Текст книги "Проза"

Автор книги: Лариса Баграмова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Донеся деревяшки до песочницы, Верочка падает в неё на спину уже совсем без сил и поднимает глаза на небо. Бледный лунный диск всё так же продолжает неподвижно висеть над засохшими деревьями, распространяя сквозь неплотные, почти неподвижные облака своё призрачное сияние. Звёзд не видно совсем. Верочка закрывает глаза и ненадолго погружается в бессонное забытьё. Наверное, именно так спали первобытные люди в ожидании постоянной опасности…

Дома она складывает доски в прихожей, и остаётся спать там же, подложив под голову дублёнку и накрывшись сверху спортивной курткой. Она не может позволить себе рисковать…

6

Утром Верочка просыпается от телефонного звонка. Настойчивая трель врывается в уши, неся с собой одновременно и надежду, и тревогу. Звонить может только Лена, больше Верочка ни с кем не общается. Но какие новости та хочет ей сообщить?

Верочка выбирается из-под куртки и, морщась от ноющей боли в дрожащих мышцах, добирается до телефона.

«О-ой, Соня! О-о-о-о-ой!» – доносится до неё стонущий женский голос, – «Ой, с Мишей-то какая беда…»

«Я не Соня, вы ошиблись», – пытается донести она информацию до абонента на том конце телефонного провода.

«О-ой, какая же беда!» – заходится рыданиями женщина.

Верочка делает несколько попыток привлечь её внимание, и, наконец, неожиданно для самой себя задаёт вопрос: «А что с Мишей?» – хотя это она уже знает…

«О-ой, нет больше Миши», – слышится ожидаемый ответ, и у Верочки сжимается сердце. А если ли бы это действительно звонила Лена? И сообщила бы ей что-то подобное? Хотя подруга вряд ли бы стала звонить. Сколько она помнит Лену, та всегда говорила, что в критической ситуации скорее сойдёт с ума или покончит с собой одним махом, чем будет мучиться или ожидать помощи и сочувствия. Лена всегда была слабой. Какие они с ней разные! Потому, наверное, и стали лучшими подругами… Впрочем, ради Машеньки и Лена будет бороться за жизнь, её и свою, пока есть силы. А Миша вот не стал или не смог. Или ему помогли…

«Соня, что же ты молчишь!» – голос в трубке становится требовательно-гневным, – «Соня, нет больше Миши!!»

«Я знаю», – шепчет Верочка и собирается с силами, – «Миша… Миша – он был очень хорошим, он был таким… правильным, настоящим… Я… Я тоже плачу… Я… Мне будет его не хватать… Мишу никто не заменит», – голос Верочки ломается и переходит в судорожное дрожание. И вот уже обе женщины голосят в телефонные трубки по покойному Михаилу…

После телефонного звонка Верочке становится легче.

Она утирает тыльной стороной ладони слёзы и замечает на ней грязные разводы. Надо вымыться. Ванна уже много дней стоит до краёв наполненная водой, на случай отключения водоснабжения. Но сейчас необходимо рискнуть.

Верочка набирает воды во все имеющиеся в доме ёмкости и вытаскивает из днища пробку, туго обмотанную полиэтиленовым пакетом. Вода убывает и с утробным звуком закручивается в воронку. А в Австралии воронка вращается в другую сторону – вспоминает Верочка прочитанное ею в одном из журналов.

Бойлер работает, и Верочка наполняет ванну тёплой, почти горячей, пенистой от душистого шампуня водой. В шкафчике под раковиной у неё хранятся игрушки, и Верочка достаёт их на свет: жёлтую резиновую уточку с широким ярко-красным клювом и четырёх маленьких жёлтых утят с клювиками поменьше. Верочка купила их после гибели Максима. Если бы у них был ребёнок, он играл бы с этими игрушками. А Верочка мыла бы его прозрачным детским шампунем, тем, от которого не щиплет глазки.

«Слава Богу, что этого не произошло!» – с умиротворением думает Верочка.

Она бросает игрушки в ванну и залезает туда сама, погрузившись в расслабляющую воду по плечи. По белому потолку бегают блики дрожащей от её движений воды. Верочка закрывает глаза, и весь мир исчезает в потоках приятной истомы, расползающейся по телу. С Леной всё хорошо, и с Машей, и со всеми её коллегами и знакомыми. И с ней. Просто период в жизни такой выпал – не самый удачный, но всё пройдет, и всё опять будет, как было. Надо только немного подождать. Пока снова распустятся листья…

После ванны и чая Верочка собирается с силами, чтобы закрыть изнутри окна квартиры принесёнными вчера досками. Их надо хотя бы шестнадцать, а в наличии пока есть только четырнадцать. Ничего, ещё две доски она где-нибудь раздобудет позже. А может быть, и больше. На всякий случай.

Дюбели для крепления досок по краям окон она забила в стену заранее, ещё когда на улицах было шумно, а люди настолько были поглощены собой, что не обращали на окружающее практически никакого внимания. А балконную дверь заделала наглухо ещё раньше – теми брусьями, что остались в кладовке от прошлогоднего ремонта.

Верочка укрепляет доски вертикально, оставив на каждом окне, справа, по квадратному окошку для наблюдения за улицей, а затем соединяет их между собой ещё одной доской – поперёк. Одеяла остаются прибитыми на рамы между стёклами и деревяшками, таким образом, снаружи невозможно определить, заколочены окна или нет. Если бы ещё были силы и возможность открутить флагшток с внешней стороны дома, расположенный совсем рядом с её подоконником… Но это из области нереального, так что остаётся только лишь надеяться на то, что неприметное окно на втором этаже ничем не привлечёт к себе дополнительного внимания желающих поживиться за чужой счёт.

Чем же ей заняться ещё? Верочка как никогда остро чувствует нехватку Интернета. Отсутствие хоть каких-либо сведений о внешнем мире, оказывается, давит намного сильнее, чем даже плохие новости. К минимуму общения она привыкла, она вообще нелюдима и крайне ограничена в контактах, но без притока информации она чувствует себя не в своей тарелке.

Что ж, можно заняться книгами. Надо разобрать и отложить те, которые могут пригодиться. Уж чего-чего, а времени для чтения у неё теперь хоть отбавляй!

Верочка аккуратно двигает коробки с продуктами и словно в первый раз рассматривает свои книжные полки, которые тянутся в несколько рядов вдоль комнаты, коридора и на кухне. Журналы, энциклопедии, книги по географии, истории, физике, учебники и школьные экзаменационные решебники… А вот и нужные: «Руководство по выживанию», «Приёмы первой помощи пострадавшим», «Искусство остаться в живых», «Настольная книга рейнджера», «Способы самозащиты», – Верочка складывает их все на одну полку, самую близкую к изголовью кровати. И туда же ставит атлас по анатомии человека. Потом снимает атлас обратно.

Скелет человека состоит немногим более чем из двухсот костей, которые у здорового индивидуума составляют около семнадцати с половиной процентов массы тела. На долю мышц приходится сорок три процента, внутренних органов – девятнадцать процентов, кожи и подкожного жира – семнадцать и восемь десятых, мозга – два и две десятых процента. Верочка берёт в руки калькулятор и умножает сорок три процента на семьдесят килограммов – вес среднестатистического человека. Получается тридцать килограммов живого мяса. Точнее, мёртвого, а ещё точнее – убитого… В ней ещё меньше, и вес её по мере экономии продуктов будет всё уменьшаться и уменьшаться.

«Ну что ж, даже в самом неперспективном будущем я не самая лакомая добыча», – печально улыбается Верочка, – «Но всё-таки добыча», – и она захлопывает книгу…

7

Верочка спит, разметавшись прямо в одежде на смятых, нестиранных простынях. Сверху на оба небрежно скомканных одеяла накинута её спортивная заляпанная по подолу землёй куртка. Раскрытые, в беспорядке разбросанные по постели и комнате книги покрыты крошками и жирными отпечатками пальцев. На полу вперемешку с растрепанными журналами – несколько пустых консервных банок с заусенцами по краям и пакет уже несвежего мусора. В непроветриваемой, освещённой только тусклым дрожанием слабого ночника комнате стоит запах нечистого тела и немытой посуды.

Верочке снится сон. Вот она идёт по высохшему, серому от обнажённых деревьев лесу. Тонкие ломкие ветви валяются на земле повсюду, и она, наступая на них ногами, замечает, что они рассыпаются под её подошвами мелкой серо-стальной пылью. Верочка подходит к ручью. Вода алюминиевого цвета беззвучно перекатывается через запруду из сбившихся в колючую кучу прутьев. Она наклоняется над поверхностью и видит, как сквозь полупрозрачную воду просвечивает пустое, безжизненное дно. Верочка опускает руку в ручей, не имеющий на ощупь ни температуры, ни влажности. Мимо неё, неторопливо, как при замедленной съёмке, проплывает кверху брюхом серо-чёрная, похожая на полосатую скумбрию, рыба. Верочка пытается поймать её – и рыбья пасть, стремительно увеличиваясь в размерах, устремляет к её лицу несколько рядов острых, ослепительно белых зубов.

Верочка вздрагивает и просыпается. Ненадолго зашедшееся в учащённом стуке сердце возвращается к своему обычному ритму.

Она переворачивается на живот и зарывает лицо в пропахшую прогорклым маслом наволочку. Надо бы перевернуть подушку, чтобы не чувствовать запах так отчётливо, но Верочка никак не может собраться с силами. Тогда она начинает сначала медленно и осторожно, а затем всё более резко и яростно кусать постельное бельё, подушку, край одеяла, потом вцепляется в корешок подвернувшейся книги и без помощи рук, одними зубами, рвет её на части.

Покончив с учебником, она сползает на пол, прямо на коробки с продуктами, консервные банки и остатки позавчерашнего ужина и на четвереньках пробирается в ванну. Там, цепляясь руками за основание раковины, поднимается на ноги и выпрямляется во весь рост. Включив настенную лампочку и без каких бы то ни было эмоций взглянув на себя в зеркало, она выплёвывает изо рта ошмётки бумаги, включает воду и окунает голову под холодную струю. В области лба и висков вспыхивают очаги резкой, разламывающей череп боли. Верочка, морщась, убирает голову из-под крана и, тряся ею из стороны в сторону, скидывает с себя крупные капли на стены и кафельный пол.

Затем сливает из ванны холодную воду, включает свет повсюду, даже в вытяжке над плитой, и ставит на огонь большую кастрюлю. Стянув с себя всю, до последней нитки, одежду, а также простыни и наволочки с растерзанной кровати, загружает всё вперемешку в пустую ванну и, засыпав порошком, открывает горячую воду. В кипящую полупустую кастрюлю Верочка складывает горкой засохшую посуду, а сама забирается с ногами в замоченное бельё и начинает терзать его, отстирывая до исчезновения последнего, самого мелкого пятнышка.

Верёвку для сушки белья Верочка натягивает вдоль всего коридора и развешивает вещи, тщательно расправив от заломов, образовавшихся после выкручивания. После мытья посуды, наполнив ту же кастрюлю новой порцией воды, она ставит её на огонь и, выбрав из запасов продуктов их подходящее сочетание, варит что-то вроде густого супа или рагу – горячее, аппетитно пахнущее острыми пряностями. На столе появляется скатерть, салфетки и две тарелки вместе со столовыми приборами. Сначала в одну, а потом и во вторую тарелку Верочка наливает умопомрачительно благоуханное варево и садится за стол.

«Кто ты?» – задаёт она вопрос второй тарелке и отвечает на него сама себе: «Кто бы ты ни был, скоро я увижу тебя».

Следующие несколько дней проходят в наблюдениях за происходящим на улице. Через оставленную в деревянном укреплении на кухонном окне квадратную бойницу Верочка отрывает от рамы край прибитого к ней одеяла и получает возможность видеть происходящее снаружи.

Первое, что её поражает, – это обилие праздно слоняющихся прохожих. Молча и бесцельно, едва поднимая ноги, люди бродят туда-сюда, не разбирая особо дороги, по тротуарам, бывшей проезжей части и безжизненным газонам. И видимо, делают они это не первый день, потому что на голой земле прямо перед её окнами натоптана уже целая паутина узких извилистых дорожек.

Второе – Верочка замечает, что все, абсолютно все они вооружены. И нигде не видно ни одного ребёнка. В руках у взрослых, и мужчин, и женщин, холодное оружие: топорики, массивные ножи, монтировки, самодельные остро отточенные колья. Люди практически всё время ходят молча и отдельно друг от друга, но пару раз Верочка замечает, как тот или иной человек останавливается и обращается к проходящему мимо. Тот также прекращает своё движение, и в течение нескольких минут между ними происходит безэмоциональный, размеренный диалог. Верочка догадывается, что у кого-то имеется и огнестрельное оружие, потому что уже пару недель за окном по нескольку раз в день раздаются далёкие одиночные выстрелы. Но ни у кого в руках она его не видит, впрочем, обзор, открывающийся ей из её убежища, крайне ограничен.

Зато он позволяет увидеть в проёме между домами третью неожиданную для неё деталь: во дворе на противоположной стороне улицы горит сложенный из сухих веток костёр, и вокруг него двумя концентрическими окружностями, находясь на некотором расстоянии друг от друга, располагаются группы людей. Ближайшая к костру группа активно поддерживает его горение, остальные наблюдают издалека и преимущественно стоя.

Выворачивая шею и принимая самые замысловатые позы, Верочка пытается разглядеть сквозь небольшое окошко проходы между угловыми домами, но ей это не удаётся. Ну что ж, значит, это придётся делать уже на местности…

К выходу на улицу Верочка готовится полдня. Перемерив весь подходящий гардероб, она останавливается на самых комфортных – плотных и одновременно свободных – джинсах, брезентовой куртке и высоких мокасинах. Под куртку она надевает хлопчатобумажную тёмную футболку, а под неё – жесткий кружевной корсет, который ещё весной был ей тесен, а теперь облегает талию свободно и не мешает движениям. Голову она оставляет непокрытой, только убирает назад со лба лезущие в глаза отросшие волосы.

В руке у Верочки уже ставший её неотъемлемой частью ледоруб – оружие более надёжное и удобное, чем то, которое она видит в руках у многих.

Бесшумно и плавно открыв и прикрыв за собою входную дверь и убедившись в отсутствии свидетелей на лестнице, Верочка запирает замок на три оборота и прячет ключ в специальный карман у себя на животе. Вид из окна подъезда во внутренний двор открывает ей, по сути, ту же картину, что и со стороны проезжей части.

Спустившись на первый этаж, она делает глубокий вдох и толкает дверь наружу…

8

Ближайшие к Верочке прохожие останавливаются и поворачивают головы в её сторону. Верочка по очереди задерживает взгляд на их лицах. Большинство людей ей незнакомы, но часть из них – её соседи, с которыми она мимолётно здоровалась по дороге на работу или в магазин. Верочка кивает им, и они отвечают ей такими же оценивающими кивками. Глаза их опускаются на ледоруб в её руке, и каждый непроизвольно чуть крепче сжимает в руках своё оружие.

Верочка никуда не торопится. Если потребуется, она готова провести на крыльце весь остаток дня. Она принюхивается, прислушивается, приглядывается к обстановке.

Во дворе горят два костра: один на детской площадке в районе песочницы и другой чуть дальше, прямо на асфальте в проёме между пятиэтажными домами. Люди, сидящие рядом с огнём на поваленных деревьях, в основном, крепкие и молодые мужчины, что-то переворачивают на импровизированных вертелах. Круг стоящих за их спинами наблюдателей состоит из женщин и пожилых людей.

Деревьев в округе почти нет, остались только редкие кусты. Зато на парковке, около подъездов и на газонах высокими баррикадами сложены рассортированные по категориям дрова: брёвна, сучья и хворост. Серые опилки равномерно покрывают протоптанные в палисадниках дорожки.

По периметру газонов аккуратными кучами лежат мусорные пакеты. Часть из них прикрыта плёнкой, края которой прижаты к земле обломками кирпичей. Верочка принюхивается, но не чувствует от них никакого неприятного запаха. Зато ей мерещится идущий отовсюду душный запах ванили.

Верочка поднимает глаза наверх и видит сквозь серо-зелёные перистые облака куски незнакомого мутно-жёлтого неба…

Спустя несколько минут она замечает, что на улице холодно. По календарю сейчас должен быть конец августа, но в безветренном воздухе явно чувствуется уже не летняя прохлада.

Никто не разговаривает. Только чуть слышно трещат вдалеке горящие сучья, распространяя вокруг костров клубы розоватого дыма…

Наконец прохожие возобновляют своё движение, и Верочка, выбрав наиболее безлюдное направление, присоединяется к прогуливающимся.

Люди жарят на костре собаку – Верочка определяет это по лохматой окровавленной шкуре, которую она замечает недалеко от огня, приблизившись к действу на достаточно близкое расстояние. Присоединиться к кругу стоящих вокруг костра ей не дают: при её попытке подойти ближе женщины смыкают ряды плотнее, а один из мужчин, время от времени подкладывающий в пламя поленья, поднимает глаза на незваную гостью и, убрав руку с вертела, перекладывает её на торчащий у него за поясом топор. Верочка послушно отходит на безопасное расстояние.

Обход вокруг дома она считает для первого раза излишним, тем более что несколько человек, которых она никогда не видела ранее, прогуливаются слишком уж близко к её подъезду. Верочка собирается домой и прикидывает, сколько времени потребуется ей, чтобы дойти обратно, не столкнувшись по пути с беспорядочно движущимися прохожими, однако её планы нарушает неожиданное событие.

Со стороны бывшего магазина раздаётся захлебывающийся рёв мчащегося на полной скорости автомобиля. Машина врывается во двор и, разметав по пути несколько стогов заготовленного хвороста, останавливается прямо посреди тротуара напротив соседнего здания. Окна автомобиля опущены, и из них на всю округу раздаются оглушительные звуки шансона.

Дверь со стороны водительского сидения распахивается, и из машины вываливается наружу пьяный небритый мужчина в разорванной на груди полосатой рубашке. В левой руке у него зажата початая бутылка, в правой – одноствольное охотничье ружьё.

«Пидорррры! Бл***и!» – с хриплым рычанием выкрикивает на весь двор новоприбывший, – «Соплежуи! Все сдохнем! Все сдохнем!» – он смахивает рукавом с лица набежавшую слезу и делает паузу, чтобы отдышаться и глотнуть еще спиртного. Потом обводит мутным взглядом окружающих и поднимает оружие на уровень груди: «Ну, кто первый? Кто первый, я спрашиваю? Ты? Или ты, пиз***?» – пьяный поворачивает оружие в сторону Верочкиной соседки, пожилой женщины из третьего подъезда, с которой та ещё не успела обменяться кивками, и оказывается спиной к обоим кострам.

Верочка скорее чувствует, чем замечает краем глаза, как один из мужчин около ближнего кострища медленно и плавно поднимает на вытянутой руке спортивный арбалет. У женщины, стоящей на полпути между ними, подламываются ноги, и она падает на землю, практически слившись с ней и закрыв голову руками. Соседка, в сторону которой направлено огнестрельное оружие, беззвучно шевелит губами.

Фю-ить! – стрела, выпущенная из арбалета, впивается в спину нарушителя спокойствия ровно посередине между лопатками. Некоторое время тот стоит, судорожно хватая ртом воздух, потом валится набок, оцарапав так и не выстрелившим ружьём боковую дверь своей машины.

Верочка чувствует, как у неё холодеют конечности. К голове подкатывает дурнота, в глазах появляются дополнительные силуэты предметов. Сердце падает куда-то вниз и застревает в районе низа живота. Очень сильно хочется в туалет. Верочка сжимает ноги и с шипением цедит сквозь сомкнутые зубы воздух. Наконец позыв проходит, и сердце возвращается на своё место.

Тряся головой и учащённо моргая, чтобы прогнать с глаз мутную пелену, Верочка наблюдает, как мужчина с арбалетом, перезаряжая на ходу оружие, двигается через весь двор в сторону своей жертвы и, дойдя до машины, опускается перед телом на корточки: спиной к автомобилю – лицом к неподвижно застывшим зрителям. Вынув из руки покойника ружьё и выкорчевав из его спины окровавленную стрелу, он садится в машину, и до Верочки доносится хлопанье крышки бардачка. Вопли шансона стихают. Выйдя из машины наружу, мужчина проверяет багажник, и, захлопнув его уверенным движением, возвращается к своему месту около костра. Верочка видит, как он садится обратно на поваленный ствол дерева и берётся рукой за вертел. Вокруг лежащего на асфальте мёртвого тела расплывается густое тёмно-красное пятно.

Вечером, выйдя на улицу ещё раз, Верочка замечает посередине газона, неподалёку от брошенного автомобиля, свежезакопанную могилу. Пространство в нескольких метрах вокруг неё обтянуто жёлтой строительной лентой, держащейся на небольших колышках.

На следующий день могила оказывается разрытой…

Выбравшись из дома ближе к ночи, чтобы оставить на обочине тротуара пакет с мусором, Верочка замечает человека, руками сгребающего землю обратно в пустующую яму. Верочка чуть не теряет сознание от пришедшей ей в голову догадки, куда подевалось тело.

Ещё не веря ни своим глазам, ни доводам рассудка, она приближается к краю бывшей могилы и заглядывает внутрь. Пусто. Человек, не поднимая на Верочку головы, молча продолжает своё занятие.

«Кто это сделал?» – Верочка поражается тому, как обречённо и безжизненно звучит её голос.

«Не я», – слышит она ответ, и человек поднимает к ней перепачканное землёй измождённое лицо.

«Витя!» – едва узнает его Верочка. Витя – тот самый мальчик из бывшего седьмого класса, который первым на её глазах обломал сухую ветку в школьном дворе, когда выбегал на перемене покурить с одноклассниками. Верочке кажется, что это было уже в прошлой жизни. Витя, оставив её возглас без внимания, снова возвращается к своему занятию.

«Я не успел», – слышит Верочка его шёпот…

9

Верочка сидит напротив Вити и наблюдает, как торопливо тот ест уже четвёртую тарелку наспех сваренных ею макарон, щедро сдобренных порцией сливочного масла. Надо было бы поварить их ещё пару минут, но юноша готов доставать их руками прямо из кипящей кастрюли… Задумчиво глядя на Витю, Верочка незаметно убирает со стола уже открытую банку мясных консервов и заваривает крепкий чай в глубокой керамической салатнице. Туда же она насыпает несколько столовых ложек сахара и чайную ложку соли с горкой.

«Пей!» – протягивает она получившуюся жидкость мальчику, который никак не может остановиться. Через четверть часа Витю безудержно рвёт над унитазом.

«Когда ты ел в последний раз?» – спрашивает Верочка Витю, когда его рвотные позывы вместе с резями в желудке, наконец, стихают, и он немного приходит в себя.

«Не помню», – мотает головой юноша.

«В этом мешке сухари, тут – чайная заварка, здесь – сахар. И больше тебе ничего нельзя! Абсолютно ничего. Хотя бы несколько дней. Иначе – сдохнешь», – Верочка акцентирует ударение на последнем слове.

Витя кивает ей в ответ всё более согласно и всё менее уверенно, его глаза слипаются, и Верочка, указав ему путь через продуктовый лабиринт в комнату, разрешает лечь на кровать прямо в верхней одежде, потребовав снять только куртку и запачканные землёй сапоги. Обувь она моет в раковине, а куртку накидывает себе на плечи и усаживается, непроизвольно раскачиваясь из стороны в сторону, на самый край кровати.

Мальчик спит, положив ладонь под щёку, а Верочка думает о том, что если бы они с Максимом всё же не тянули с рождением ребенка, тому сейчас могло быть всего на несколько лет меньше, чем Вите. И он бы понимал, и переживал, и прочувствовал бы на себе всю циничную разумность происходящего, и она ничего не смогла бы с этим поделать. А самым неестественным является то, что он свыкся бы с этим ужасом, как уже почти свыклась и она сама, и Витя, и все остальные.

Верочка оставляет ночник включённым и, придвинувшись к Вите, осторожно кладёт руку ему на плечо. Тихо-тихо, почти не слыша саму себя, она поёт ему колыбельную, которую ей не доведется спеть уже никому. И беззвучно плачет то ли от своего ненормального счастья, то ли от невыразимого горя безвозвратной потери…

Утром Витя набрасывается на сухари, и лечебную процедуру приходится повторять, но уже спустя больший промежуток времени после еды. Таким образом, он остается и сыт, и жив. Назавтра он становится способен принимать пищу уже без животной одурелости.

Верочка не торопится приступать к нему с расспросами, и на третий день Витя сам заводит разговор о происходящем.

Он рассказывает Верочке о том, как им с матерью оказалось не на что купить продуктов даже тогда, когда они со всей очевидностью поняли, что от этого зависят их жизни. Потому что его мать пьёт, и в доме никогда не бывает свободных денег.

О том, как он пытался обменять вещи – посуду, одежду, мебель – на запасы еды или хотя бы на деньги, и как у него это ни разу не получилось. Потому что ни деньги, ни вещи уже никому не нужны.

О том, как он один из первых начал убивать бродячих собак и кошек, чтобы готовить из них пищу, и о том, как сначала стремительно возросло количество бездомных животных на улицах (они даже смогли некоторое время делать запасы), а потом их число стало неудержимо убывать день ото дня. Потому что не они одни с матерью хотят есть.

О том, как потом животные пропали вообще, и теперь их привозят издалека и меняют на лекарства, оружие и другие продукты, и что такие импровизированные обменные пункты образованы в каждом районе города, но их нельзя посещать по ночам и в одиночку. Потому что в этом случае обратно не возвращаются.

О том, что в городе большое количество людей, которые не имеют ни жилья, ни каких-либо запасов. И что вокруг постоянно происходят грабежи и убийства – тихо, почти незаметно, без лишнего шума и суеты. Мёртвых, лишившихся своих складов продовольствия, соседи хоронят здесь же, прямо во дворах и скверах, тоже без лишнего шума и суеты. И некоторая часть могил наутро оказывается вскрытой, разумеется, также без лишнего шума и суеты. Потому что меньше всего люди склонны создавать излишний шум или суету.

«Где сейчас твоя мама?» – спрашивает Верочка.

Витя опускает голову.

«Она ушла в обменный пункт, недели две назад: у нас в аптечке нашлись запасы антибиотиков», – отвечает он, и больше она никогда не задаёт ему на эту тему никаких вопросов…

Каждое утро Витя отправляется в город. Верочка не спрашивает, куда и зачем, – он и сам не знает на это ответа. Он возвращается всегда под вечер, негромким условным стуком в дверь (всегда разным, об этом они договариваются перед его уходом), давая ей знать о своём появлении. Все дни Верочки заняты чтением, перемежающимся незамысловатой уборкой и приготовлением ужина на двоих – единственного их приёма пищи за весь день. На ночь Верочка читает вслух какую-нибудь понравившуюся ей статью или заметку, а Витя кладёт в изголовье кровати остро отточенный кухонный тесак, с которым он пришёл к ней в дом, и Верочкин ледоруб.

Время останавливается. Запасы продовольствия неуклонно убывают, периодически выключается и опять включается электричество, один раз на целую неделю из кранов пропадает вода, ничего не меняется и не происходит, но Верочка совсем не думает о каком-либо будущем, твёрдо зная, что оно не наступит никогда…

В середине октября, в дождливый бессолнечный день, в город входят танки. Эту новость приносит Витя, вернувшись в неурочный час, почти сразу же после ухода. Верочка и сама уже слышит их утробное рычание, угрожающе доносящееся с соседней улицы. Танки разъезжают по близлежащим кварталам туда-сюда, создавая звуковой фон, который приносит с собой чувство беспредельной, едва выносимой тревожности, и Верочка молит бога, чтобы у Вити не возникло желания познакомиться с целью их приезда поближе.

Несколько раз раздаются орудийные залпы, за которыми следует грохот обрушивающихся стен и дикие людские вопли, и Верочка по направлению звука пытается определить, где именно это происходит. Весь день проходит в напряжённом вслушивании в эти чудовищные звуки. К вечеру наступает пресыщение, и они как-то сами собой перестают казаться опасными или навязчивыми.

На следующее утро, ещё до рассвета, танки въезжают во двор Верочкиного дома. Скрежещущий, раздирающий на части привычную тишину грохот их гусениц перемешивается с хрустящим шорохом ломающегося асфальта. Верочка и Витя отправляются на кухню и, вопреки обычаю, решают позавтракать. Свет Верочка зажигает на всякий случай только над плитой. Витя тщательно разводит в кастрюле с тёплой водой банку сгущённого молока.

Женский вопль, внезапно раздающийся со стороны соседней квартиры, заставляет их обоих вздрогнуть сильнее, чем все события вчерашнего дня.

Кричит опять Валя. Потоки нечленораздельной брани из, видимо, распахнутого ею настежь окна льются на улицу сплошным безостановочным потоком, перемежаемым то истерическим взвизгиванием, то гомерическим хохотом.

Раздаётся несколько оглушительных выстрелов, и снаряды, выпущенные почти в упор друг за другом в сторону соседской квартиры, начисто сносят и её, и кричащую женщину, и наружную стену Верочкиной комнаты вместе с балконом и находящимися в этой комнате запасами продуктов…

10

Вплоть до утра следующего дня всё, что происходит вокруг Верочки, она воспринимает как нереальность.

Вначале она ничего не помнит. Потом помнит, что окаменело стоит рядом с Витей в сохранившемся дверном проёме, глядя сквозь клубы повисшей в воздухе пыли на учинённый налетчиками погром.

Над тем местом, где раньше находился балкон, на фоне зыбкого предрассветного марева возникает сначала ствол автомата, а следом за ним – голова в небрежно расстёгнутом танковом шлемофоне. Какое-то время военный наблюдает результаты своих действий, а потом, выразительно зевнув и прихватив с собой несколько оставшихся в невредимости банок, исчезает из Верочкиного поля зрения уже навсегда.

Ей это безразлично. Зияющая дыра на месте соседской квартиры, убитая и выпотрошенная комната с завораживающими чернотой провалами вместо стен с двух сторон, обломки кирпичей и мебели вперемешку с растерзанными взрывами пакетами и коробками – всё видится словно бы издалека, напоминая кадры из просмотренных ранее документальных фильмов. Звуки слышатся приглушённо, как через ватное одеяло, не донося до сознания никакой осмысленной информации.

Витя трясет её за руки, за плечи и что-то говорит с повышенно-требовательной интонацией, но Верочка не понимает сути обращенных к ней слов. Потом, отодвинутая с дороги в сторону, она лишь безучастно наблюдает, как он лазает по руинам её бывшего дома, собирая по крупицам то, что можно ещё собрать, и бросает с налету, как придётся, в дверной проём не пострадавшего от расстрела коридора. Потом он куда-то уходит и возвращается обратно, перемещает с места на место груды кирпичей и завалы штукатурки, носит какие-то вещи, возникает то там, то здесь, нагруженный обломками досок, кусками мебели и водопроводных труб…