мне?

– Плохим, Лёш, плохим. Шторм, вал девятый, – Никита скинул шубу на пол. – Стужа пришла. Ждали другим годом, а опередила. Мой камень-перстовик в Кинешме посинел. Теперь уж скоро...

– Куломзин, ты что несешь? – Бартенев нахмурился страшно.

– Беду несу. Уж прости, друже, – Никита обернулся к Семёну: – Горячего подай. Продрог в пути.

– Стужа... – Бартенев очень хотел закричать, разрушить дом, Кострому, но опомнился. – Никита, гостем оставайся. Мне ехать надо.

– Куда ты? – опешил Куломзин.

– Тороплюсь, – Бартенев выскочил в переднюю и крикнул: – Седлать! Шубу мне! Немедля!

– Куда ж вы в такую пору? Вечереет! Пурга! – Семён крутился возле хозяина.

– Быстро, – Алексей повел бровью и вскоре уже был в седле, глядя на Никиту, какой выскочил на крыльцо.

– Лёха, поехать с тобой? Вижу, дело у тебя горячее, – друг сделал шаг со ступеней.

– Потом, Никита, все потом, – ответил и стеганул Яшку, какой взвился и вынес за ворота.

На людной улице услыхал Бартенев окрик:

– Алексей Петрович! Погодите! – навстречу бежал человечек, в котором он признал помощника нотариуса Фокина.

– После! – Алексей отмахнулся

– Это срочно! Очень важное дело! – кричал человечек, догоняя. – Постойте!

Не догнал, поскользнулся и рухнул в снег, после еще долго шарил рукой, отыскивая письмо коричневой бумаги с сургучной печатью. Нашел, отряхнул и спрятал за пазуху.

Бартенев лишь мельком увидел сие, подхлестнул Яшку и помчался вон из Костромы к дороге, какая вела на Щелыково. Не щадил ни себя, ни коня, и в позднем вечеру, когда пурга разыгралась не на шутку, прибыл к постоялому двору Соболькова. Ехать дальше не смог: вьюжило так, что ни зги не видно.

Ночевал сидя на лавке, сжимая кулаки, стиснув зубы от злости, какая была порождением бессилия. Бартенев готовился к решительному бою, в котором его противниками стали Кутузовы. Он не думал о Карачуне, зная, что тот непременно случится, а потому не тратил сил, чтобы размышлять о неизбежном.

– Софья, только не ходи к Голубому ключику, только не ходи, – Бартенев шептал, напоминая самому себе безумца. – Не бойся, я сделаю все, что смогу. Даю слово. Ты никогда не останешься одна. Что бы не случилось, я буду рядом. Дождись меня. Не ходи к ключику!

Алексей задремал лишь под утро, но подскочил, услыхав крик во дворе. Позвал прислугу, велел седлать, а уж по пути в Щелыково задумался:

– Почему годом раньше? Отчего отец приходил во снах, будто знал, что быть мне палачом? – Бартенев гнал коня. – Ладно, чего гадать теперь. Кутузовы мне все расскажут. А упрутся, так раскатаю дом по бревнышку.

–

Карачун (также известен как Корочун) – персонаж славянской мифологии, олицетворяющий мороз, холод и смерть.