Текст книги "Проза"
Автор книги: Лариса Баграмова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
Потом он перетаскивает Верочку из уничтоженной комнаты в коридор через образовавшийся с той стороны завал, сначала безуспешно подталкивая её снизу, а потом, встав ногами на импровизированную баррикаду и подтягивая обмякшее тело за одежду наверх, руками и зубами, себе на грудь. После чего волоком, прямо поверху хаотично набросанных предметов, оттаскивает её на кухню. И возвращается обратно.
Верочка, лёжа на кухонном полу с безвольно сложенными на груди руками, слышит издалека стук заколачиваемых Витей в коридорную дверь досок: бомм-бомм-бомм-бомм… И проваливается в забытьё.
Очнувшись от не принёсшего облегчения сна, она находит в себе силы слегка растереть затёкшую на жёстком полу поясницу. Витя шебуршится в коридоре, и, глядя на яркие, прыгающие по стенам полосы света, Верочка понимает, что у него в руках карманный фонарик.
«Света нет?» – спрашивает Верочка мальчика.
«Есть», – глухо отвечает тот и тут же добавляет с иронической интонацией: «Я экономлю».
Верочка судорожно усмехается, и произнесённая Витей фраза начинает казаться ей всё более и более забавной. Она смеётся, сначала отрывисто, потом уже без остановки и всё более громко, пока, наконец, не в силах совладать с собой, не переходит на безудержный истерический хохот. Слёзы катятся по её перекошенному лицу, и Верочка чувствует на губах их солёно-горький привкус. Сквозь непрерывно льющиеся по щекам потоки она видит, как Витя появляется перед кухонной дверью и наблюдает за её хаотическими телодвижениями. К его макушке многочисленными перекрещивающимися оборотами бинта привязан горящий карманный фонарик, и свободные белые концы узких марлевых полос свисают с обеих сторон от ушей до самых плеч юноши. Это кажется ей невероятно смешным, и Верочка, уже почти не замечая ничего вокруг, бьётся в захлебывающихся визгом спазмах смеха об окружающую её мебель. Потом Витя, видимо, приносит из ванны воды – и Верочка чувствует на лице спасительный удар выплеснутой на неё с размаху отрезвляюще холодной жидкости.
«Свет есть», – объясняет Витя вытирающейся поданным им полотенцем Верочке, – «Но в той двери большие щели, и он наверняка пробивается через них наружу. Я ещё не проверял».
«Понятно», – отдышавшись, Верочка находит в себе силы подняться на ноги и отправляется в туалет и ванну.
Однако воды ни в кранах, ни в бачке унитаза она не обнаруживает. Видимо, взрывы задели систему водоснабжения. Витя подтверждает её догадку: вода течёт из разорванной батареи отопления в оставшейся снаружи разгромленной комнате, а в кранах с тех пор она так и не появлялась. Хорошо, что у них есть наполненная до краёв ванна. Но завтра за водой всё равно нужно идти на улицу, не сидеть же ему взаперти. Тем более что он собирается узнать, с какой целью и как надолго танки заявились в их город. Верочка непринуждённо кивает, хотя сердце её сжимается в тугой болезненный комок.
В доме холодно. Верочка замечает это по легким облачкам пара, идущим от их с Витей губ при разговоре. Батареи холодные с самого начала осени, но до сих пор в закупоренном доме сохранялась комфортная температура, а сейчас тепло уходит наружу через тонкие межкомнатные стены и щели в коридорной двери. Дверь она занавешивает к вечеру остатками одного из спасённых Витей одеял. А им остается два целых: ватное стёганое и мохнатый шерстяной плед с начёсом. Хорошо, что плед ею уже постиран и очищен от грязи: чистое бельё всегда лучше удерживает тепло. И, слава богу, в кладовке сохранился маленький масляный обогреватель, который Витя исхитряется достать оттуда, практически не вынимая наружу ничего лишнего.
Ночью они спят, плотно прижавшись друг к другу спинами, под кухонным столом. Ватное одеяло более или менее защищает от жёсткости пола, а плед – от знобкого, несмотря на включённый на полную мощность обогреватель, воздуха.
Утром Верочка просыпается от надсадного Витиного кашля. На кухне нестерпимо душно и одуряюще пахнет ванилью. Этот запах присутствует повсюду уже давно, с самого конца лета, и даже успел стать обыденным, но сейчас, усиленный спёртым нагретым воздухом, кажется непереносимым. Приходится проветривать помещение. Витя выходит на лестницу и, убедившись в относительной безопасности, распахивает окно подъезда, а Верочка держит открытой настежь входную дверь. Людей во дворе не видно совсем, Витя сообщает об этом Верочке, когда через полчаса возвращается обратно в квартиру, и они снова запирают замок на три оборота. А газоны теперь покрыты лилово-оранжевым, тревожного вида налётом. В остальном природа без изменений: по привычному уже грязно-жёлтому небу по-прежнему медленно плывут рваные облака салатового цвета.
Ничего принципиально нового не приносит и Витина разведка на местности: развалины покалеченных снарядами домов выглядят ожидаемо безжизненно, а танки четырьмя неподвижными группами стоят в начале и конце их улицы, по обеим её сторонам. Редкие прохожие старательно обходят их стороной. Вечером к каждому из них по очереди подъезжает массивная бронированная машина, из которой вываливаются наружу люди в утеплённой военной форме и сменяют тех, кто находится в танках.
По-осеннему влажный и промозглый ветер неторопливо перекатывает по улицам обрывки мусора. Брошенные на стоянках машины так же стоят с распахнутыми настежь дверями. Дым редких костров поднимается с соседних улиц и, там же, в проёмах между домами, Вите удаётся рассмотреть около них скопления молчаливого народа.
По ступенчатым уступам внешней стены разваленной части дома из повреждённой батареи центрального отопления струится непрерывный, отчётливо журчащий в окружающей тишине водопад – и утекает мутноватым от надпочвенного налёта ручьём в сторону канализационного люка. В том месте, где вода собирается по дороге в небольшое озерцо, налёт оказывается более ярким и густым…
11
Назавтра Витин кашель усиливается. Сочетание чужеродного запаха, удушливого от обогревателя воздуха и ещё не до конца осевшей на пол мучной пыли оказывается губительным для его лёгких. Не помогают и антигистаминные препараты, которые Верочка извлекает из коробки с медикаментами. Приходится ей весь день делать влажную уборку, тщательно протирая предмет за предметом от осевшего на них мучного порошка. И выключить обогреватель. Витя, находясь в доме, перевязывает лицо влажным полотенцем, а на улице по указанию Верочки старается надышаться впрок глубокими замедленными вдохами, от которых у него неприятно кружится голова.
Возвращается он раньше условленного срока: отправившись за водой во второй раз и дойдя уже практически до самого водопада, Витя замечает, как прямо из его вершины – провала в стене на месте их бывшей комнаты – на улицу вылетает завязанный узлом полиэтиленовый пакет с полужидким содержимым внутри. Ударившись об асфальт почти рядом с Витиными ногами, тот разрывается на части, и вокруг него образуется кляксообразное пятно с характерным для человеческих испражнений запахом. Значит, у них появились новые соседи… И судя по их бережному отношению к помещению, они собираются остаться там, по крайней мере, на ночь. А отделяет их от новоприбывших только коридорная дверь, заделанная досками и завешенная обрывками одеяла. А межкомнатная дверь – это совсем не то же самое, что внешняя металлическая или закрытое ставнями окно…
Теперь им с Верочкой приходится разговаривать шёпотом и только на кухне. Хотя гости, если они ещё не ушли так же неслышно, как и появились, безусловно, знают об их присутствии в квартире. Поэтому и не ломятся в запертые ворота.
Верочка вдруг вспоминает, что в разрушенной комнате, на полке напротив кровати, осталась единственная фотография Максима, которая у неё есть. Полка была цела после расстрела, но сохранился ли невредимым снимок, она никак не может вспомнить. Витя, несмотря на настойчивые просьбы Верочки описать, что конкретно осталось нетронутым ударной волной, не может ответить ей ничего определённого. Мысль о том, что посторонние люди расположились на её территории, пусть и повреждённой, но по-прежнему родной и дорогой ей воспоминаниями, оказывается для Верочки очень неприятной.
Но может быть, они уйдут? Зачем им оставаться надолго в не отапливаемых, захламлённых мусором руинах? Нет, не уйдут: здесь есть вода. Вода – вот что является самым главным для тех, кто остался без крова. Именно наличие неограниченного количества пригодной для питья жидкости привлекает постояльцев в неподходящее по всем остальным параметрам помещение, так как это гораздо важнее бытовых неудобств.
В этот же день Верочка убеждается, что рассуждает правильно. Несколько раз выглядывая на улицу из бойницы кухонного окна, она замечает всё увеличивающееся количество людей, бредущих в направлении водопада с вёдрами, бутылками, котелками, кастрюлями и объёмными флягами. К вечеру под окнами выстраивается небольшая очередь стоящих на безопасном расстоянии друг от друга молчаливых людей. Верочку поражает унылость и обречённость их вида, их измождённые, высохшие лица, отдалённо напоминающие ей мумий фараонов. Эти люди живут на улице или в подвалах домов, или ещё бог знает где, но явно не в квартирах, потому что там и вода, и электричество большую часть времени по-прежнему есть.
Ежедневное их присутствие рядом неожиданно для Верочки вносит в её жизнь спокойствие и уверенность. Она существенно меньше опасается незваных гостей за дверью, и те, в свою очередь, оживляются и ведут себя уже более открыто и смело. Верочка теперь каждый день слышит, как они наводят порядок, подтаскивая обломки к краю проломов, поближе к улице, но не сбрасывают их вниз. Иногда до неё доносятся обрывки приглушенных разговоров, и Верочка по голосам определяет, что за дверью находятся трое: двое мужчин и женщина.
Жизнь снова начинает входить в привычную колею, хотя и по новым правилам. Теперь при приготовлении пищи они плотно закрывают дверь на кухню и обязательно включают вытяжку. Два раза в день, утром и вечером, Витя ходит с кувшином за порцией чистой питьевой воды. Остатки они сливают в наполненную до краёв ванну и накрывают её сверху полиэтиленовой плёнкой, задерживающей испарение. Иногда Витя отправляется за водой чаще, и тогда они по очереди моются над раковиной или унитазом.
Вечером, после его прихода, Верочка выбирается на прогулку. Ради развлечения она сгребает в небольшие кучи мелкий мусор, выкладывая из него на асфальте замысловатые узоры. Газоны уже густо покрыты лилово-оранжевой порослью, напоминающей мелкий пушистый мох и жгучей на ощупь. Верочка, как плугом, рисует на них ледорубом абстрактные геометрические картинки.
Спят они между ножками кухонного стола, подложив под головы мешки с мукой и сахаром. Снизу, под ватным одеялом, заменяющим матрас, лежат для мягкости запасы макарон и крупы. Помимо шерстяного пледа приходится укрываться верхней одеждой и всё же включать на пару часов перед сном обогреватель. С нижней стороны стола Верочка приматывает скотчем карманный фонарик и читает Вите вслух:
Вы помните, вы всё, конечно, помните:
Как я стоял, приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое в лицо бросали мне…
«Пушкин?» – пытается угадать Витя.
«Не-а», – отрицательно мотает головой Верочка.
Вы говорили: нам пора расстаться,
Что вам наскучила моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел – катиться дальше вниз…
«Лермонтов?» – делает Витя ещё одну попытку.
«Нет», – улыбается Верочка.
Любимая, меня вы не любили,
Не понимали вы, что в сонмище людском
Я был, как лошадь загнанная, в мыле,
Пришпоренная резвым седоком…
«А кто?», – интересуется Витя.
«Есенин».
«Я так и думал», – кивает тот в ответ и тоже открывает книгу:
Для берегов отчизны дальней
Ты покидала край чужой;
В час незабвенный, в час печальный
Я долго плакал пред тобой.
Мои хладеющие руки
Тебя старались удержать;
Томленья страшного разлуки
Мой стон молил не прерывать…
«Что-то какая-то ерунда, тягомотина», – морщится Витя и откладывает сборник стихов в сторону.
«Это как раз Пушкин», – смеётся Верочка…
В начале ноября танки опять оживляются и, сделав по окрестным домам ещё несколько выстрелов на поражение, теперь круглосуточно патрулируют обе стороны соседней улицы. Верочка с Витей наблюдают их движение в проёме между домами и играют в азартную игру на спички: каждый из них загадывает себе движущийся танк, и оба, прильнув к кухонной амбразуре, ждут, чей первым вернётся обратно.
Через несколько дней снаружи становится шумно, и по той улице начинают безостановочное движение огромные, тяжелогружёные фуры и рефрижераторы. Сплошным непрекращающимся потоком, машина за машиной, они идут и идут друг за другом в одну и ту же сторону: в направлении бывшей столицы, на северо-запад…
12
Когда температура опускается ниже нуля, водопад прекращает своё функционирование, и улица под окном опять пустеет.
«Воды в ванне хватит, наверное, на пару месяцев, с учётом того, что она испаряется, а нам надо ещё и мыться», – рассуждает Верочка вслух, развешивая по стенам разноцветные гирлянды вырезанных из журнальных страниц новогодних фонариков, – «А снега так и нет, и неизвестно, будет ли в этом году, да и вообще».
«Поэтому искать её надо уже сейчас», – резюмирует Витя, ковыряясь ножом в крышке кухонного стола.
«Оставь мебель в покое!» – прикрикивает на него Верочка, – «Разрушитель».
«Ну да», – продолжая своё занятие, кивает головой юноша, – «Сколько там у нас до столицы?»
«Ждут они нас в столице, ага», – бурчит Верочка, – «Примут с распростёртыми объятиями… Вон, на фуру запрыгивай!»
«Танки не вдоль всей трассы стоят: на всю трассу танков не хватит».
«У них хватит», – не соглашается она, – «Ты на рефрижератор с ледорубом пойдёшь? У них там в каждой кабине автоматы. Вчера, сам говорил, опять народ положили. Теперь бомжам до Нового года еды хватит… Журавликов подай!»
Витя протягивает Верочке цепочку пёстрых бумажных журавликов-оригами, и она закрепляет её концы на люстре и ручке кухонного шкафа над вытяжкой.
«Надо ещё сделать – вон туда зацепить», – указывает она на угол стены над дверью, – «Завтра гвоздь туда вобьёшь».
«Хватит уже», – морщится Витя.
«Красоты много не бывает!»
«Я не об этом… Уходить надо. Нечего больше здесь делать. Не могу я уже», – Витя откладывает нож в сторону и закрывает лицо руками.
Верочка опускается на табуретку.
«Может, до весны подождать?»
«А она будет?!» – вскидывается Витя.
«Ну, хоть до Нового года!» – умоляюще смотрит на него Верочка, – «Ну что там осталось-то?»
«До Нового года», – принимает решение Витя и хлопает по столу ладонью.
Впрочем, собираться они начинают уже сейчас.
Дублёнка, зимние сапоги на низком каблуке, рейтузы, ещё рейтузы, джинсы, три пары тёплых носков, три свитера, шарф, две пары перчаток – это для Верочки. К своей плотной вязаной шапочке она довязывает снизу горловину – получается шапка-шлем, как у двухлетних ребятишек. Красная спортивная дутая куртка, валенки, такой же набор одежды и оставшаяся от Максима шапка-ушанка – это для Вити.
Рюкзак только один, в него планируется уложить продукты, пластиковые бутылки с водой, медикаменты, фонарик, спички, зажигалки, туалетную бумагу для розжига и дополнительный нож. Это понесёт Верочка. Она понесёт также привязанный поверху к рюкзаку и упакованный в полиэтиленовую плёнку шерстяной плед, которым они укрываются, и ещё одеяло с кухонного окна; выкрутить для этого перед уходом шурупы из дюбелей крайних досок – дело нескольких минут.
Из плотной хозяйственной сумки с помощью двух брючных ремней она сооружает ещё один рюкзак, в него планируется уложить точно такой же продуктово-вещевой набор для Вити. Стёганое одеяло в полиэтиленовой пленке, перетянутое хозяйственной верёвкой, поедет у него на спине вместе с плотными кухонными шторами: на одеяле они собираются спать, как дома, а из штор можно будет мастерить навесы от снега, если, конечно, снег когда-нибудь будет…
Таким образом, у них остаются свободными руки, которые нужны им для оружия и… вообще, хорошо, когда они свободны. К середине декабря всё оказывается готово, остаётся только открутить доски от кухонного окна, чтобы снять с него одеяло.
Верочка целыми днями бродит по квартире, переставляя вещи с места на место, стирая с них воображаемую пыль и наводя везде эстетический порядок. Посуду, которую они по-прежнему позволяют себе мыть водой, а не только протирать влажной тряпкой, она расставляет в шкафу аккуратными горками, украшая сверху розочками из бумажных салфеток.
«К Новому году», – поясняет она Вите.
Также к Новому году она собирает многочисленные бусы из коротких разноцветных макаронин: сложные, многоуровневые, с витиеватыми узорами и застёжками из двух канцелярских скрепок. Те, которые ей нравятся «совсем-совсем», она развешивает с помощью скотча по стенам коридора и кухонным шкафам, а остальные они варят себе на ужин, прямо вместе с верёвочками.
Вода в ванне начинает портиться. Сверху на ней появляется мутная плёнка, а по краям – осклизлый сероватый налёт. Верочка аккуратно протирает боковины ванны прокипячённой губкой, а плёнку гоняет по поверхности прокалённой на плите ложкой, пытаясь снять, как снимают сливки с отстоявшегося молока. Но плёнка и налёт появляются снова…
От порченой воды не спасает даже кипячение, и у них теперь постоянно случается расстройство кишечника. По нескольку раз в день они выбегают на парковку недалеко от дома и присаживаются на холодном воздухе между покрытыми таким же мутно-серым налётом брошенными автомобилями. Запах ванили во влажном морозном воздухе чувствуется не так сильно, как дома, и они позволяют себе пару раз прогуляться в сумерках вместе, пытаясь разглядеть в желтеющем сквозь рваные облака небе хотя бы краешек солнца. Но оно никогда не появляется…
После третьей совместной прогулки, надышавшись и приведя животы в более или менее безболезненное состояние, они не спеша возвращаются домой, и Верочка вставляет ключ в замочную скважину. Сделав половину оборота, он останавливается и, несмотря на все её усилия, никак не желает поворачиваться дальше. Верочка передаёт ключ Вите, однако справиться с замком не получается и у него.
В недоумении они стоят перед запертой дверью, пытаясь осмыслить то, что происходит.
А что, если?!
Витя поднимает над головой ледоруб и несколькими сильными движениями стучит по входной двери нижней стороной древка. С внутренней стороны квартиры раздаётся череда таких же громких ответных ударов…
13
«Всё», – заявляет Верочка, прислоняясь спиной к стене подъезда рядом с входной дверью.
«Как это – всё?» – отказывается верить происходящему юноша и примеривается к металлической ручке: куда бы можно было ударить повернее, – «Как – всё?»
«Не надо, Витя», – негромко просит она, – «Они убьют нас, мы бы убили».
«Я сам их убью!» – угрожающе поднимает он ледоруб над головой.
«Нет», – печально качает головой Верочка, – «Это им теперь есть что защищать, а вовсе не нам. Это у них теперь есть и дом, и крыша, а мы с тобой его уже покинули».
Верочка сползает спиной по стене и усаживается на пол. Витя смотрит на неё непонимающим взглядом, но, тем не менее, опускает оружие.
Ночь они проводят на улице, в оставленной пришельцами спальне, забравшись в полной темноте на ощупь по уступчатым руинам наверх и сидя прислонившись друг к другу в дальнем от провалов углу. В кармане у Вити находится зажигалка, и они складывают небольшой костёр из уцелевших книг и журналов. Впрочем, он только лишь светит, и теперь их убежище видно издалека. Несколько раз юноша примеривается к заколоченной им же самим двери, но никаких реальных действий не предпринимает.
На следующий день, около одиннадцати часов утра, они встречают там же рассвет. Солнце медленно выползает из-под крыши пятиэтажного здания на противоположной стороне улицы, и они вдруг понимают, что видят его, не видя, потому что оно такое же жёлтое, как и окружающие его небеса. Только по нестерпимой рези в слезящихся глазах и можно теперь определить его местоположение…
Верочка внимательно осматривает своё бывшее жилище. Вот здесь стояла их кровать после свадьбы, а тут они с Максимом собирались повесить новую картину, но так и не успели. Сюда она самостоятельно прибивала первую книжную полку, задолго до их знакомства. А ещё раньше делала в этой же комнате уроки, но письменный стол стоял тогда в другом углу, боком к балконной двери. Верочка вспоминает свои первые книги с огромными цветными картинками и подаренного ей родителями пёстрого клоуна в колпаке с разноцветными кисточками. Как давно всё это было… И как сейчас пронзительно-свежо в её памяти. Плохо гнущимися от холода пальцами Верочка снимает с полки заиндевевшую фотографию Максима и бережно убирает её во внутренний карман.
Потом они неторопливо движутся в направлении окраины, втянув головы в поднятые воротники и постукивая об асфальт озябшими ногами, по уже незнакомому им городу, видя его словно в первый и последний раз… Нигде нет ни одного прохожего, ни одного костра, ни малейших признаков жизни. Только слева, из-за соседних домов, раздается звериное рычание танков, угрожающих пустоте своими вздернутыми стволами. Да всё так же шумит за домами оживленная трасса, и сквозь проходы между зданиями мелькают один за другим силуэты идущих на северо-запад машин. Разбомблённые руины попадаются им после каждого пятого или шестого дома. Яркое солнце позволяет разглядеть запылённые стёкла плотно зашторенных изнутри окон, сломанные детские площадки и брошенные посреди проезжей части машины.
В лесу их встречает ослепительное великолепие красок. Сквозь ярко-зелёные угловатые облака льются вниз насыщенные потоки золотого сияния. Лилово-оранжевая, переливающаяся на солнце поверхность почвы здесь оказывается намного ярче, чем в городе. Серые стволы деревьев покрыты голубовато-матовым налетом, среди которого то тут, то там вспыхивают мелкие рыжие искорки. К аромату ванили примешивается ещё какой-то, незнакомый и умиротворяюще печальный запах. Витя не успевает остановить Верочкину руку, и та проводит не защищёнными перчаткой пальцами по стволу упавшего дерева. На её руке тут же образуется раздражение, похожее на химический ожог.
«Если хотите в туалет, лучше бы смыть», – напоминает ей Витя, – «Потом будет хуже».
«Не хочу», – отвечает она и засовывает обожжённые пальцы в рот. Кожа имеет в этих местах чуть кисловатый привкус, который так и остаётся на её языке.
Верочка оглядывается вокруг и никак не может налюбоваться незнакомой, всё больше удивляющей и восхищающей её природой. Витя рассказывал ей обо всём этом со всеми подробностями, но поговорка права: увидеть собственными широко раскрытыми глазами – это совсем не то же самое, что слышать из чужих уст. Осыпавшиеся с деревьев ветки, во множестве валяющиеся на земле, ломко хрустят под её подошвами, и Верочка, прислушиваясь к отрывистым звукам, находит в них всё новые и новые музыкальные интонации.
Они подходят к берегу ручья. Он оказывается обмелевшим, его опустившиеся берега покрыты пушистым сине-зелёным налетом, а незамерзшая водная гладь – плотной, словно бы натянутой на её поверхность, переливающейся всеми цветами радуги плёнкой. Верочка бросает в ручей ледоруб, и тот проваливается сквозь образовавшуюся полынью с глухим утробным бульканьем. Верочка подходит к самому краю осыпающегося под её ногами берега и, вытянув шею, пытается рассмотреть дно, но его не видно ни через пастельно-розовую воду, ни через тонкую у берегов поверхность покрывающей ручей плёнки. Витя решительным движением удерживает её от того, чтобы она опустила в воду руку.
«Там ничего нет», – отрицательно качает он головой, и Верочка смиряется.
Выбрав недалеко от ручья место с наиболее живописным обзором, Витя тщательно очищает ножом от голубоватой коры ствол упавшего дерева. Затем, заправив в перчатки края рукавов своей куртки, собирает валяющиеся кругом ветви в высокий костер, и они располагаются на отдых.
«Пикник», – заявляет Верочка.
Только почувствовав идущее от огня тепло, она начинает понимать, насколько замёрзла. Холод настойчиво пробирается между пуговицами дублёнки, закоченевшая шея с трудом поворачивается из стороны в сторону, а ступни не чувствуются совсем, их даже уже не ломит. Верочка стаскивает с одной руки Вити перчатку и, широко разевая рот, пытается отогреть его пальцы своим дыханием. Витя сидит неподвижно, обняв её за плечи свободной рукой и, не моргая, смотрит на полыхающее возле их ног пламя.
«Скоро Новый год», – сообщает ему Верочка, и Витя еле заметно кивает. Спустя некоторое время она чувствует, как долгожданное тепло начинает растекаться по её телу…
Рассказы и миниатюры
Что погубило Содом
По мотивам библейских историй,
на основе главы 18-й Книги Бытия
Авраам сидел на плоском камне на вершине холма и смотрел на вольготно раскинувшийся у его подножия Содом.
Холм был высокий, самый высокий во всей округе, и пёстрые шатры внизу казались совсем маленькими. Между ними, пиная путающихся под ногами собак, нетвёрдой походкой передвигались мужчины, с ближайшей окраины слышались резкие, высокие голоса женщин, рядом с ночными загонами для баранов бегали полуголые дети. Обрывки нестройной музыки и пьяных песнопений доносились с дальнего конца города, оттуда же, несмотря на неурочный час, тянулись вверх тонкие, еле заметные струйки голубоватого дыма.
Авраам ждал Его. Он уже дал ему знак, что придёт сегодня и решит, наконец, что делать с городом. Похоже, восходивший к Нему вопль о Содоме стал для Него нестерпимым.
На Содом опускались сумерки, и очертания шатров постепенно теряли чёткость. Зато, судя по проёмам широко распахнутых дверей, в домах, как и положено в этот час, один за другим стали зажигаться очаги, и вскоре ветер принёс со стороны города еле заметный запах жареного мяса. А может, Аврааму просто захотелось есть.
Камень, нагревшийся за день, медленно терял тепло, и Авраам, поёжившись, плотнее завернулся в ягнячью шкуру. Его всё не было.
«О каком количестве возможных праведников спросить у Него? – раздумывал Авраам. Их число никак не давало ему покоя, – Если я назову слишком малое количество, Он может отказаться, а если слишком большое, будет ли у меня шанс уменьшить его? Даст ли Он мне хотя бы ещё одну попытку?»
Со стороны куста жимолости раздался лёгкий шорох, словно ветер прошелестел в её ветвях. Авраам сполз с камня, пал ниц и поцеловал остывающую землю. Время вопроса пришло, и Авраам почувствовал, что у него пересохло в горле.
– Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? – наконец, решился он, – Неужели Ты погубишь и не пощадишь места ради пятидесяти праведников в нём?
Число, которое назвал Авраам, было максимальным. Со стороны куста раздался вздох, похожий на усмешку, и Он ответил Аврааму:
– Если Я найду в этом городе пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу всё место сиё.
Авраам вжался лицом в самую землю и, почти не дыша, слабым голосом повторил попытку:
– Может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город?
Он сказал:
– Не истреблю, если найду там сорок пять.
Авраам облегчённо выдохнул и медленно распрямил затёкшую спину:
– Может быть, найдется там сорок?
– Не сделаю того и ради сорока, – тотчас услышал он Его Ответ.
Дыхание Авраама участилось, сердце застучало сильнее, и кровь быстрее побежала по старческим жилам. Он поднял лицо:
– Да не прогневается Владыка, что я буду говорить: может быть, найдётся там тридцать?
– Не сделаю, если найдется там тридцать, – был ответ.
Авраам опёрся рукой на колено и поднялся на дрожащие ноги. Шкура ягнёнка сползла с его плеч и упала на землю, но он не почувствовал холода. Голос его окреп, и в глазах было изумление, когда он задал свой следующий вопрос:
– Вот, я решился говорить Владыке, может быть, найдется там двадцать?
И Он ответил Аврааму:
– Не истреблю ради двадцати.
Старик повернулся лицом к Содому. В наступившей темноте вид города был прекрасен: многочисленные костры, пылавшие там и тут, отбрасывали на натянутые полотнища шатров причудливые отсветы, между ними сновали силуэты мужчин и женщин с зажжёнными факелами в руках, и тени их причудливо переплетались на стенах жилищ. Музыка и смех стали громче, а от запаха жареного с пряными травами мяса у Авраама закружилась голова.
Авраам простер к городу руки, и тот весь поместился у него на ладонях, между десятью скрюченными от старости пальцами.
– Да не прогневается Владыка, что я скажу ещё однажды, – голос Авраама зазвенел, как много лет назад, – Может быть, найдётся там десять?
И от Его ответа снова перехватило дыхание Авраама:
– Не истреблю ради десяти.
Взгляд старика затуманился от слёз, он смотрел на город между своими ладонями и никак не мог поверить в происходящее. Какое число назвать сейчас? Сколько у него ещё попыток, и есть ли у них предел? Сердце стучало о рёбра, и Авраам положил одну руку себе на грудь. Весь город оказался заключён в единственную простёртую к нему десницу. Внезапная догадка осенила Авраама, и медленно-медленно сжав на фоне города пальцы в кулак, он прижал и его к своей груди…
Но этого не может быть! Аврааму было девяносто девять лет, и весь его жизненный опыт говорил о том, что мысль, внезапно пришедшая ему в голову, невозможна, нелепа, неосуществима…
Авраам повернулся к Нему и развел руками, не в силах произнести ни слова. Это же невозможно! Как может ничто перевесить всё?!
Из куста жимолости снова раздался вздох, и на это раз Аврааму почудилось в нём не то сожаление, не то снисхождение.
Авраам, потрясённый, так и не поверив в открывшуюся перед ним возможность, без сил вновь опустился на плоский камень на вершине холма, и Он перестал говорить с ним…
Через все круги ада
1
Полина сидела в больничном коридоре и не понимала, что происходит. Привычный мир, такой надёжный и прочный, рухнул в одночасье после телефонного звонка:
– Полина, у дедушки инсульт. Всё очень плохо.
У деда инсульт. У её деда. Инсульты и инфаркты случаются часто, от них умирает большинство пожилых людей. Такое бывало и ранее с её родственниками и знакомыми. Но разве могло что-то подобное произойти с ним?
Дед – это скала, опора, сила. Центр мира для всей семьи. Авторитет и поддержка для огромного числа посторонних людей. Непререкаемая власть духовного и интеллектуального могущества. Как могло с ним, почти богом, произойти то, на что обречены лишь простые смертные?
2
– Проходите, – как сквозь вату услышала Полина слова лечащего врача.
Скрюченное, обессиленное, почти безжизненное тело, подрагивающее в непроизвольных движениях, лежало на казённой больничной койке у самого окна. У Полины подломились ноги, и она то ли присела на корточки, то ли упала на колени перед кроватью. Дед неуверенными движениями повернул к ней дрожащую голову, и она увидела глаза: страдающие и ошеломлённые. Губы что-то шептали, и Полина ощутила тяжёлый запах, идущий от его рта, и дух испачканных нечистотами простыней.
