Текст книги "Моя фиктивная жена (СИ)"

Автор книги: Лариса Петровичева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– Не понимаю, зачем надо было так убиваться, – Хельга нахмурилась, не скрывая своего раздражения. – Нельзя разве сделать половину утром и половину вечером?

– Можно, – улыбнулся я. – Но на послеобеденное время у меня другие планы. И очень важно то, что уставший артефактор не сможет прогнать привидение – а я хочу с ним посекретничать.

Кейси, Исмо и Хельга уставились на меня с одинаковым забавным выражением.

– С ума сошел? – спросила Хельга и поежилась. – Как вспомню его, так в глазах темнеет!

– Утром я побеседовал с господином Яккиненом, здешним учителем, – объяснил я. – Нашего призрака зовут Вильмо, он был убит и явно хочет о чем-то сказать. Имя его убийцы всем известно, значит, дело тут в другом. И я хочу узнать, в чем именно. А еще старый Вильмо был скрягой, копил деньги, и возможно, где-то в стенах дома спрятан его клад. Думаю, золото нам не помешает.

Услышав о золоте, Кейси и Исмо оживились: теперь они были не приставленными к нам соглядатаями, а просто парнем и девушкой, которые обожают страшные истории, приключения и клады.

– Еще господин Яккинен говорил, что в Хемиговы вечера привидения способны открывать правду, – продолжал я, понимая, что о золоте можно умолчать – но об этом Кейси и Исмо точно доложат. – Хочу спросить у старика, кто именно покушался на его величество.

За столом воцарилась густая торжественная тишина, и я добавил:

– Я невиновен. Меня подставили и выбросили сюда, чтобы я точно не смог ничего сделать, когда покушение повторят – а его обязательно повторят. Так что если старый Вильмо скажет что-то толковое – буду ему признателен.

Некоторое время все молчали, потом Кейси опустила ложку в суп и серьезно сказала:

– Это правда. Моя бабка однажды спрашивала в Хемиговы вечера, кто увел нашу корову со двора. Так ей дух и сказал: думай на рябую. А рябая у нас была только Анна Кеберайссе, ну у нее корову и нашли.

– Корова это ладно, это местное дело, – подал голос Исмо. – А король он вон где, откуда старый Вильмо может про него знать?

– А если он нападет? – спросила Хельга, и я услышал в ее словах далекую дрожь, которую она старательно пыталась скрыть. Моя жена искренне волновалась за меня – словами не передать, как я был ей благодарен за это.

– А мы в него солью бахнем! – оживился Исмо. – Я точно знаю: соль, которую освятили в Иванову ночь, отгоняет привидений. Так что пусть только полезет! Я соли у бати возьму, он даст.

– Не забудь сначала доставить артефакты, – напомнил я. – Уже потом соль.

Больше до конца обеда мы не говорили ни о чем особенном – так, застольная беседа о погоде. После того, как мы поднялись из-за стола, я взял Хельгу за руку и сказал:

– Пойдем в сад, покажу тебе кое-что.

Хельга кивнула. Я видел, что ее не покидает тревога – моя жена по-прежнему была взволнована. Интересно даже, что пугало ее больше: появление привидения или то, что я устал и не смогу его отогнать?

Мы вышли в сад – дождь кончился, здесь было прохладно и сыро, в чистом осеннем воздухе плыли тихие запахи опавших листьев, земли и воды, приправленные ноткой дыма из поселковых труб. Исмо прошел по дорожке, понес упакованные артефакты тем, кто отдал на них свое золото. Убедившись, что нас не подслушивают, Хельга негромко сказала:

– Я написала письмо родителям. По-гномьи. Почтарь сказал, что нашу почту будут читать, найдутся те, кто знает наши руны, но все же.

– И что ты написала? – спросил я. Мы стояли среди деревьев, и я мягко водил ладонями по воздуху, отправляя к яблоням нити личных заклинаний. Едва уловимо дрогнула земля под ногами.

– Что мы живы и здоровы. Что нам нужно золото для твоих артефактов. И что ты переживаешь о том, все ли хорошо у твоего друга, который так заботился о тебе в больнице.

Я едва не рассмеялся. Вот что значит быть писательницей – ловко же Хельга придумала выйти на связь с Максимом Вернье.

– Умница, – одобрил я. – Смотри!

Сад заволокло жемчужным туманом – когда он развеялся, то осень отступила. Мокрые ветви яблонь дрогнули, выпуская пригоршни белоснежных цветов и зеленые брызги листвы. Потемневшая сырая трава под ногами растаяла и вернулась: изумрудная, свежая, нежная. Сквозь нее пробились нарциссы, гордо раскрыв белые, словно припудренные лепестки – рядом тотчас же поднялись растрепанные попугайные тюльпаны, розовые с мазками зеленого, и выпрямились ирисы – сиреневые, желтые, малиновые.

Хельга восторженно ахнула, шагнула к цветам. Кругом царила и правила осень, но в наш садик пришла поздняя весна, развернулась во всей красоте, нежности и силе. Не веря своим глазам, Хельга дотронулась до одного из лепестков, обернулась ко мне, и я сказал:

– Настоящие. Срежем их и поставим в комнате.

– Анарен… – прошептала Хельга, не в силах оторвать глаз от маленького чуда, которое родилось для нее на темном и дождливом севере. – Анарен, это невероятно. Господи, это же…

Она всхлипнула, провела ладонью по лицу. В ее глазах плыли огненные искры – любовь и надежда.

Чтобы поцеловать ее, мне пришлось нагнуться – а ей подняться на цыпочки.

Глава 13

Хельга

Это было…

Удивительно.

Невероятно.

Из сада мы пришли домой, я поставила букет нарциссов и ирисов в вазу у кровати, и Анарен осторожно прикоснулся к моему запястью – тихо, трепетно, словно боялся спугнуть меня или сломать. От него веяло запахом свежей травы и чего-то неразличимого, но влекущего – настолько уверенно и сильно, что я не могла, да и не хотела сопротивляться.

Я писательница, но, кажется, впервые в жизни не знала, какие слова подобрать. Все, что приходило мне в голову, казалось ненастоящим. Неправильным.

Было лишь тепло, которое соединило нас, словно золотая нить. И потом, когда мы смогли оторваться друг от друга в нашей комнате, оно не развеялось среди смятых простыней, а осталось с нами. Анарен обнимал меня, мягко водил кончиками пальцев по моему обнаженному плечу, и я никогда не была такой счастливой.

Иногда мне казалось, что я тону. Растворяюсь в чужих объятиях, соединяясь с Анареном в единое существо. Гномка, эльф – все это уже не имело значения. Мы с Анареном сделались кем-то намного больше и важнее, чем были по отдельности.

Неужели оно сбылось? То, о чем я когда-то мечтала, загадывала, выплескивала на страницы книг? То, во что я не могла поверить, потому что любовь и нежность не для такой, как я, не для неправильной гномки с ее книгами…

Была ли это любовь? Я не знала. Но это было моим счастьем – огромным, бесконечным, бездонным.

Это было мое море.

– О чем задумалась? – спросил Анарен. Я улыбнулась.

– О том, что мне, наверно, придется переписать свои книги, – призналась я. – Потому что в драках я разбираюсь, а вот в любви, как оказалось, не очень.

– Ну я бы так не сказал, – Анарен дунул в сторону весеннего букета на столе, и нарциссы издали легкий мелодичный перезвон. – Просто любовь это и правда намного сложнее, чем битвы.

Мне о стольком хотелось его спросить – о том, что теперь соединяет нас, о том, как быть дальше, о том, сколько искренности сейчас в нас обоих – но я не знала, как вообще можно об этом говорить, и стоит ли говорить. Я не знала, что будет с нами дальше – не знала, но верила, что моя влюбленность станет любовью, и Анарен не разрушит ее. Никогда.

– Любовь… – задумчиво повторила я. Анарен рассмеялся, дунул в мои растрепанные волосы.

– Да. Почему ты сомневаешься?

Я поежилась. В то весеннее тепло, которое окутывало нас, вкралась осторожная осенняя нотка. Она ничего не спугнула и не испортила, просто напомнила о себе: вот она я, ты соскучилась?

– Мы очень разные. Ты эльф, я гномка. Это все… очень неожиданно, – призналась я. – Просто понимаешь, в тебя нельзя не влюбиться, – мне никогда раньше не приходилось говорить о таком, гномы вообще редко говорят о любви, считая, что противень с пирогами и теплый дом намного важнее. – И мне сейчас и страшно, и весело, и очень хорошо. Потому что я…

Я не договорила. Принцесса Эрна вообще обошлась бы без слов – но я была другой.

– Ты влюбилась, – произнес Анарен с такой глубокой искренностью, что у меня заныло в груди. – И я влюбился. А дальше все будет только сильнее и лучше.

Нет, он не обманывал меня, говоря то, что я хотела бы услышать. По его голосу, по взгляду, по каждому прикосновению, которое все еще вспыхивало огненными лепестками на моей коже, я видела, что Анарен… Но как? Неужели это вообще возможно?

– Сомневаешься? – спросил он, и в его голосе прозвучало веселье. Я пожала плечами. Если мужчина создает для девушки весну с цветами среди осени, то как можно в нем сомневаться?

– Я просто слишком часто слушала, что я неправильная. Некрасивая, не такая, как надо, – призналась я, вдруг поняв, в чем, собственно, проблема. – Что меня никто никогда не полюбит по-настоящему.

Анарен вытянулся на кровати, закинув руки за голову, и мечтательно улыбнулся.

– Теперь ты сама видишь, что все ошибались, – произнес он. – Хельга, ну правда же! Посмотри на себя в зеркало, как тебя можно называть некрасивой?

Я знала, как. Слушала много лет. И в зеркало смотрела – но Анарен видел кого-то другого. Какую-то идеальную версию меня.

– Ты очаровательная девушка, моя дорогая супруга, – мягко, но с бесконечной уверенностью сказал Анарен. – И твоя душа так же прекрасна, как и лицо.

Я улыбнулась. Как говорили мои родители, душа спрятана глубоко, а рожа-то вот она, на виду у всех. И мне придется потратить много сил, чтобы окончательно вышвырнуть прочь то, что в меня вбивали годами.

Мои родители любили меня. Они хотели мне обычной гномьей судьбы – потому и твердили все эти вещи, чтобы я смирилась, поняла, что для меня лучше, и наседала на пироги, а не на книги… Но я пошла своей дорогой, и она привела меня к эльфу. К эльфу и влюбленности, которая перерастала в любовь.

– Я не умею принимать комплименты, – призналась я. – Гномы их почти не говорят.

– А это не комплимент, – откликнулся Анарен. – Это правда.

И тотчас же добавил:

– Не шевелись. Не оборачивайся.

* * *

Анарен

Привидения всегда появляются там, где много эмоций и искренних чувств – впрочем, я не думал о старом Вильмо, когда обнимал свою жену. Я вообще ни о чем не думал, кроме того, что не надо терять время. Мои чувства были взаимны, я увидел это во взгляде Хельги, когда она с беспримесным детским восторгом смотрела на цветы – от этого стало так легко, что я едва не взлетел.

Сейчас Хельга испуганно смотрела на меня – сидела на кровати спиной к дымной туче, и на ее лице расцветал вопрос: оно там? Оно смотрит? Я едва заметно кивнул, и Хельга закрыла глаза, словно крошечное робкое животное перед хищником. Пусть оно сожрет меня, но я не увижу, как надо мной распахивается ужасная пасть.

В дыму и кровавых просверках проявились очертания Вильмо, и я подумал, что господин Яккинен был прав: при жизни это был скверный старикашка. Собственно, я был полностью согласен: тот, кто от жадности едва не отравил собственную внучку, заслужил такую участь.

Хельга зажмурилась еще сильнее. Привидение разинуло рот в беззвучном вопле – да, это впечатляло. Не лежится ему в могиле ровно. Над Хельгой растеклись дымные руки, вытянулись, заостряясь, скрюченные пальцы, словно призрак хотел схватить ее, и я приказал:

– Окаменей!

Приказ сопровождался сильным направленным заклинанием, которое сковало старого Вильмо. Привидение затряслось, наливаясь огнем, чернотой и собственной злобой, и Хельга едва слышно пролепетала:

– Я знаю, что ты с ним справился. Но можно, я не буду смотреть?

– Можно, – разрешил я, выбираясь из кровати. Надо было одеться – не идти же к тайнам старого Вильмо с голым задом? Хельга торопливо последовала моему примеру, не оборачиваясь. В дымной туче окончательно исчезли все человеческие черты – кажется, Вильмо хотел удрать, но не мог.

– Теперь я понимаю, почему призраков не расспрашивают о правде и неправде, – сказал я, застегивая рубашку. – Потому что они впечатляют. Не всякий выдержит такие поиски истины.

Хельга, которая торопливо нырнула в платье, энергично закивала. Нет, она слишком любопытна, чтобы не посмотреть – поправив воротник и рукава, Хельга обернулась к скованному привидению, и в ее взгляде я заметил любопытство за страхом.

Неудивительно. Та, которая пишет о принцессах-воительницах, не может быть из робкого десятка.

Одевшись, я встал прямо перед привидением и отчетливо проговорил:

– Открой то, за чем пришел, и я дам тебе покой. Клянусь в этом всеми именами Господними.

Краем глаза я видел, как Хельга смотрит на меня – это был восторг. И кажется, она запоминала все, что видела, чтобы потом перенести в очередную книгу. Когда мы отсюда выберемся, то я лично отправлюсь к «Геллерту и Маркони» – и пусть только попробуют не издать книги моей жены!

Старый Вильмо содрогнулся в цепях моего заклинания, и огненная тьма изменилась. В ней проступили мазки изумрудного и лазури – призрак смирился перед чужой магией. Я ослабил оковы, и в дыму вновь проступило человеческое лицо – дрогнули тонкие губы, и призрак прошелестел:

– Стена в моей спальне.

– Там теперь моя лаборатория, – ответил я. – Что ты хочешь там забрать?

– Не забрать, – голос старого Вильмо был похож на песни ветра над заснеженной равниной. – Отдать. В стене ларец с моим золотом. Возьми его и отдай на благое дело, тогда я обрету покой.

Хельга всхлипнула. Старый Вильмо раскаивался – и это не могло не впечатлить. Интересно, каким он был до того, как скупость изувечила его душу, дойдя до безумия?

– Хорошо, – кивнул я. – Твое золото я пущу на артефакты и отдам их жителям поселка. Это будет благое дело.

Лазурных разливов стало еще больше – призрак успокаивался. Хельга толкнула меня под локоть, словно напоминала о чем-то.

– Теперь я спрошу тебя, и ты ответишь правду, – продолжал я, и старый Вильмо кивнул, соглашаясь. – Кто покушался на его величество?

Зелень и синева развеялись – старый Вильмо окончательно обрел человеческие очертания, превратившись из дымной тучи в старика в лохмотьях. Наверно, в таком виде он и умер. Никогда я такого не понимал: сидеть на груде золота и не купить себе приличную одежду? Впрочем, алчность была безумием – стремясь отложить в сундук очередную монетку, Вильмо лишился рассудка, вот и все.

Говорят, у гномов такое бывает, когда они натыкаются на крупные золотые жилы в земле. Но, конечно, я не буду спрашивать Хельгу об этом.

– Король далеко, – старый Вильмо зашептал торопливо, словно у него было мало времени, или он боялся, что его перебьют. – Король блуждает во мраке. Я не вижу, кто рядом с ним, но знаю: ты можешь доверять лишь тем, кто рядом с тобой. У тебя есть друзья и любимая, верь им. Скоро к тебе приедут гости – волки в овечьих шкурах.

Я понимающе кивнул. Надо быть настороже – я и так это понимал. Что ж, будем ждать гостей.

– Благодарю тебя, – ответил я. – Благодарю и отпускаю с миром и Господней молитвой. Твое золото послужит людям, и о тебе будут вспоминать с благодарностью.

Чтобы снять оковы, мне хватило легкого движения пальца. Старый Вильмо растворился в воздухе – вроде бы только что был здесь, и уже никого нет. Хельга оторопело посмотрела на меня – у нее на языке плясала тысяча вопросов, и она не знала, какой задать первым.

– Пора браться за инструменты, – произнес я. – И разламывать стену.

* * *

Хельга

– Удивительно, просто удивительно!

Узнав о том, что призрак старого Вильмо рассказал Анарену про клад в стене дома, Исмо тотчас же схватил шапку и побежал к Енко – докладывать о том, какое счастье привалило поселку. Поселковый староста примчался в дом как раз в тот момент, когда Анарен вооружился одним из своих артефакторских инструментов и хрусталинкой на цепочке и бродил вдоль стен лаборатории, постукивая по ним и вслушиваясь в то, что творится в их глубине. Мы с Кейси стояли чуть в стороне, и я слышала, как девушка едва слышно читает молитвы.

Сегодня привидение было уже не таким страшным. Надо будет это запомнить: когда встретишься с чудовищем во второй раз, то поймешь, что привыкаешь к нему. Пусть принцесса Эрна скажет об этом какому-нибудь своему робкому спутнику.

– Какая смелость! – Енко только что руками не всплескивал. Должно быть, он ни разу в жизни не видел артефактора за работой. – Сковать призрака и узнать его секрет!

– А вы бы не хотели узнать какую-нибудь тайну? – с улыбкой осведомился Анарен. Енко отмахнулся и посмотрел в угол в поисках иконы.

– Да Господь с вами, я бы от страха на месте умер, – признался он. – Сам бы стал привидением, ходил бы потом туда-сюда… Ох, нет уж! А вы вообще не испугались!

– Известное дело, опыт, – поддакнула Кейси. Покосившись в окно, я увидела, что за воротами собирается народ, не зная, чему больше удивляться – то ли цветущей яблоне в нашем садике, то ли тому, что сейчас ссыльный артефактор выковыряет из стены клад старого скряги. Торопясь к поселковому старосте, Ивси рассказал об этом и встречным, и поперечным.

– Старый Вильмо хотел, чтобы деньги пошли на добрые дела, – проговорил Анарен, легонько стуча по стенам. Кристалл артефакта в его руке наливался то желтым, то белым. – Предлагаю пустить их на артефакты для поселка. Или купить что-нибудь нужное.

По всем законам, Божеским и человеческим, это был бы наш клад. Даже заключенные могли оставить себе то, что находили в своих камерах. Но Анарен был прав – есть такие вещи, которые лучше отдать и получить взамен уважение и почет. Енко энергично закивал – он, видно, уже придумал, как распорядиться денежками. У таких они буквально липнут к ладоням.

– Отличная мысль! – одобрил он. – Лишь бы только старый Вильмо не наврал, и деньги и правда…

Он не договорил. Анарен снова стукнул костяшкой пальца, и часть стены скользнула в сторону, открывая темноту тайника. Кейси, которая стояла рядом со мной, даже ахнула от удивленного нетерпения, а я ощутила тот зуд, который охватывает любого гнома, когда рядом возникает хоть что-то похожее на клад.

Там было золото. Я его чувствовала.

– Не соврал, – Анарен запустил руки в тайник и извлек оттуда ларец размером с толстую книгу. Енко едва в ладоши не захлопал.

Ларец водрузили на стол. Потемневший, запертый на проржавевший от времени замочек, он так и звал: откройте меня, загляните внутрь! Мне сделалось грустно. Что должно владеть человеком, чтобы он вот так копил, забывая о человеческом в себе? Гномы тоже известные скряги и скопидомы, но вот так сидеть на золоте и травить родных, потому что можно сэкономить – нет, это не по-гномьи и вообще не по-правильному.

Анарен дотронулся до замка – от его пальца потекли золотистые искры, и замок рассыпался ворохом сверкающих пылинок. Енко подошел к столу, боясь хоть что-то упустить, Кейси и Исмо уважительно держались чуть в стороне. Анарен открыл ларец, и нам сверкнули сокровища старого Вильмо.

Золота было немного – всего дюжина монет. Серебра было побольше – вынимая добычу из ларца, Анарен и Енко насчитали двадцать пять монет. Остальное было медью, и вот меди было много, на несколько сотен крон. Пересчитывая монетки, Енко сказал:

– Он, я так понимаю, собирал медяки, потом менял на золото и серебро. Для обмена надо ехать в Вантараму, там банк, а старый Енко много лет никуда не выбирался.

– Должно быть, постепенно его стала мучить мысль о том, что на проезд придется потратить деньги, – усмехнулся Анарен. – Ну что, господин Енко, золота и серебра здесь достаточно для артефактов. Медь в моем деле не нужна, так что официально передаю находку вам для нужд поселка.

Енко с удовольствием сгреб деньги обратно в ларец, и я решила, что он готов прикарманить полученное добро – очень уж выразительным было его лицо. Знала я такую породу – люди, похожие на Енко, никогда не упустят ни своего, ни тем более, чужого.

– Как артефактор я обязан заявить о находке, таков порядок. С полным и подробным ее описанием, – продолжал Анарен, и я с трудом сдержала усмешку: ловко же он разрушил планы Енко по прикарманиванию клада старого Вильмо! – Вы как поселковый староста должны будете подписать и заверить мое письмо.

– Да, да, – согласно закивал Енко, стараясь скрыть волнение. – Мы все законопослушны, чужого нам не надо. Да и крышу на школе давно пора перекрыть, денег тут для этого достаточно. То-то господин Яккинен будет рад!

Ясно, что он хотел бы перекрыть крышу собственного дома, но Анарен дал понять, что во всем будет действовать по закону – а с законом и ссыльными, которые его знают, лучше не связываться.

– Вот и доброе дело! – обрадовалась я. – Думаю, теперь старый Вильмо наконец-то обретет покой.

* * *

Анарен

Следующие три недели прошли в провинциальной тишине и спокойствии.

Днем я работал над артефактами и постепенно Хаттавертте превращался не в покинутый Богом уголок на краю географии, а в место, в котором можно жить в комфорте и удовольствии. Все дома теперь обогревались не хуже столичных, местный доктор решил, что может забыть о простудах и воспалениях легких, а кошки лениво зевали на крылечках – делать им было нечего, крысы ушли. По вечерам мы с Хельгой гуляли, изучая окрестности, по ночам занимались любовью, и кажется, впервые в жизни у меня все шло правильно.

Я будто бы окончательно нашел свое место – и, глядя на Хельгу, понимал, что она чувствует то же самое.

Возможно, это и было счастье. Тихое, спокойное, вдалеке от королей, секретных служб и покушений. Максим ничего не писал, хотя я ждал его письма, и иногда я начинал думать, что было бы неплохо остаться здесь навсегда. Ну а что ж? У меня достаточно средств, чтобы жить в Хаттавертте со всеми удобствами, и достаточно таланта, чтобы и остальным людям рядом со мной было хорошо.

На деньги старого Вильмо начали ремонт школы. Господин Яккинен заглянул ко мне, искренне поблагодарил и, вручив пирог с рыбой, который приготовили ребята, негромко заметил:

– Очень хорошо, что вы нашли способ справиться с Енко. Он никогда бы не отдал этот клад людям.

Я понимающе кивнул. Письмо с описанием найденного клада было отправлено в Министерство артефакторики, как и полагается, и я знал, что его там и используют, как полагается – в уборной. Сбережения старых скряг никого не интересовали.

Потом пошел снег – и я заметил, что Хельга сделалась угрюмой. Очередная книга о принцессе подошла к концу, и я предположил, что моей женой владеет тоска писателя, который не желает расставаться с полюбившимися персонажами. Она будто бы вслушивалась в какие-то голоса, которых я не слышал, и это не могло не тревожить? Вдруг это какая-то гномья болезнь? Но на все мои вопросы Хельга только отмахивалась и в конце концов сказала:

– Я обязательно расскажу. Но не теперь.

Я даже к доктору заглянул – уточнил, не была ли у него моя жена. Может, Хельга ждет ребенка? Почему бы нет – когда я думал, что у нас родятся дети, то эта мысль вызывала у меня двойственные чувства: почти невесомую радость и тревогу. Но к врачу Хельга не ходила.

Все выяснилось в тот день, когда на Хаттавертте обрушилась первая, по-настоящему зимняя метель. Я никогда не был на севере, о зимней непогоде читал только в книгах, и теперь был просто зачарован белой завесой, которая рухнула на поселок. Все исчезло – стоя у окна, я смотрел на плотную белизну, и, кажется, в мире больше ничего не осталось, кроме завывающего ветра, растрепанных снежинок и твердой морозной поступи. Соседние дома растворились в метели. Кейси, ежась и ругая зиму, готовила ужин, Исмо попросил меня разрешить ему переночевать – я позволил, не идти же куда-то в такую погоду!

А Хельга вышла из комнаты, сделала несколько шагов и упала.

Когда я увидел, как она рухнула на старый ковер, то во мне что-то оборвалось – кажется, я никогда и ни за кого так не волновался. Я бросился к ней, подхватил на руки – Хельгу наполняла мелкая простудная дрожь, глаза закатились под веки, и Исмо, который кинулся на помощь, засыпал меня вопросами:

– Что ж делать? Это какая-то гномья болезнь? За доктором бечь?

Уложив Хельгу на кровать, я схватил свою коробку с артефактами – выбрал анализирующую пластинку, дотронулся до ее лба, который покрылся крупными горошинками пота, и Хельга простонала сквозь зубы:

– Убери. Печет.

Чтобы гномка просила убрать золото? Да быть такого не может… Снег сделался еще гуще, и я почувствовал, как меня охватывает липкая беспомощность. Прибежала Кейси, плеснула Хельге в лицо пригоршню воды, словно пыталась успокоить – и это, вот удивительно, помогло! Хельга обмякла на кровати и едва слышно прошептала:

– Жила идет. Ползет с Северного океана, вышла с его дна.

– Какая жила? – спросил я. Сел рядом, сжал ее руку – Хельга вдруг сделалась совсем маленькой и хрупкой, словно фарфоровая кукла. Даже огонь ее волос будто бы потемнел. Кейси и Исмо вопросительно смотрели на меня, ожидая объяснений, но я понятия не имел, что происходит.

Если мы все-таки останемся в Хаттавертте, то нам нужен гномий врач для таких вот случаев.

– Жила лунного серебра, – ответила Хельга. На ее посеревшие щеки потихоньку возвращался румянец, она сжала мою руку и вздохнула: – Редкая штука. Некоторые гномы ее чувствуют.

Исмо натурально разинул рот.

– Лунное серебро? – переспросил он. – Ой, я читал про него! А это как же? Оно к Хаттавертте идет?

Хельга посмотрела на него так, словно обрадовалась, что ее наконец-то кто-то понял. Я читал о лунном серебре – металле удивительной легкости и ковкости и такой же удивительной редкости. В музеях можно было увидеть украшения и оружие из лунного серебра, но разработок давным-давно не велось.

– Идет, – кивнула Хельга и добавила, взглянув на меня: – Я привыкну к нему, все будет хорошо. Ох, это огромная жила!

– Если тут начнутся разработки, то Хаттавертте станет уже не поселком, а городом, – сказал я и спросил: – Как ты себя чувствуешь? Что болит?

Пальцы Хельги сжались на моих.

– Ничего, просто я вся какая-то вареная. Анарен, немедленно напиши моим родителям! Пусть приезжают. Без гномов тут никак.