Текст книги "Проза"
Автор книги: Лариса Баграмова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
– Ты можешь что-нибудь сказать? Громче, я не понимаю, – Полина наклонилась к самым губам и скорее поняла, чем услышала:
– Убей меня!
– О господи! – отшатнулась она.
3
Бред. Дед бредит. Эта мысль придала ей спокойствия и вернула в привычный мир. Полина поднялась во весь рост и распрямила плечи. Надо выслушать медиков, вымыть его тело и поменять простыни, купить лекарства, позвонить и дать телеграммы родственникам… Мысли выстроились в чёткую схему, и она, отвернувшись, стала записывать то, что усталым и привычно опечаленным голосом диктовал ей врач.
Надежда есть, сказал он. Конечно, семьдесят пять лет – это возраст, но он, по-видимому, очень сильный мужчина, это видно, и если он поборется за свою жизнь, то движения частично могут восстановиться. А его разум, похоже, не пострадал: взгляд осмысленный и на все вопросы он отвечает пожатием руки вполне адекватно.
Полина оглянулась на деда. Тот, насколько это позволяли парализованные мышцы, отвернул лицо к стене. Жилы на его шее пульсировали от напряжения, и всё его тело стало словно закручено в надломленную стальную пружину. Полина почувствовала его смертельное отчаяние и горечь от осознания физической немощи, как свои собственные.
Что же, это естественно, и это придётся пережить – и ей, и ему. Вернём часть утраченного здоровья, восстановим силы – и всё, возможно, забудется, как дурной сон. Мало ли у всех на сердце ран?
Полина присела рядом с дедом на край больничной койки и взяла его за руку.
– Всё будет хорошо, – голос её звучал мягко и ласково, – Доктор сказал, что ты поправишься.
Дед молчал, не открывая глаз, только морщинистый кадык ходил ходуном от сглатываемых усилием воли беззвучных рыданий. Не надо, чтобы его видели в таком состоянии. Самая главная причина его страданий – понимание собственного бессилия.
4
Полина поправила ему подушку, погладила по плечам и оставила свою руку лежать неподвижно всей тяжестью на его предплечье. Дед постепенно расслабился и затих, словно уснул. Но не спал, Полина это чувствовала. Он ждал.
Негромко, прерывающимся голосом Полина объяснила деду, что испачканные простыни следует поменять, и лучше сделать это сейчас. Он кивнул еле заметно. Тогда она сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду, и осторожно откинула край одеяла…
Грязное бельё Полина унесла нянечке, потом принесла из больничного буфета гранёный стакан, вытерла с тумбочки воображаемую пыль и опять присела на край кровати.
– Мне надо сходить в аптеку и заехать домой: Катя плохо себя чувствовала с утра. Может быть, придётся вызывать ей врача.
Дед открыл глаза и посмотрел на Полину. Его губы опять беззвучно зашевелились. Полина наклонилась к самому лицу и уловила еле слышное, но очень твёрдое и властное:
– Это всё.
– Нет, не всё, – упрямо возразила она, – Это ещё не всё!
5
Дома Полину встретила встревоженная свекровь.
У пятимесячной Кати опять поднялась температура, и она вызывала участковую. Та сказала ни в коем случае не давать градуснику подниматься выше тридцати восьми: высокая температура может снова вызвать судороги. На столе лежали уже ставшими привычными лекарства от почечных приступов.
Полина взяла спящую дочь на руки и сняла с неё лишние распашонки. Та была горячая и подрагивала всем телом. Полине показалось, что она не спит, а находится в тяжёлом, болезненном забытье. В такое же забытье, прижимая к себе ребёнка, окунулась и сама Полина.
Катины болезни, подробными описаниями которых с рождения щедро пестрила её лечебная карта, явились основной из причин того, что дед в последнее время так быстро сдал. Страшный диагноз, унесший когда-то жизнь его старшей дочери, снова висел над семьёй, как дамоклов меч.
Сама же Полина упорно не верила в то, что с её собственным ребёнком может случиться что-то действительно страшное. Все дети болеют. И девочка сможет перерасти любое заболевание, были бы необходимый уход и забота.
Полина брала Катю на руки при первой же возможности. По сути, та всегда была у неё на руках – спящая или глядящая на мир мутными от бесчисленных лекарственных препаратов глазами, она постоянно чувствовала тепло материнского тела.
Ближе к вечеру температура спала, и Катя, проснувшись, негромким хныканьем дала понять, что хочет есть. Накормив дочь и оставив её на попечение свекрови, Полина собралась обратно в больницу.
6
Дед лежал, устремив неподвижный взгляд в потолок. Его соседи по палате, частично ходящие, играли в карты.
– Ну, у тебя и дедок! – жизнерадостно улыбаясь, заявил один из них, – Хрипит всё и хрипит. Мы подошли спросить, может, ему утку надо, а он: убейте меня! Ты смотри за ним, а то и правда убьётся.
– Да где ему убиться! – успокоительно махнул рукой второй, – Он парализован чуть не целиком. Но рычит громко, сильный мужик. Долго протянет. Намучаетесь вы с ним, милочка.
Полина почувствовала, как поперёк горла встал упругий комок. От еле сдерживаемой обиды резко заболела голова. Намучаетесь! Да разве можно сравнить её переживания со страданиями человека, всегда чувствовавшего себя таким могущественным и гордым, а теперь превратившегося за одно мгновение в беспомощное тело, почти лишённое сил и речи? Разве можно сравнить её отстраненное сопереживание с его прочувствованными лично отчаянием и безысходностью?
7
Полина вспомнила слова деда: умирать надо легко! Только легко, чтобы не причинять мучений ни себе, ни окружающим. Дед готовился к смерти. Он навестил за последние несколько месяцев всех родственников, посетил могилы умерших и съездил в города своего детства и юности. Он привёл в порядок бумаги, купил костюм кремового цвета и лёгкие светлые туфли. «Не в белых же тапочках мне ходить», – шутил он после покупки, но новые вещи не надевал ещё ни разу.
Сейчас дед даже не смотрел в её сторону. В выражении его полупарализованного, сведённого судорогой лица Полине почудилось презрение. Он не хочет бороться за свою жизнь и не хочет её заботы.
Полина почувствовала, как в ней зарождается гнев. То ли на самого деда, то ли на бога – в её сознании это было почти одно и то же. Он хочет оставить её. А у неё, кроме него, нет ни одного действительно близкого человека, никого, кого бы она любила так отчаянно и бесконечно, перед чьим мужеством преклонялась, на кого могла положиться без малейших сомнений. С уходом деда вся ответственность за семью ляжет на её собственные плечи. А она не хочет этой ноши.
Но и ему её больше не вынести. Он устал. Он сделал в своей жизни всё, что смог, и теперь имеет право умереть достойно. Полину охватила острая жалость. Если бы у них в семье было это принято, она бы прижалась сейчас к нему всем телом и, может, сумела бы забрать себе хотя бы часть его боли.
Полина меняла деду простыни, и её руки дрожали от сдерживаемых слез. Какое старое и немощное у него тело! А ведь ещё год назад он уверенно делал стойку на руках у себя в кабинете. Полина сменила и тщательно расправила белье, и на нём тотчас же растеклось новое пятно.
– Как же так? – растерялась она, – Я же только что поменяла! – и ужаснулась тому, что произнесла это вслух.
С трудом заставив себя заглянуть деду в глаза, она увидела в них такую боль и унижение, что согласилась бы на что угодно, лишь бы повернуть время вспять и отменить то мгновение своей слабости.
Она села на пол рядом с кроватью.
– Что ты хочешь? – спросила она.
Ответ был не нужен, она его знала. Но помочь не могла ничем. Оставалось только ждать.
8
Катя всю ночь металась по кровати, и Полина металась вместе с нею. То раздевая дочь при повышении температуры, то закутывая её обратно в простыни, Полина давала ей пить и считала минуты до рассвета. К утру жар спал, и девочка уснула.
9
Утром, зайдя в палату, Полина увидела рядом с дедовой кроватью намотанную на батарею простыню.
– Удавиться хотел, – мрачно сообщил кто-то с другого конца палаты, – Силён мужик! Его бы силу да на мирные цели… С ним доктор всю ночь просидел рядом, ваш дедок хрипел ему что-то, спать никому не давал. Вот, оставили вам полюбоваться.
Полина почувствовала, как закружилась голова, и пол ушёл из-под ног. Она руками и зубами отвязала, оторвала, растерзала на части простыню и, едва передвигаясь на вдруг ставших неловкими ногах, вышвырнула её в бак.
– Я дала телеграммы родителям и дяде с теткой, они будут здесь через пару дней, – сообщила она деду.
«И увидят тебя, и зальют потоками жалости», – добавила она про себя. Дед заскрипел зубами, зарычал и отвернул от неё голову.
Полина тщательно развела в стакане принесённый из аптеки порошок марганцовки, строго согласно необходимым пропорциям. Надо смазать спину, иначе появятся пролежни.
Врач, зашедший в палату, остановился около них и мрачно наблюдал процедуру.
– Улучшения существенны, – заявил он, – При желании пациента жить можно бы даже и выкарабкаться…
Полина молча продолжала свои действия, стараясь касаться старческого тела как можно бережнее. Добавлять физическую боль к душевной – это слишком жестоко.
– Знаете что, – врач секунду помедлил, – Не оставляйте раствор близко к краю тумбочки. Он может принять его за компот и выпить. А это верная смерть.
И вышел из палаты.
Полина замерла. Господи! Если бы она могла умереть вместо него! Если бы это было возможно! Но даже если бы это было возможно, она не смогла бы позволить себе такой роскоши: дома её ждал больной ребенок, которому она была нужна. Без неё дочери не выжить.
Полина посмотрела на деда. Его взгляд был прикован к стакану с бурой жидкостью. Полина высыпала туда весь оставшийся порошок, и раствор стал блестяще-чёрным.
– Ты хочешь что-то сказать? – спросила она.
Дед покачал головой. Что может сказать перед смертью человек, вся жизнь которого была подвигом? Полина подвинула стакан к краю тумбочки и вышла в коридор.
10
Но это было ещё не всё. Два часа после этого Полина сидела рядом с дедом и держала в своей руке его содрогающуюся в судорогах руку. На почерневших губах деда запеклась коричневая пена, тело тряслось то крупной, то мелкой дрожью, на лбу выступали капли пота. Ни один звук не сорвался с его губ, ни один стон. Полина слышала только впивающийся кинжалом в сердце скрип его зубов. Никто из присутствовавших в палате даже не обратил на них внимания.
В десять часов вечера нянечка стала выгонять посетителей из больницы. Полина поцеловала деда в лоб и, бережно промокнув его лицо мокрым полотенцем, прикрыла грудь и шею простынёй, до самого подбородка.
– Катя ждет. Я нужна ей, – проговорила она, не слыша саму себя, но дед услышал.
– Я… хочу, – чуть приподнялся он над подушкой, и его шея надулась багровыми венами. Полина наклонилась к его лицу.
– Всё, – прошептал он.
11
Но и это было ещё не всё. Полина пришла домой и, потрогав Катин лоб, отправилась на кухню разводить в бутылочке жаропонижающее. Там она села на табуретку и стала раскачиваться из стороны в сторону.
Господи! За что ты посылаешь людям такие страдания? За что суждено нам мучиться как при жизни, так и, наверное, после смерти? Почему ты разъединяешь, разрываешь навеки любящие друг друга души? Господи, если ты существуешь на свете, – я проклинаю тебя!
В какой-то момент, на пике её ненависти и боли, Полину вдруг словно подбросило к потолку и тут же с силой швырнуло обратно на табуретку. И в тот же миг истошно закричала Катя. Всё! Словно вся тяжесть разом свалилась с плеч Полины. Она прижала к груди бутылочку с разведённым лекарством и бросилась к дочери.
12
Утром позвонила сестра. Она приходила навещать деда в больнице, и мрачный, чуть сутуловатый врач сообщил, что его больше нет.
– Я знаю, – ответила Полина.
Бабушкины тарелки
1
Кира сидела на кухне, на полу, и даже не утирала льющиеся бесконечным потоком слёзы. А они все бежали и бежали из разом ослепших глаз, скатывались с подбородка на грудь и через вырез домашней футболки прокладывали солёные дорожки по телу. Кира держала руки скрещенными на мокром животе и прижимала к себе пустоту…
2
Пару часов назад в доме была затеяна генеральная уборка, точнее мероприятие по избавлению от ненужных вещей. Дочка Ася, забежав на минутку проведать родителей, в очередной раз напомнила, что в доме накопилась куча ненужного барахла.
– Если ты не надевала вещь целый год – она тебе больше не нужна. Если не пользуешься чем-то – обязательно выброси, – строгим голосом будущей учительницы убеждала Ася Киру, и она была, конечно же, права. Асина жизнь пока измерялась просто годами. Женя, подросток, в женские разговоры не вмешивался, но выразительно кивал головой из-за спины старшей сестры. Всегда они с ней заодно, молодцы.
Жизнь Киры уже была поделена на десятилетия: первое, второе, третье, четвёртое и маленький хвостик пятого, но как раз об этом хвостике Кира предпочитала вспоминать как можно реже. И первые десятки лет настойчиво отвоёвывали право на бессмертие в виде старых, но дорогих сердцу вещей, безделушек, одежды, обуви, всякого разного хлама.
Однако в глубине души Кира признавала правоту дочери. Надо освободить дорогу новому, избавившись от уже устаревшего, тянущего назад. Нужно. Пора.
3
Кира решительно распахнула дверцы шкафов и за несколько минут сгребла то, что ждало своей участи годами, в два огромных мусорных пакета. После того, как Кира волоком оттащила их к входной двери, они заняли собой всю прихожую.
– Евгений, вынеси! – крикнула она сыну самым решительным тоном, – Сейчас же!
«А то я передумаю», – прошептала она чуть слышно.
Женя выглянул из своей комнаты и едва сдержался, чтобы не присвистнуть.
– И всего-то два пакетика, – произнес он с лёгкой небрежностью в голосе, – Мам, а можно, я потом погуляю? – тут же попытался извлечь он из происходящего дополнительную выгоду.
– Два пакета им мало! – возмутилась Кира, которая только что уверовала в свою решимость и готовность к переменам. Зайдя на кухню, она окинула критическим взглядом полки шкафов. В самом дальнем углу, рядом с горками нового сервиза, стояли старые бабушкины тарелки тёмно-коричневого стекла. Сколько она ими уже не пользовалась? Лет пятнадцать-двадцать? Туда же их!
Кира вынесла тарелки в прихожую в отдельном пакетике с ручками и всучила его Жене чуть ли не в зубы. Тот, стараясь не сгибаться под тяжестью тройной ноши и придав лицу отрешённое выражение, поволок мусор на свалку.
Кира вернулась на кухню и закрыла дверцы висячего шкафа. Потом опять их открыла и протёрла освободившееся место тряпочкой. Снова закрыла и протёрла шкаф снаружи. Потом решила переставить новый сервиз посвободнее. Заодно вытерла и его тоже, каждую тарелочку. Сервиз на двенадцать персон, а в шкафу почему-то так пусто…
4
На те тарелки из тёмного стекла и тридцать, и сорок лет назад бабушка клала разноцветные яблоки, а под Новый год – мандарины горками. Наверняка, она делала так и ещё раньше, но это было еще до Кириного рождения, и она не могла знать об этом наверняка…
Фрукты, разложенные пирамидками на тёмных тарелках, вдруг стали мерещиться Кире сразу на всех столах: в кухне, комнатах, даже в прихожей под зеркалом. Чтобы отвлечься, она включила телевизор. Там шла реклама фруктового сока, и выжимали его из ярких оранжевых плодов, сложенных аккуратными горками…
Кира вернулась на кухню и вытащила из шкафа новую большую тарелку, а из холодильника – пару оставшихся от вчерашнего похода в магазин яблок и последнюю грушу. На широком белом блюде они смотрелись невзрачно и потерянно.
Кира вдруг осознала, что больше никогда – никогда! – не увидит аккуратные пирамидки новогодних фруктов на тёмно-коричневых бабушкиных тарелках. От этой мысли всё вокруг сразу потеряло свои краски, и Кире стало бесконечно одиноко.
5
А может?.. Женя долго не отвечал на звонок. Наверное, курит в шумной компании школьных приятелей и поэтому не слышит.
– Женя! Ты выбросил тарелки? – прокричала Кира в наконец отозвавшуюся весёлым голосом сына трубку.
– Угу, мам, не волнуйся – выбросил. Там контейнер новый привезли, здоровый такой, для строительного мусора, пустой – вот я всё туда выбросил.
– Они разбились? – тихим голосом уточнила Кира.
– Не знаю, наверное, да. Я их со всего маху бросил, через голову. Там пусто было, в контейнере. Наверное, разбились… А что?
– Ничего, сынок, уже ничего…
Кира опустилась на пол и прижала к своему животу несуществующие тарелки. Она видела их так ясно, словно они находились, целые и невредимые, у неё в руках. Раскачиваясь из стороны в сторону, будто убаюкивая младенца, и не замечая катящихся градом слез, Кира то ли запела, то ли заскулила что-то похожее на колыбельную…
6
Мусор увозят в одиннадцать вечера. Если сейчас пойти к контейнеру, то можно успеть убедиться в том, что всё потеряно уже безвозвратно.
«Я хочу видеть осколки!» – эта мысль прочно утвердилась в Кирином сознании. Захватив с собой фонарик и накинув новую куртку (старая-то выброшена), она зашагала через двор к мусорным бакам.
Строительный контейнер вблизи оказался огромен. Чтобы заглянуть в него, Кире пришлось встать на внешние рёбра жёсткости, опоясывающие его по периметру. Пакеты с домашним барахлом лежали с ближнего края, уже закиданные сверху соседским мусором. В самом дальнем углу, отдельно от всего остального, виднелся пакетик с ручками, из которого в свете фонарика поблёскивал краешек посуды. Разглядеть что-либо отчётливо с такого расстояния было невозможно, и Кире пришлось, подтянувшись на руках, перекинуть ногу через край контейнера и перевалиться внутрь.
7
Тарелки оказались целыми. Ощупывая их со всех сторон, поднося к глазам и рассматривая на просвет, чтобы убедиться в отсутствии трещинок, любуясь их топазным блеском, не веря ещё до конца своему счастью, Кира обнаружила одну-единственную выщерблину размером со спичечную головку. Видимо, именно этот край принял на себя основной удар.
Бережно прижимая тарелки к животу и опасаясь случайно их выронить, Кира оглянулась в поисках выхода. Однако контейнер оказался так же велик изнутри, как и снаружи. Кроме того, с внутренней стороны у него не были предусмотрены рёбра жёсткости.
Кира набрала номер сына.
– Они не разбились, – первым делом сообщила она сыну, – Вытаскивай меня отсюда.
– Откуда? – удивился тот.
– Господи, да из мусорки же! Вот куда тарелки бросал – оттуда и вытаскивай. Вместе с тарелками.
– Щас, – неуверенно пообещал наследник.
Через пару минут у контейнера послышался дружный топот, а потом над его бортом появилось растерянное лицо сына.
– Мальчики, тарелочки бережно, бережно! – начала давать инструкцию по собственному спасению Кира.
8
Ася заглянула ещё раз через пару дней, опять после работы. Притащила родителям новые шторы на кухню.
На обеденном столе в тёмно-коричневой тарелке торжественно возвышалась пирамида марокканских мандаринов.
– Ой, красота! – Ася цапнула самый верхний, – Это прабабушкины тарелки, да? Мам, а у меня когда дети появятся – ты мне отдашь парочку?
Кира молча кивнула и, скрестив руки, обняла сама себя за плечи.
Магда
Мы идём с тобой, собака, прямо
в этом мире, полном тишины, –
только пасть, раскрытая как яма,
зубы, как ножи, обнажены.
Мне товарищ этот без обмана –
он застыл, и я тогда стою:
злая осторожность добермана
до конца похожа на мою.
Борис Корнилов «Собака»
Тоня ехала в деревню к бабушке, точнее, к Магде. Звонил Костя, сказал: бабушка в больнице до завтра, а там собака приболела, скулила целый день, надо её накормить и присмотреть, а завтра с утра все приедем.
Тоня шла по заметённым снегопадом тропинкам от станции и думала, что лучше бы Костя перед отъездом Магду отвязал, та бы сейчас её встретила, она всегда чует гостей. Но Магда не выбежала навстречу и даже не тявкнула, когда Тоня, подойдя к дому, взялась рукой за обледенелый край калитки. Значит, что-то серьёзное.
Магда лежала у своей будки на боку и тяжело дышала, раскрыв пасть, глаза у неё были закрыты. В ногах собаки уже застыла на морозе жёлтая лужа, шерсть сухая и холодная. Плохо дело. Замёрзнет.
Тоня сбегала в дом за горячей водой и поставила миску рядом с мордой собаки, та чуть повела носом. Тоня намочила варежку и тоненькой струйкой выжала тёплую воду ей в пасть. Магда сглотнула.
Опустошив остывающую миску, Тоня сдвинула собаку в сторону от жёлтого пятна и прикинула, сможет ли дотащить её до дома. Нет, невозможно. Животное весит почти столько же, сколько сама Тоня, а там ещё ступеньки, и узкий проход между оранжереями, и острые выщерблины льда около клумбы. Угробит она собаку.
Тоня зашла в дом и сняла с вешалки несколько полушубков, пахнущих подмокшей овчиной. Вернувшись к будке, Тоня расстелила на снегу один из них и волоком затащила на него Магду. На второй легла сама рядом с ней. Третьим накрыла сверху себя и собаку и крепко обняла её за шею.
Костя вернулся с бабушкой около одиннадцати. Растормошил спящую Тоню и забрал Магду к ветеринару. Та даже смогла доплестись с его помощью до машины.
Всё будет хорошо – она точно это знает.
День рождения Лили
Сегодня Лиля пришла домой пораньше. Спать хочется! Завалиться бы сейчас на тахту, выспаться, а потом ещё поваляться с книжкой.
Лиля вспомнила дачу и гулкую веранду с разноцветной мозаикой на решётчатых окнах, в которые пробивается неясный утренний свет. И скрипучий крик петуха… Вот туда бы – и закутаться в плед.
«Нет, выспаться мне не дадут, – улыбнулась про себя Лиля, – Сегодня у меня день рождения».
Лиля уже много лет назад махнула рукой на все эти условности. Ушло ощущение праздника, ожидание чуда. А устраивать показуху и вымучивать из себя веселье – зачем?
Но дети хотят радости. Вот и сейчас на кухне топот, цоканье посуды, и кто-то двигает стол. Лиля бросила сапоги в прихожей и в колготках прошла на кухню.
Так и есть. Даша со Стёпкой готовят праздничный ужин: салатики и торт.
На столе стоит ваза с жёлтыми розами – это единственные цветы, которые Лиле действительно нравятся. Как солнце пришло в дом.
Лиля опускается на стул и смотрит на детей. Как же это хорошо – ничего не делать…
Даша гремит тарелками, деловая, как всегда, и с новой причёской. Цвет то ли оранжевый, то ли… непонятно какой. Всё придумала, всё организовала и Стёпку вовлекла. Прямо как Лиля в юности, только ещё сильнее.
Степан режет торт. Сын уже на голову выше Лили. Опять из всех рубашек вырос.
На кухне появляется перепачканный шоколадом младший – Игорь. Понятно, дали конфету и усадили смотреть мультики.
Теперь хозяйством занимаются все трое: мелкий раскладывает рядом с тарелками ложки.
– Мам, ты опять грустная, – осторожно замечает Стёпа, – Устала?
– Устала, – кивает головой Лиля.
– Мам, что я могу для тебя сделать? – откладывает он нож в сторону.
Даша тоже поворачивается и вопросительно смотрит на Лилю.
– И я, – подает голос Игорь, – Что сделать?
Что же вы можете для меня сделать, милые мои?
Лиля грустно улыбается и протягивает дочери руку. Та тут же прижимается к ней. Худющая какая.
– Доченька, будь счастлива – Это всё, что мне от тебя нужно.
Потом Лиля смотрит на сыновей. Эти – другие, и Лиля не знает, что они могут для неё сделать.
– А вы делайте, что должно, и будь что будет.
Степан замирает. Его лицо становится серьёзным, почти суровым. Его внутренний взор уже устремлён куда-то далеко за пределы кухни. Куда?
Игорёк переводит взгляд с одного на другого. Колготки у него растянуты на коленках, за поясом два перекрещенных пластмассовых меча, на голове велосипедный шлем – ну настоящий герой, защитник слабых.
– Мам, давай я тогда чашку помою, – лезет он в раковину.
– И полы, – возвращается к действительности Степан.
– Щас! – вопит Игорь и бежит в ванну за тряпкой…
Ночной разговор
Вадим застал Валю рыдающей на лавочке у подъезда. В руке у неё была отсыревшая от слёз сигарета, и Валя, захлёбываясь то ли слезами, то ли табачным дымом, надсадно кашляла в мокрые ладони.
– Ты что – теперь куришь? – справедливо возмутился Вадим.
– Я пла′чу, – правильно расставила акценты жена.
– И по какому поводу праздник? – поинтересовался он, – Что у тебя ещё глобального случилось?
– Я была на собрании в школе. Классная сказала, что пробные экзамены по ЕГЭ завалил буквально весь класс. И это притом, что у них у всех очень хорошие знания по предметам!
– Значит, плохие знания, – резонно возразил Вадим.
– Слушай, ты не понимаешь, – вступилась за сына Валя, – Знания у них хорошие, они тест сдать не могут. Учителя их учат-учат, а всё без толку.
– Значит, не тому учат! – аккуратно захлопнул дверцу припаркованной машины Вадим, – Перед школьниками теперь какая задача поставлена? Сдать тест! Вот и учить их надо не каким-то там знаниям, а как сдать тест! Ты разницу чувствуешь?
– Чувствую, – согласилась Валя, – И именно эта разница меня не устраивает.
– Тебя вообще много чего не устраивает! Нашла себе новый повод лишь бы ничего не делать. Хочешь помочь сыну – объясни ему, в чём его задача.
– Именно это я и делаю, – возразила Валя, – И именно поэтому он сейчас в этом идиотизме ничего не понимает.
– Это ты ничего не понимаешь или не хочешь понимать, – резюмировал муж, – Иди лучше ужин готовь, наверняка дома шаром покати, – и он потряс перед её лицом пакетом с продуктами.
– Это еще не всё, – проигнорировала его просьбу Валя, – Ещё у нас в подъезде сделали видеонаблюдение. Теперь всё, что там происходит, на плёнку записывается.
Вадим подошел к входной двери и принялся изучать новое устройство.
– Ну и отлично, – одобрительно кивнул он, – Дополнительная защита от воров.
– От каких воров? – изумилась Валя, – Ты что, серьёзно считаешь, что это может помешать тем, у кого есть цель кого-то ограбить?
– Помешать может и не помешает, но настроение точно испортит, – резонно возразил Вадим.
– Это не только им настроение испортит! – заявила Валя. – Подумай, где подростки теперь будут целоваться?
– Валь, ты дура? – опешил муж.
– Ну, вот где? На улице? Или прямо так сразу в чужой квартире?
– Да пусть целуются, где хотят! У нас свободная страна.
– Вадим, ты хотя бы о себе подумай, – привела последний аргумент Валя, – Вот захочется тебе э… спину почесать. Теперь в подъезде не получится, теперь для этого в квартиру надо будет идти. Или будешь чесать на улице?
– Точно дура! – плюнул Вадим, – Я же сказал, у нас свободная страна! – и он отправился наверх, попытавшись в сердцах хлопнуть за собой дверью.
Но специальный доводчик плавно и бесшумно погасил его порыв…
Я устала
Катерина. Отчего люди не летают?
Варвара. Я не понимаю, что ты говоришь. Катерина. Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать)
Варвара. Что ты выдумываешь-то?
Николай Островский «Гроза»
– И ещё вон ту грядку, – бросает Наташе свекровь; интонация её одновременно небрежна и повелительна, словно Наташе и самой давно следовало бы догадаться, что следует делать.
Наташа смотрит на беспорядочные заросли торчащей из земли морковной ботвы, и ей становится дурно. Прополоть и проредить всё это за один день просто невозможно. Скоро вечер, спина болит нещадно, хочется в душ, а ещё лучше – на озеро. Лето заканчивается, а она купалась всего пару раз.
Зачем нужна эта огородная каторга? Морковь стоит копейки, так же, как и остальные продукты, которые её свекровь пестует и лелеет круглогодично.
Закупить лучшие семена (обязательно на другом конце города), предварительно опросив при этом всех знакомых; заготовить рассаду даже морозостойких растений; вспахать и взрыхлить не один раз, а несколько (земля должна дышать); высадить в грунт в тщательно рассчитанную дату; наблюдать за малейшими колебаниями температуры; проверять влажность почвы специальными приборами; поливать, пропалывать, прореживать – и обязательно, обязательно – вовлекать во все эти действия Наташу. Она должна быть хорошей женой её сыну.
А Наташе двадцать три, и видеть эти грядки уже нет никаких сил.
– И ещё вон ту грядку, – нетерпеливо напоминает свекровь, и Наташа опускается на землю без сил.
– Я устала, – шепчет она, – Я устала. Я больше не могу.
Свекровь горестно вздыхает. Вот не повезло ей с невесткой. Мог бы и на хорошей девушке жениться, а эта…
Надо жить
Сима просыпается утром в своей палате, как обычно. Поправляет одеяло, медленно поворачивается на бок к тумбочке и зачем-то смотрит на часы.
Солнечные лучи пробиваются сквозь неплотно задёрнутую занавеску прямо ей на подушку. Наверное, они её и разбудили…
Сколько она уже здесь находится? Всё, что было раньше, за пределами больницы, кажется отсюда таким далёким, нереальным. Жизнь словно разделилась надвое: до операции и после.
Сима осторожно трогает бинты на груди. Боль по-прежнему очень сильна. Но уже не выматывает, не сводит с ума, не вжимает своей тяжестью в подушки. Сима смиряется с ней, боль уже стала частью её жизни.
Она и боль. Теперь их двое.
Сима приподнимается на локте и медленно опускает одну ступню вниз. До пола далеко. Задержав дыхание, она хватается рукой за край кровати и подтягивает себя к нему. Теперь – перевалиться.
Ноги держат плохо. Мыски больничных тапочек торчат из-под тумбочки, но Сима не хочет за ними тянуться – далеко.
Аккуратно переступая, она подходит к окну. Стараясь не дышать, медленно поднимает руку и отодвигает занавеску.
На улице бушует весна. Осевшие коричневые сугробы, солнечные блики в бесчисленных мелких лужах, стаи ошалевших воробьёв…
Сима поддевает пальцами шпингалет, и он неожиданно легко освобождает раму: верхняя защёлка открыта. Уже забыв и про бинты и про осторожность, она тянет на себя створку, и в лицо ей ударяет свежий холодный воздух. Пахнет землёй и талым снегом.
Сзади хлопает дверь, слышатся причитания нянечки. Сима улыбается: весна. А потом будет лето. Надо жить.
Назавтра мама приходит пораньше. В пакете домашние пирожки и морс. Хлопочет, как всегда. Волнуется за неё, пытается помочь. А зачем волноваться? Врач сказал ходить, значит, уже можно.
Сима, морщась и избегая резких движений, медленно надевает куртку. Растревоженная её действиями, всё сильнее ноет перетянутая бинтами грудь.
Мама наклоняется, чтобы застегнуть дочери сапоги.
– Мама, не надо, я сама, – просит её Сима.
– Как же ты сама? – беспокоится мама.
– Сама, – упрямо повторяет та.
От наклона кружится голова и схватывает под рёбрами. Дышать совсем невозможно: малейшее движение отдаётся в груди новым болезненным спазмом. Сима медленно тянет вверх замок молнии. Ну вот, получилось. Теперь второй сапог.
В больничных коридорах мама то пытается поддерживать её под локоть, то забегает вперёд, открывая двери.
– Сама, – повторяет Сима, – Сама.
На улице сил хватает ровно настолько, чтобы дойти до скамейки. Сесть плавно не получается, потому что дрожат ноги, и Сима падает на неё спиной. Чернота застилает глаза. Мама торопливо опускается рядом и обнимает дочь за плечи.
