Текст книги "Моя фиктивная жена (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

– Чем обязан, господин Франк? – сухо осведомился Анарен. – Мы спешим к врачу.

Улыбка Франка сделалась тоньше.

– Не спешите. У вашей жены отменное здоровье, в положенный срок она без проблем родит дитя, – произнес он, и я ощутила, как в животе снова заворочался ком тошноты. Почему-то мне сделалось жутко. – Нам нужно поговорить.

Анарен кивнул. Его ноздри едва заметно дрогнули.

– Замечательно, – одобрил Франк. – Уберите, пожалуйста, руки с артефакта в вашем кармане, я не собираюсь нападать.

Анарен снова кивнул. Вынул руки из карманов, демонстративно скрестил на груди. Жуть, которая проснулась во мне, с каждым мгновением становилась все сильнее.

– Что вы знаете о хальнской сыпи? – спросил Франк. Я не поняла, к чему он ведет, и к моему страху добавилась растерянность.

– Болезнь, – ответила я, и Франк утвердительно качнул головой, словно я была ученицей у доски, а он учителем. – Для девочек проходит бесследно, а вот мальчикам лучше ее не подхватывать, она вызывает бесплодие.

– К чему этот вопрос? – ледяным тоном осведомился Анарен. Улыбка Франка сделалась мягче.

– Его высочество Дисс Герберт болен, – сообщил он. – Хальнская сыпь, в том нет никаких сомнений. Понимаете, что это означает?

Я не понимала – зато Анарен вдруг улыбнулся так, словно выиграл крупную сумму и пока должен был скрывать выигрыш.

– У принца нет детей. Бесплодный наследник престола это мертвая ветвь, которую отсекут, – негромко произнес он. – Указ его величества Барна Милосердного, верно? Старый, но действующий.

Франк прикрыл глаза.

– Верно. Когда его высочество выздоровеет, то отправится на южные минеральные воды. Хальнская сыпь сильно подтачивает организм, как вы понимаете. Там он и останется навсегда. Хороший климат, дворец, слуги – что еще нужно после полного краха всех надежд? Вы это очень изящно организовали. Просто снимаю шляпу и признаю вас лучшим артефактором королевства.

Анарен вопросительно поднял бровь.

– О чем вы? Я тут не при чем.

Я сжала его руку. Ощущение падения в пропасть было знобяще реальным – я даже по сторонам посмотрела, чтобы убедиться в том, что к нам не бегут помощники Франка, чтобы нас арестовать.

– С сыпью да, не при чем, – согласился Франк. – Сыпь его высочеству вручили личные доктора его величества, когда правда открылась, – он негромко рассмеялся и продолжал: – Говорят, это стало потрясением для всех: принц увидел капли лунного серебра и принялся выбалтывать свои секреты. Когда его попытались остановить, он бросил в короля боевой артефакт – по счастью, ваш божественный щит сработал, как нужно.

Анарен вздохнул. Дотронулся до лица, опустил руку.

– Его величество, конечно, был шокирован, как и все придворные, – продолжал Франк. – Конечно, объявили, что принц бредит, что у него лихорадка, и он никого не узнает. Почти сразу же подключились специалисты особой службы. Положили на стол государя все, что собрал ваш приятель Вернье.

Мимо прошла гуляющая парочка, посмотрела на нас заинтересованными взглядами. Наверно, решили, что мы обсуждаем вопросы артефакторики – что еще могут осуждать благородные господа? А я держала Анарена за руку и боялась, что рухну на дорогу от волнения.

– И что же, отец простил сына? – поинтересовался Анарен. Напряжение первых мгновений встречи покидало его – я чувствовала, что он расслабляется, и улыбка, которая плясала в уголках его губ, уже не была нервной.

– Конечно. Отцы и сыновья это очень сложная материя, ну да вы и сами понимаете. Убедились на своем опыте, так сказать. Принца, разумеется, не казнили, ни в чем не обвинили, но после болезни он покинет столицу навсегда. Преемник уже назначен, это Виллин Брандт, кузен его величества. У него есть и дети, и внуки, так что эта ветвь династии в полном порядке.

Анарен вздохнул. Посмотрел на меня, и я увидела, что он потрясен до глубины души. У нас получилась наша авантюра, мы теперь… свободны? Мы будем жить в Хаттавертте просто потому что сами этого хотим, а не от того, что Анарена законопатили сюда за то, чего он не делал?

– А мы? – спросил Анарен. – Что будет с нами?

Франк понимающе улыбнулся.

– Вы совершенно свободны, указ об этом подписан сегодня утром. Его величество также назначает вас официальным артефактором Северного удела и Хаттавертте.

Я понимающе усмехнулась. Если ты слишком много знаешь о делах королей, то эти короли всегда будут держать тебя в медвежьем углу. Вот и пусть. Мы превратим этот угол в наш маленький рай всем королям на зависть.

Анарен свободен. Я свободна. Когда я повторяла про себя эти простые слова, то мне хотелось кричать во все горло.

– Благодарю его величество за оказанную честь, – церемонно ответил Анарен и сдержанно поклонился. Теперь Франк видел, что перед ним не ссыльный артефактор, которого такие, как он, могут наградить пинком и не получить за это никакого наказания. Теперь это был Анарен Эленандар, не каторжная дрянь, а лучший артефактор королевства.

Я гордилась им в эту минуту. Господи, меня просто разрывало на части от гордости! Мы победили. Мы справились.

– А Максим Вернье? – спросила я. – Что будет с ним?

Франк посмотрел на меня так, словно только сейчас понял, что я стою рядом с ним и Анареном.

– Его величество понимает, что без господина Вернье разоблачение принца не состоялось бы. Он продолжит работу по специальности, под моим началом, разумеется. Там, где есть такая ценность, как жила лунного серебра, всегда будут те, кто захочет погреть об нее руки. Мы этого не допустим.

Анарен понимающе кивнул.

– Что-то еще, господин Франк? Мы спешим к врачу.

Франк ничего не ответил, лишь сделал шаг в сторону, давая нам пройти. Мы с Анареном быстрым шагом двинулись прочь – не оглядываться, не смотреть назад, идти вперед уже свободными людьми…

– У нас получилось, – прошептала я. – Не верится.

– Получилось, – откликнулся Анарен. – Поверь.

И рассмеялся – звонко, счастливо, искренне. По-настоящему.

Глава 17

Вместо эпилога

Анарен

– Это не девочка, а просто какой-то ураган. Дикая дивизия. И у таких достойных родителей, украшения нашего города, такая дочь… Вот скажи, Гертруда, неужели тебе не стыдно?

Гертруда Анаренсдоттир Эленандар стояла перед классной доской, опустив голову, но я видел, что моя младшая дочь лишь изображает смирение потому, что госпожа Эмма Браунберг, ее учительница, хочет видеть именно смирение.

– Я много лет знаю твоего отца, – продолжала госпожа Эмма. – Это ведь он пригласил мою семью в Хаттавертте! Это ведь благодаря ему тут не северное болото, а замечательный, прогрессивный город! И мне сейчас стыдно, да, милочка моя, мне сейчас очень стыдно перед ним из-за твоего недопустимого поведения.

Рыжая голова Гертруды опустилась еще ниже. Я почти прочитал ее мысли: “Ну и подкузьмил ты мне, папка, зачем вообще надо было сюда звать эту вреднущую тетку!”

Я позвал Браунбергов в Хаттавертте через год после того, как вместо старой школы, которая почти разваливалась от ветра и дождей, выстроили новое, светлое и красивое здание, и Гари Матти Яккинен, который по-прежнему был директором, объявил набор учителей. Я вспомнил, что госпожа Эмма когда-то давным-давно училась на педагогических курсах и написал ей письмо, не надеясь, в общем-то, на ответ. А она ответила, и вся ее семья с удовольствием приняла мое приглашение.

В Хаттавертте были деньги. Жила лунного серебра разрасталась, притягивая к себе капли удивительного металла из невообразимых глубин, и вместе с ней разрастался и город. Теперь, через десять лет после того, как нас с Хельгой сослали в Северный удел, это место было не узнать.

– И твой отец никогда, никогда не дрался! – продолжала госпожа Эмма. – Твой старший брат никогда не дерется. Твои кузены и кузины – просто образец идеального поведения и учебы. А ты? Кем ты станешь, диким воином?

У госпожи Эммы действительно был талант распекать нерадивых учеников. Я терпел – это мой отцовский долг в таких обстоятельствах, стоять, поддакивать и терпеть, тем более, наставница моей дочери была совершенно права.

– Я буду, как мама! – решительно ответила Гертруда. – Я тоже буду писать книги.

Госпожа Эмма даже хлопнула ладонью по колену.

– Так кто же тебе запрещает, дорогая моя! Пиши! Твори! Украшай своим творчеством все королевство! Но зачем ты украшаешь синяками лица мальчишек?

Гертруда подняла голову, сверкнула глазами точно так же, как Хельга, и ответила:

– А пусть не лезут ко мне! Что они меня тумбочкой дразнят?

Гертруда пошла в мать: невысокая, крепкая, огненно-рыжая, она была настоящей гномкой и, любя книги и придумывая истории, не отказывала себе в удовольствии съесть пару пирогов и закусить еще парой пирогов, читая очередной роман о приключениях. Дед и бабушка налюбоваться на нее не могли.

– Я уже беседовала с мальчиками, – вздохнула госпожа Эмма. – Я согласна, что обзываться нельзя, но они-то тебя просто обозвали. А ты что? Поколотила их и сбросила с лестницы!

– И еще поколочу! – заверила ее Гертруда, и госпожа Эмма с горестным стоном закрыла лицо ладонью.

– Нет, ну это не девочка, это просто караул, – сказала она. – Анарен, дорогой мой, видит Бог, я сделала все, что могла. Поговори с ней, скажи, что нельзя пускать в ход кулаки.

– Поговорю, – заверил я, всеми силами желая лишь убежать из кабинета. – Обязательно, госпожа Эмма.

– И ведь какой старший брат! – вздохнула она. – Просто чудо, исключительный талант, и никаких драк, никогда. Гертруда, вот что тебе мешает брать пример с Эдариля?

Гертруда не ответила. Все учителя и все соседи ставили брата ей в пример, и поначалу я боялся, что дети начнут воевать и враждовать. Но брат обожал Гертруду, он, кажется, обрадовался сильнее нас с Хельгой, когда она родилась, и никакие сравнения их не рассорили. Эдариль был первым, кому Гертруда читала свои рассказы о привидениях, он всегда играл для нее на скрипке те мелодии, о которых она просила, и вдвоем они частенько убегали в леса – собирали грибы и ягоды, выискивали и рассматривали гнезда птиц и строили шалаши.

– Не опоздаем ли мы на концерт, кстати? – спросил я. Госпожа Эмма бросила взгляд на часы и ответила:

– Нет, у нас еще двадцать минут.

Мы с Гертрудой вышли из класса и пошли по пустому школьному коридору к лестнице. Снизу доносился шум, словно на первом этаже вдруг разлилось огромное море – там собирались дети и родители на концерт классической музыки. Да, в школе Хаттавертте было музыкальное отделение, а еще большая библиотека, научная лаборатория и астрономический класс – субсидии короля, которые я получал в качестве окружного артефактора, пошли не мне в карман, а на хорошее дело.

Когда мой счет пополнился в первый раз, то я решил было, что здесь какая-то ошибка. Максим Вернье, который теперь работал младшим банковским сотрудником при докторе Франке, усмехнулся и заметил:

– Его величество щедр. Оставил нас с тобой в глуши, но смягчил это большими деньгами.

Я лишь усмехнулся.

– Пап, ты задумался, – хмурый голос Гертруды вырвал меня из воспоминаний и размышлений. Мы подошли к лестнице, и я сказал:

– А ты тоже их дразни. Ты же писательница, ты можешь придумать такие дразнилки, что им небо с овчинку покажется!

Гертруда улыбнулась – я был на ее стороне, и она об этом знала. Улыбнувшись в ответ, я подхватил дочку, посадил ее на шею и принялся осторожно спускаться по ступеням. Гертруда восторженно взвизгнула, схватив меня за косы на затылке и, рассмеявшись, воскликнула:

– Пап, ты только не урони меня!

– Не уроню, – заверил я. – Никогда-никогда!

* * *

Хельга

– Дорогие друзья, уважаемые учителя, ученики и гости, мы рады приветствовать вас на большом весеннем концерте!

Школьный зал по размерам не уступал какому-нибудь театральному в большом городе. Все окна были открыты нараспашку, за окнами расцветала северная весна, солнечная и хрупкая, и мир был огромным и принадлежал только нам.

Часть зала справа была черно-рыжей: там сидела моя родня. Матушка, отец, сестры, племянники и племянницы – нас было много и, судя по тому, что Магда налегала на маринованные огурцы своей золовки Кейси, которая девять лет назад вышла замуж за Мартина, в моей семье намечалось очередное пополнение.

Вот и хорошо.

– И наш концерт откроют дети семьи Вегзир с традиционным гномьим танцем “Веточка”!

На сцену пестрыми горошинками высыпали малыши, которые минувшей осенью пошли в первый класс – закружились, притопывая ногами и хлопая в ладоши. Вскоре зал дружно поддерживал их аплодисментами, а мама склонилась ко мне и негромко спросила:

– Завтра они тоже станцуют?

Я кивнула. Завтра в книжном магазине Хаттавертте будет презентация моей новой книги: “Герберт и Марони” уже прислали большие картонные коробки с изящными томами с красном переплете и, судя по тому, что сообщил продавец, очередная история принцессы Эрны разойдется по предзаказу, и надо будет закупить еще.

Иногда я поверить не могла, что добилась того, о чем мечтала с самого раннего детства. Первую отпечатанную книгу издательство прислало мне как раз в тот день, когда родился Эдариль, и в тот момент я сказала себе: вот двое моих детей у меня в руках. А потом были новые книги, и несколько столичных презентаций, и яркое стремление писать все новые и новые истории.

– А где Анарен? – спросил отец. – Все распекает Гертруду с наставницей на пару?

Дедушка обожал Гертруду – он никак и никогда не показывал виду, но я чувствовала, что она его любимая внучка. Он нянчил всех своих внуков и внучек, он дарил им замечательные подарки и с гордым видом водил за руку в школу, говоря, что это самая главная радость, доступная деду. Но когда он был с Гертрудой или говорил о ней, то в его глазах появлялось какое-то очень теплое, трепетное чувство.

– Сейчас придут, – ответила я. – Он никогда не пропустит выступление Эдариля.

Самые лучшие и дорогие скрипки. Стажировки у столичных музыкантов. Уже оплаченная учеба в королевской музыкальной академии. Все это появилось у Эдариля сразу же, как только его дедушка и бабушка по отцовской линии узнали о том, что их внук проявляет таланты в музыке. Родители Анарена не приезжали в Хаттавертте, хотя мы и приглашали их в гости, но вели с Эдарилем переписку. Однажды сын показал мне одно из посланий, и я поняла, что им очень дорожат – и выражают свои чувства делами.

Когда я думала о том, как сложилась моя жизнь, то мне иногда казалось, что все это случилось не со мной. Но мы с Анареном выстроили свой северный дом, у нас была семья и дети, и все – неласковая, но такая красивая земля, смех и улыбки детей, новые книги и артефакты – принадлежало нам, и мы были этого достойны. Мы это заслужили и не хотели терять.

Когда объявили выход Эдариля, Анарен и Гертруда быстрым бесшумным шагом вбежали в зал – прошли на свободные места, сели, и мой отец тихонько поинтересовался:

– Ну что, крепко там тебе досталось?

Гертруда вздохнула и ответила:

– Бывало и крепче. Дедушка, а можно, я буду их дразнить носатыми червяками?

Любящий дед рассмеялся.

– Где ж ты видела носатых червяков? Дразни горбатыми выползками! А то ишь, чего удумали, мою внучку обзывать!

Мать красноречиво показала ему кулак. Дескать, девчонка и так боевая, а ты ее еще подучиваешь! Из корзинки, которую мать всегда носила с собой, тотчас же появился большой пирог с курицей и луком, завернутый в салфетку, любящая бабушка протянула его внучке и сказала:

– Закуси, моя хорошая, а то устала там. Не дай Бог, похудеешь!

Чтобы похудеть, Гертруде пришлось бы приложить колоссальные усилия. В отличие от меня, она росла настоящей гномьей девочкой, которая радовала родных крепким здоровьем и хорошим аппетитом. Гертруда махом проглотила пирог и сообщила:

– Ну вот, теперь и дышится легче!

Бабушка и дедушка смотрели на нее с нескрываемым умилением.

– А сейчас перед вами выступит Эдариль Эленандар, вальс “Радость весны”.

Анарен мягко сжал мою руку. Этот вальс Эдариль написал сам – помню, как слушала его в годовщину нашей с Анареном свадьбы, а по щекам струились слезы, словно моя душа летела куда-то в невообразимую высь вместе с воздушной мелодией, которая утверждала одну простую истину: если ты умеешь любить, если ты дорожишь теми, кого любишь, то в твоем сердце всегда будет весна.

Эдариль вышел на сцену, поклонился зрителям и вскинул скрипку к плечу. Я в очередной раз подумала, что он родился просто копией отца. Но в длинных эльфийских волосах сверкало гномье золото, и алый шнурок был завязан на правом запястье так, как носят гномы – мои родители особенно это ценили.

Смычок поплыл по струнам.

В окнах была весна, а в глазах – тепло и нежность.

И я знала, что обязательно об этом напишу.