Текст книги "Пышка и драконы берутся за дело (СИ)"
Автор книги: Лана Яснеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Глава 5. Ученик
Ариана
Лаборатория городского совета – мрачное помещение в подвале того же здания, где нас допрашивали вчера. Пахнет химикатами, спиртом и ещё чем-то острым, от чего щиплет в носу. Лаборант – молодой парень в очках и заляпанном фартуке – берёт у меня пакет с изюмом и обещает сделать анализ к завтрашнему утру.
– Но уже сейчас могу сказать: это не пищевая добавка и не естественный налёт, – говорит он, рассматривая ягоду под лупой. – Плёнка синтетическая. Возможно, алхимического происхождения. Яд, но не смертельный – тот, кто это делал, хотел навредить, но не убить.
– Или не рассчитал дозу, – мрачно добавляю я.
Мы выходим из лаборатории. На улице уже темнеет. Май берёт меня под руку.
– Завтра продолжим. Ты устала.
– Я в порядке, – говорю я. Но Май качает головой.
– Ты на ногах с самого утра. Домой! Жан, наверное, уже с ума сходит.
Жан действительно сходит с ума. Когда мы входим в особняк, он вылетает из кабинета с таким лицом, что я невольно делаю шаг назад.
– Где вы были?! – он смотрит на Мая. – Ты обещал быть с ней, а не таскать её по всему городу до темноты!
– Мы были в лаборатории, – спокойно отвечает Май. – А до этого – в пекарне Корнелиуса и на ярмарке. У нас есть улики.
– Какие улики?
– Отрава, возможно, была добавлена в изюм еще в пекарне Корнелиуса. Экспертиза покажет, опасно ли это вещество. Еще есть свидетельница, которая утром видела высокого сутулого мужчину возле палатки Корнелиуса.
Жан переводит взгляд с Мая на меня.
– Рассказывайте.
Мы проходим в гостиную, и я выкладываю всё. Про Герхарда, у которого нет алиби. Про Флинна, у которого был доступ к пекарне. Про Орсона, бывшего партнёра Корнелиуса, у которого нет алиби и есть старая обида. Про госпожу Миру, которая видела высокого сутулого мужчину. Про изюм с маслянистой плёнкой.
Жан слушает молча. Когда я заканчиваю, он задумчиво вертит в пальцах чайную ложку.
– Вы забыли ещё одного человека, – говорит он наконец.
– Кого?
– Ученика. Того самого, которого Корнелиус переманил у Ларса.
Мы с Маем переглядываемся.
– У него не было мотива, – говорю я. – Корнелиус его нанял, платил ему деньги. Зачем ему травить собственного работодателя?
– А если его подкупили? – Жан поднимает бровь. – У парня был доступ и к пекарне, и к палатке. Он мог зайти туда в любое время, и никто бы не заподозрил. Завтра первым делом найдите его. Узнайте, кто он, где живёт, и главное – не общался ли он с кем-то из подозреваемых в последнее время.
* * *
Корнелиуса мы находим в его пекарне. Он выглядит чуть лучше, чем вчера, но всё ещё подавлен.
– Ученик? – переспрашивает он, когда я задаю вопрос об ученике. – Да, есть такой, Томас Флетчер. Работает у меня три месяца. Хороший парень, способный. А что?
– Он был с вами на ярмарке?
– Был. Помогал в пекарне с утра – тесто замешивал, изюм подготавливал, помог доставить булочки в палатку на ярмарке. А потом я отпустил его – он плохо себя чувствовал. Сказал, что съел что-то не то.
Мы с Маем переглядываемся.
– Отпустили? Когда?
– Часов в десять утра. Ещё до открытия.
– И где он сейчас?
– Дома, наверное. Я дал ему выходной.
– Адрес?
Корнелиус диктует адрес. Потом добавляет:
– А что случилось? Вы думаете, это он?
– Мы просто проверяем всех, у кого был доступ к продуктам, – уклончиво говорит Май. – Спасибо, господин Корнелиус.
Мы выходим на улицу.
– Он был там утром, – говорит Май на ходу. – Готовил тесто и изюм. У него был полный доступ к продуктам. А потом он «плохо себя почувствовал» и ушёл ещё до открытия ярмарки. Как раз тогда, когда отравитель сделал своё дело.
– Это уже не совпадение, – говорю я. – Идём к нему.
Томас Флетчер живёт в небольшом доме на окраине – скромное, но приличное жильё для молодого пекаря. Дверь открывает худой парень с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, рубашка мятая. Он явно не ждал гостей. И он высокий и очень сутулый.
– Вы Томас Флетчер? – спрашивает Май.
– Да. А вы кто?
Я представляюсь. При упоминании имени Корнелиуса парень заметно бледнеет.
– Можно войти? – спрашиваю я.
Он отступает в сторону.
Внутри скромно, но уютно. На столе – остатки завтрака, на спинке стула висит рабочий фартук. Я замечаю на полке несколько книг по пекарскому делу и маленькую шкатулку, из которой выглядывает край какой-то бумажки.
– Томас, – говорю я, – вы были на ярмарке?
– Да. Помогал господину Корнелиусу с тестом и изюмом.
– А потом ушли?
– Да. Мне стало плохо. Живот скрутило. Я подумал – может, тоже отравился чем-то.
– Вы ели булочки с изюмом?
– Нет! – он качает головой. – Я вообще их не ем. Не люблю изюм.
Мы с Маем переглядываемся. Ученик, который не ест изюм, но готовит булочки с изюмом.
– Томас, – мягко говорит Май, – кто-нибудь просил вас сделать что-то необычное в день ярмарки? Что-то, чего вы обычно не делаете?
Парень молчит. Его лицо становится ещё бледнее. Он смотрит в пол, потом на стену, потом на свои руки. И наконец говорит:
– Я не хотел, чтобы кто-то пострадал. Он сказал, что это просто слабительное. Что никто не умрёт. Что Корнелиус просто опозорится, и всё.
– Кто сказал? – спрашиваю я.
– Господин Орсон, – выдыхает Томас. – Бывший партнёр Корнелиуса.
Мы с Маем переглядываемся. Орсон. Все-таки он.
– Расскажите всё, – говорю я. – С самого начала.
Томас сглатывает и начинает говорить.
– Я знаю господина Орсона давно. Он работал с Корнелиусом, когда я ещё даже не был учеником. Потом они разошлись, и Орсон... он иногда заходил в пекарню, когда Корнелиуса не было. Я не знаю зачем. Просто смотрел. Говорил, что скучает по этому месту. Мы разговаривали. Он был добрым со мной.
– И что он вам предложил?
– Месяц назад он пришёл ко мне домой. Сказал, что Корнелиус – негодяй, что он разрушил его жизнь, отобрал бизнес, вышвырнул на улицу. Что он заслуживает наказания. – Томас замолкает.
– И что дальше?
– Он дал мне пузырёк. Сказал, что это просто слабительное. Что если добавить его в изюм на ярмарке, Корнелиус опозорится перед всем городом. Что никто не умрёт – просто получит расстройство желудка и люди перестанут покупать его булочки. Что это будет справедливо.
– И вы согласились, – говорит Май.
– Я... я думал об этом неделю. Не хотел соглашаться. Но Орсон давил. Говорил, что Корнелиус и меня вышвырнет, когда я перестану быть полезным. Что он со всеми так поступает. Что я для него – просто инструмент. – Томас закрывает лицо руками. – Я поверил и согласился. Я дурак.
– И вы вылили слабительное в изюм, – говорю я.
– Да. В мешок, который остался от Флинна. Я знал, что Корнелиус будет использовать его для ярмарки. Я добавил эту дрянь в изюм, а потом сказал, что мне плохо, и ушёл.
– А Орсон?
– Он ждал меня за углом. И заплатил мне. – Томас сжимает кулаки. – Я не знал, что там будет яд! Он сказал – просто слабительное! Я бы никогда...
– Где деньги? – спрашивает Май.
Томас молча показывает на шкатулку. Май открывает её и достаёт конверт, в котором лежат несколько серебряных монет.
– Этого достаточно, – говорит он. – Томас, вы пойдёте с нами. Если будете сотрудничать со следствием и дадите показания против Орсона, суд может смягчить наказание.
Томас кивает. Его плечи опущены, руки дрожат. Он – преступник. Но он же – и жертва. Такой же обманутый дурак, как и многие до него.
– А теперь – за Орсоном, – говорю я.
Мы приходим к Орсону не одни. С нами трое стражников – Май настоял. «Если он пятнадцать лет вынашивал месть, – сказал он, – он может быть опасен». Я не спорила. После всего, что случилось на ярмарке, после отравленных булочек и человека в больнице, осторожность не казалась лишней.
Стражники рассредоточиваются вокруг дома, а мы с Маем подходим к двери. Я стучу. Долго не открывают – я уже начинаю думать, что Орсон сбежал. Но потом дверь распахивается.
Он стоит на пороге – всё тот же худой человек с седыми висками, в том же старом сюртуке. Смотрит на меня, на Мая, и я вижу, как что-то в его лице ломается. Спокойствие, которое он так старательно демонстрировал при первой встрече – «я не мстительный человек, госпожа Ариана, я просто хочу, чтобы меня оставили в покое», – исчезает, как не было. На его месте проступает другое. Злоба. Голая, неприкрытая, старая, как его обида на Корнелиуса.
– У нас есть ордер на обыск вашего дома, – говорит Май ровным голосом. – И у нас есть свидетель, который утверждает, что вы заплатили ему за отравление.
– Свидетель? – Орсон кривит губы. – Вы про этого мальчишку, Томаса? Он лжёт. Я едва его знаю.
– Вы заплатили ему, – говорю я.
– Это ничего не доказывает. – Он скрещивает руки на груди, загораживая проход. – Может, я просто дал бедному парню денег. Из жалости. Я человек щедрый.
– И пузырёк с ядом вы ему тоже из жалости дали? – спрашивает Май.
Орсон не отвечает. Только желваки ходят под кожей.
Стражники оттесняют его в сторону и заходят в дом. Я остаюсь на пороге, Май – рядом со мной. Мы смотрим, как они методично обыскивают комнаты: открывают шкафы, выдвигают ящики, простукивают стены. Дом маленький, бедный – обыск не занимает много времени.
Один из стражников – молодой парень с серьёзным лицом – выходит из спальни. В руке у него зажат небольшой стеклянный флакон с жидкостью. Тёмное стекло, притёртая пробка. На донышке – мутный осадок.
– Господин Май, – говорит стражник негромко. – Вот. В тумбочке у кровати нашел.
Май берёт флакон. Подносит к свету. Открывает – осторожно, двумя пальцами. Нюхает. И кивает.
– Нужно отнести это в лабораторию.
Орсон смотрит на флакон. На стражников. На нас с Маем. Его лицо становится серым. Я вижу, как у него дрожат руки, и он сжимает их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь.
– Вы не докажете, – говорит он, но голос уже не звучит уверенно. – Это вы сами подбросили. Это всё подстроено.
– Подстроено? – я делаю шаг вперёд. – Вы заплатили Томасу. Вы дали ему яд. Вы выбрали подходящее время, чтобы нанести удар.
– А что мне оставалось?! – вдруг взрывается он, и это происходит так неожиданно, что стражники вздрагивают. – Что мне оставалось, госпожа Ариана?! Корнелиус разрушил мою жизнь! Мы вместе начинали – вместе! – а он выкупил мою долю за гроши и вышвырнул меня, как мусор! Я пытался судиться – у него были лучшие адвокаты! Я пытался начать заново – у меня ничего не вышло! Всё, что у меня было, – это моя злоба! И я имел право! Имел!
Он кричит в голос, брызжа слюной, и его лицо перекошено так, что я почти не узнаю того спокойного человека, который сидел в этом же доме два дня назад и говорил: «Я не мстительный человек».
– Вы имели право? – говорю я. Мой голос звучит тихо, но он замолкает. – Вы отравили людей. Случайных покупателей, которые просто хотели съесть булочку с изюмом на ярмарке. Один из них до сих пор в больнице. Вы подставили меня и других честных пекарей из гильдии. Вы использовали глупого мальчишку, который вам доверял. Вы не жертва, господин Орсон. Вы преступник. И вы ничем не лучше того, кого хотели наказать.
Он смотрит на меня. Дышит тяжело, со свистом. А потом вдруг смеётся – резко, лающе, неприятно.
– Я ждал этого годами, – говорит он. – Годами я смотрел, как Корнелиус процветает, а я живу в этой дыре. Я хотел, чтобы он страдал. Чтобы все видели, чего он стоит. – Он переводит взгляд на Мая. – И я не жалею. Слышите? Не жалею.
– У вас будет время пожалеть, – говорит Май. – В тюрьме.
Он кивает стражникам. Те берут Орсона под руки. Он не сопротивляется – идёт, всё ещё с гордо поднятой головой, всё ещё с презрительной усмешкой на губах.
Я смотрю на него и думаю о Томасе. Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка, который поверил не тому человеку. Его тоже ждёт наказание – но, возможно, не такое суровое. В конце концов, он был только инструментом. Инструментом в руках того, кто долго вынашивал план мести.
Мы с Маем выходим на улицу. Осенний ветер шуршит листьями под ногами. Где-то вдалеке лает собака. Дом Орсона стоит с распахнутой дверью – пустой, осиротевший.
– Дело закрыто, – говорит Май.
– Закрыто, – соглашаюсь я. – Осталось только рассказать Корнелиусу. И совету. И Жану.
– Жан будет доволен.
– Жан будет в ярости, что мы снова рисковали.
Май улыбается своей тёплой, чуть усталой улыбкой.
– Это да. Но он уже привык.
Я беру его под руку.
– Идём домой. Я устала.
– Идём.
Мы идём через город. Осеннее солнце светит мягко, нежарко. Я думаю об Орсоне, который пятнадцать лет ждал мести и в итоге потерял всё, что у него осталось. О Томасе, который позволил себя использовать. О Корнелиусе, который завтра снова откроет свою пекарню и, может быть, впервые за много лет задумается о том, как он обходится с людьми.
И о себе. О том, как странно всё сложилось. Меня подозревали в преступлении, а я нашла преступника. Я сделала это сама – не сидела дома, не ждала, пока мужья всё решат, а шла и искала. Потому что теперь я – не та заплаканная женщина с коробкой пышек. Я – Ариана из «Золотой жилы». Жена двух драконов. Пекарь и детектив.
И, кажется, я снова начинаю дрожать.
– Ариана? – Май замечает это первым. – Что с тобой?
– Ничего, – говорю я, но голос звучит слабо. – Просто устала. Последние дни были... тяжёлыми.
Мир вдруг плывёт перед глазами. Ноги становятся ватными. Последнее, что я помню, – как Май подхватывает меня на руки и зовёт Жана.
Глава 6. Финал
Ариана
Врач уходит, оставив после себя тишину и запах лавандовой воды, которой она мыла руки. Я сижу на кровати, подобрав ноги, и смотрю на закрытую дверь. За ней – приглушённые голоса. Май говорит что-то, Жан перебивает. Потом тишина. Потом приближающиеся шаги.
Дверь открывается.
Я смотрю на них и понимаю, что что-то случилось. Что-то большее, чем расследование, чем суд, чем моё оправдание. У Жана лицо человека, который только что узнал нечто невозможное. У Мая тоже странное выражение лица – глаза блестят, и он моргает слишком часто.
– Что? – спрашиваю я. – Что такое?
Жан подходит к кровати. Не садится в кресло, не опирается на спинку, как обычно. Опускается прямо на пол, на колени, и берёт мою руку. Его пальцы горячие, и я чувствую, как они дрожат.
– Ариана, – говорит он. – Ты беременна.
Мир не замирает. Не останавливается. Не взрывается фейерверками. Просто эти слова входят в меня, как входят в тесто дрожжи – тихо, незаметно, но меняя всё.
Я молчу. Смотрю на его руку, сжимающую мою. На аккуратные овальные ногти, на белую нежную кожу, длинные пальцы, которые сейчас слегка дрожат. Май стоит в дверях и не решается войти, словно боится, что если он сделает шаг, всё окажется неправдой.
– Ты слышишь? – Жан заглядывает мне в лицо. – У нас будет ребёнок.
Я поднимаю взгляд и смотрю в его золотые глаза. Оглядываюсь на Мая. Он так и стоит в дверях – мой вечно улыбчивый, вечно ласковый Май, который сейчас выглядит так, словно разучился дышать.
– Иди сюда, – говорю я.
Он подходит. Садится на кровать с другой стороны. Берёт мою свободную руку. Мы втроём сидим на этой огромной кровати, в этой огромной спальне, в этом огромном доме, который когда-то казался мне чужим, а теперь – единственное место на земле, где мне нужно быть.
– Я думала, что не могу, – говорю я. – Десять лет. Каждый месяц – надежда, и каждый месяц – ничего. Лекс говорил, что это я виновата. А оказалось…
– Он врал, – говорит Май. Голос у него срывается. – Он врал тебе, Ариана. С тобой все в порядке. Ты просто вышла не за того мужчину.
– Я знаю. – Я сглатываю ком в горле. – Теперь знаю.
Жан подносит мою руку к губам. Не целует – просто прижимается лбом к моим пальцам. Я чувствую его дыхание – горячее, частое.
– Я боялся, что ничего не получится, – говорит он глухо. – Что драконья кровь слишком сильная для человеческого тела. Что всё пойдёт не так и ты не выдержишь. Я бы не смог тогда…
– Жан...
– Я уже смирился с мыслью, что у меня никогда не будет детей. А теперь... – он поднимает голову и смотрит на меня. В его глазах – расплавленное золото. Не то, опасное, драконье, которое появляется перед битвой, а тёплое, живое, такое красивое. – А теперь у нас будет дочь.
– Ты даже знаешь, кто там, – говорю я ошеломленно.
– Знаю.
– Откуда?
– Просто знаю. – Он пожимает плечами. – Чувствую.
Май тихо смеётся – не весело, а скорее удивлённо.
– Я тоже чувствую, – говорит он. – Только не дочь. Сына.
– Двойня, – говорю я, округляя глаза. – Такое возможно, я слышала. И у каждого будет свой любимчик.
Они переглядываются. Тот самый взгляд – быстрый, понимающий, без единого слова. Только на этот раз он длится дольше. Потому что то, что они обсуждают, больше, чем стратегия защиты. Больше, чем выбор свидетелей.
– Двое от разных отцов, – повторяет Жан. – Это возможно.
– Я тоже слышал что-то такое, – кивает Май.
– Значит, у нас будет двое, – говорю я. – Мальчик и девочка. Или две девочки. Или два мальчика. Или дракончики. Вы же драконы. У вас дети случайно не рождаются в чешуе?
– Не рождаются, – говорит Жан. – Трансформация приходит позже. Лет в пять или немного позже. Это зависит от...
– Жан, – перебивает Май. – Ты сейчас правда собрался читать лекцию по драконьей физиологии? Жене, которая только что узнала, что беременна?
Жан замолкает. Смотрит на меня. Потом на Мая. И вдруг смеётся – коротко, отрывисто, словно сам не ожидал от себя такого звука.
– Прости. Я просто... – он замолкает, подбирая слова. – Я не думал, что это возможно. Я не думал, что буду так счастлив.
– Я тоже, – говорит Май.
Я кладу руки на живот. Там пока ничего не чувствуется – слишком рано. Но я знаю, что это есть. Маленькое, пока ещё невидимое, но уже существующее наше чудо.
– Я хочу, чтобы они были похожи на вас, – говорю я. – Обоих. Чтобы у одного были твои глаза, Жан. А у другого – твоя улыбка, Май.
– А у обоих – твоё упрямство, – добавляет Май.
– И твой талант к выпечке, – говорит Жан.
– А мне понадобится ваша драконья способность не спать ночами, потому что мне точно пригодится помощь с двумя детьми.
Они смеются. Мы сидим на кровати втроём, и я чувствую, как напряжение последних дней уходит. Растворяется, как сахар в горячем чае. Остаётся только тепло. И предвкушение. И что-то новое, чему я пока не могу подобрать имя.
Суд над Орсоном и Томасом проходит без меня. Врач запретила вставать ещё несколько дней – «покой, отдых и никаких волнений». Я лежу в постели, читаю книгу, которую Май принёс из библиотеки, и жду.
Они возвращаются вечером. Оба выглядят вымотанными, но довольными. Я откладываю книгу и сажусь на кровати.
– Ну? Рассказывайте.
Май садится в кресло, Жан остаётся стоять у окна. Заходящее солнце красит его профиль в золотой – совсем как драконья чешуя.
– Орсон, – говорит он. – Пытался всё отрицать. Говорил, что Томас лжёт. Что пузырёк ему подбросили.
– А потом мы нашли его дневник, – добавляет Май. – Он лежал на столе. На самом видном месте. Пятнадцать лет он записывал туда всё. Каждую мысль о мести. Каждый шаг плана. Он даже даты ставил.
– Он хотел, чтобы его поймали? – спрашиваю я.
– Не знаю. – Жан качает головой. – Может быть, хотел. Может быть, пятнадцать лет одиночества и злобы делают с человеком что-то такое, чего мы не понимаем.
– А Томас?
– Томас, – Май вздыхает. – Мальчишка. Глупый, доверчивый мальчишка. Он плакал, когда давал показания. Говорил, что не знал. Что Орсон сказал – слабительное. Что он просто хотел, чтобы Корнелиус опозорился.
– Ему дали условный срок, – добавляет Жан. – Корнелиус попросил за него. Сказал: «Я его выучу. Только на этот раз – правильно».
– Корнелиус? – я удивлённо моргаю. – Тот самый Корнелиус, который кричит на всех и никогда никого не прощает?
– Тот самый. – Жан поворачивается от окна. – Когда судья спросил его, почему он просит за человека, который его отравил, он ответил: «Потому что он – лучший ученик, который у меня был. И потому что я сам виноват. Я обращался с ним как с прислугой. Если бы я был добрее, он бы не поверил Орсону».
Я молчу. Думаю о Корнелиусе – суровом, нелюдимом, вечно недовольном. Оказывается, я его совсем не знала.
– А совет? – спрашиваю я. – Что сказал Маркус?
– Маркус, – Май роется в портфеле и достаёт конверт, – передал тебе вот это. Официальное письмо с извинениями. И благодарность за помощь в расследовании. И приглашение на следующую ярмарку в качестве почётного гостя.
Я беру конверт. Смотрю на гербовую печать. Откладываю в сторону.
– Я не пошла в суд, – говорю я. – Я должна была там быть.
– Ты была там, где тебе нужно быть, – говорит Жан. – Здесь. В безопасности. С ребёнком.
– С детьми, – поправляет Май. – Если верить нашей интуиции.
– С детьми, – соглашается Жан. – И ты нужна им живая и здоровая. А не падающая в обморок в зале суда.
Я вздыхаю.
– Я просто хотела увидеть лицо Орсона. Когда его признают виновным.
– Он не смотрел ни на кого, – говорит Май. – Только на Корнелиуса. Всё заседание. Даже когда приговор зачитывали.
– А Корнелиус?
– Корнелиус смотрел на него. И молчал.
Я представляю себе эту сцену. Двое бывших партнёров. Один – разрушенный и раздавленный. Другой – стоящий на руинах того, что они когда-то строили вместе. Пятнадцать лет ненависти. И финал – в зале суда.
– Дело закрыто, – говорю я.
– Закрыто, – подтверждает Жан.
Мы сидим в тишине. За окном опускается ночь. Я думаю о том, что завтра откроется пекарня Корнелиуса. Что Рури снова будет ворчать на покупателей. Что Линнея испечёт новую партию пышек. Что жизнь продолжается.
Мои руки лежат на животе. Я пока ещё ничего не чувствую – слишком рано. Но я знаю, что там, внутри меня уже зреет нечто новое и прекрасное. Наше чудо.
– О чём думаешь? – спрашивает Май.
– О том, что я чуть не потеряла всё это, – говорю я. – Репутацию. Пышечную. Вас. Если бы меня признали виновной...
– Тебя бы не признали, – говорит Жан. – Мы бы не допустили этого.
– Спасибо. – Я смотрю на него. – Я просто... я никогда не думала, что счастье может быть таким хрупким.
– Оно не хрупкое, – Май берёт мою руку. – Оно просто требует защиты. И для этого у тебя есть мы.
– И у нас есть ты, – добавляет Жан.
В камине трещит огонь. Я закрываю глаза, чувствуя себя самой счастливой женщиной во всем мире.
