Текст книги "Тайна двух лун (СИ)"
Автор книги: Ксения Грациани
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
– Я олицетворение твоих страхов, – проклокотало чудовище, и вдруг стало прямо на глазах принимать человеческое обличие, как бесформенный кусок льда превращается в изящную скульптуру. Сверху и по краям обозначились длинные линии волос, меж них – овальное лицо, на котором возникли нежные губы и миндальный разрез глаз. Не успел я бессознательно потянуться за прекрасным видением, так напоминающим Лиз, как оно снова стало стремительно меняться. Чётче выступили скулы, истончился овал лица, ещё больше удлинились волосы – передо мной была она, настоящая Аламеда, такая, какой я однажды видел её в своём сне.
– Оставь меня, доктор, отпусти моё сознание, – сказала она омерзительным гортанным голосом слизкого чудовища. – Теперь ты видишь, на что я способна, и, если появишься в моём новом мире хоть раз, я приду ещё, но уже не к тебе, а к той, которую ты любишь. Она взглянет на саму себя, своё неотступное видение в этом мерзком обличии…
– Нет, не смей, не трогай её! – прокричал я, испугавшись за Лиз ещё больше, чем за себя, но Аламеда стала растворяться, черты её лица сглаживались, и вскоре передо мной опять была бесформенная масса с глазами, которые ещё какое-то время жадно таращились, словно высасывая своим бездонным ртом весь объявший меня ужас.
Следом желейная субстанция снова затянулось обратно в таз и через мгновение я уже трогал дрожащими пальцами обычную холодную воду. И вот тут меня объял втрое больший страх, чем тот, что я испытывал секундой ранее. Нет, я не был безумцем, теперь я уверился в этом. Точно так же, как не была безумна Лиз. В один миг я понял, что ей никогда не поможет психиатрия. Не спасу её ни я, ни Арольд, ни Шварц-Гаус, ни таблетки, ни сеансы гипноза в лесу, потому что с медицинской точки зрения она совершенно здорова! Не болезнь овладела моей Лиз, а нечто потустороннее. То, чему наука никогда не найдёт объяснения, поэтому бесполезно искать помощи в медицинских трактатах – психиатрия здесь бессильна.
Но если Лиз, с её теперешним душевным состоянием, хотя бы раз привидится то, что едва привиделось мне, она действительно может помутиться рассудком, а у Арольда появится очередной повод, чтобы увеличить дозу лекарства, или прибегнуть к ещё более радикальным методам.
Что делать, я не знал. Если я попытаюсь вновь добраться до Аламеды, она одолеет Лиз страшными видениями. Этого я не мог допустить. Гадалка говорила: «Если мёртвую душу связывает с нашим миром жажда мести, сама она не уйдёт, пока не отомстит». Аламеда была настроена решительно. Она вздумала переселить свою душу в Лиз, чтобы потом поквитаться с её отцом. Отчаяние овладело мной.
Мне перехотелось спать, я снова надел ботинки и пиджак, сходил на кухню, где ещё прибиралась после праздничного застолья прислуга, и попросил заварить мне крепкий чай. Кухарка шарахнулась от меня, словно увидев привидение, но чайник всё же поставила.
Вернувшись в кабинет, я сел с чашкой за рабочий стол и принялся думать. Даже теперь, когда всё уже давно позади, написав эти строки, я понимаю, насколько безумно они звучат для привычного ко всему нормальному обывателя. Разумеется, тогда я не мог даже мысли допустить о том, чтобы кому-то рассказать о своих фантастических догадках: ни Шварц-Гаусу, ни Арольду, никакому другому коллеге. Мне бы тут же предложили переехать из моего кабинета прямиком в одну из соседних палат.
В Бога я не верил и придерживался атеистических взглядов с тех пор, как занялся наукой, но в тот сочельник я всё же вспомнил выученные в детстве молитвы и попросил Господа помочь Лиз и простить её непутёвого отца, а заодно и упокоить души двух погибших по его вине туземцев.
22. Увольнение
Я проснулся с чувством, что не спал целую неделю. За окном брезжил рассвет. Рубашка взмокла от холодного пота и липла к телу. Содрав её с себя, я не без опаски приблизился к умывальнику, но, убедившись, что внутри никого нет, погрузил голову в холодную воду. Затем весь обтёрся мокрым полотенцем и переоделся в чистую сорочку, по счастью нашедшуюся в моём кабинете (прачка иногда доставляла мне постиранное и выглаженное бельё в клинику, а не на квартиру). Будильник на тумбочке показывал пять утра. Я проспал не более трёх часов, но холодная вода выбила из меня остатки сна.
Я до сих пор помнил свой короткий сон. После встречи с чудовищным созданием из умывальника мне по обыкновению приснилась Аламеда: с ангельским лицом Лиз и тёмными, красивыми, но полными ненависти глазами индейской девушки. По правде говоря, я надеялся встретиться с ней во сне, потому что хотел убедить её не осуществлять своего страшного обещания. На этот раз я намеревался пообщаться с ней спокойно – угрозы всё равно не помогут, от них она озлобляется ещё больше. Почему бы не попытаться поговорить с ней не как с врагом, а как… с пациенткой? – подумал я.
Я знал, что сплю и что спит она. Ощущения во сне в корне отличались от тех, которые я испытал, перенеся своё сознание в заболоченный мир при помощи самогипноза. В этот раз я был всего лишь наблюдателем, а тогда присутствовал при настоящих событиях, происходивших в древнем лесу.
Аламеда собирала ягоды в чаще, ступая босыми ногами по мягкой почве, покрытой мхами и опавшей листвой, но едва она увидела меня, корзина выскользнула из её рук, и ягоды красным дождём высыпались на землю, словно оросив её каплями крови.
– Опять? – проговорила она, прожигая меня взглядом. – Я ведь сказала не приходить больше. Если ты не оставишь меня, я изведу Лиз видениями пострашнее того, что тебе явилось сегодня.
– Наяву я больше не появлюсь, – поспешил заверить я Аламеду. – Вчера я ввёл себя в транс, чтобы проникнуть сюда, и обещаю больше не делать этого. Но не в моих силах контролировать свои сны и галлюцинации, как и твои, ведь теперь ты спишь, Аламеда. Мы оба спим. Я не могу избавиться от этих снов.
– Не можешь или не хочешь? – сказала она, метнув на меня колкий взгляд, и принялась машинально собирать рассыпавшиеся ягоды в корзину.
– Не могу, не понимаю как… – ответил я честно. – Сны приходят сами собой.
– Но ведь ты мог бы окончательно оборвать нашу с тобой связь? – произнесла она, так и смотря на меня волком. – Однажды ты её как-то установил…
– Мог бы, – отважился сказать я, решив быть с ней откровенным для того, чтобы завоевать её доверие, – но и это пока не в моих силах. Тогда я ввёл Лиз в транс и на глубоком уровне её подсознания встретился с тобой… Разорвать нашу связь сможет лишь повторное вхождение Лиз в состояние гипноза, но мне запрещают её видеть…
Аламеда молчала, сосредоточенно собирая рассыпавшиеся ягоды, и наконец проронила:
– Мне жаль тебя, Доктор, ты влюбился не в ту девушку…
– Если бы в любови можно было выбирать умом, а не сердцем…
Она прервала своё занятие, посмотрела на меня с тяжёлой печалью во взгляде и кивнула, словно соглашаясь со мной.
– Скажи, как тебе удалось попасть в тело Лиз? – спросил я, заметив некую оттепель в её взгляде.
Аламеда долго молчала, и я уже решил было, что она мне не ответит, но та наконец сказала:
– В день моей смерти я расколола свою душу, и один маленький осколок попал в Лиз.
– Осколок… – повторил я. – Знаешь, он причиняет ей большие страдания…
– Знаю, – миндальные глаза неподвижно смотрели на красноватый закат. – А ты знаешь, отчего раскололась моя душа? На что обрекла меня встреча с Лиз и её попутчиками? Чего я лишилась, и во что превратилось моё существование?
– Да, отец Лиз рассказал о случившемся в сельве, и мне очень жаль. Но она не виновата. Лиз всего лишь сопровождала его, а он выстрелил по ошибке и вовсе не хотел никого убивать…
– По ошибке?
– Он испугался…
– По ошибке? – Аламеда смотрела на меня во все глаза и вдруг засмеялась, но этот смех начал перемежаться всхлипами, пока не перешёл в отчаянные рыдания. – По ошибке… – повторяла она снова и снова. – Ты утверждаешь, доктор, что я лишилась жизни, любви, своего мира и самой себя – по ошибке?
На этот раз молчал я, всё больше и больше проникаясь сочувствием к несчастной индейской девушке, не имея даже возможности взглянуть в её настоящее лицо…
– По ошибке, – снова повторила Аламеда, но уже не плача. – Что ж, значит, кому-то придётся за неё расплатиться.
– Прошу тебя, не делай этого, – сказал я, остановив её руку, которая снова принялась механически собирать ягоды в корзину. – Пусть всё вернётся как раньше, до нашей с тобой встречи. Лиз продолжит сосуществовать с твоим осколком в душе, видеть сны о болотах, но она будет жить, смеяться… Если ты вернёшь всё, как было, обещаю, я найду способ снова ввести её в транс и закрыть ту дверь, которую сам когда-то открыл. Я больше никогда не приду к тебе в твоих снах и видениях. Только откажись от мести, не забирай у меня Лиз. Не забирай, Аламеда…
А ведь проклятый Арольд оказался прав, я не должен был применять гипноз. По моей вине Аламеда нашла путь в свой прежний мир и теперь выживает Лиз из её тела. Какой же я глупец…
Я всё стоял и ждал ответа, а она продолжала собирать ягоды и молчать, и вскоре я проснулся, так и не услышав от неё ни слова. Открыв глаза, я понял, Аламеда не передумает, мне ни за что на свете не переубедить её, жажда мести сильнее её самой. Она не успокоится, пока не завладеет душой и телом той, которую считает повинной в своих несчастьях.
Допив остатки холодного чая и надев врачебный халат, я вдруг понял, что должен непременно рассказать обо всём Лиз. Утренний обход начинался в шесть, а после сочельника, возможно, и позже – успею. Главное проникнуть незамеченным в новый корпус. Я накинул пальто и шляпу – чтобы не застудить мокрую голову – и направился к зданию нового отделения.
Шёл снег, было ещё темно, но над горами небо уже начало терять сочность своих красок. Мне повезло: дверь служебного входа, располагавшегося с торца, была открыта, дворник выносил оставленный с вечера мусор. Я дождался, пока он отвлечётся, и проскользнул на чёрную лестницу. Там, в каком-то закутке, я оставил пальто и шляпу,
Коридоры отделения ещё пустовали и только слышался шорох газеты, которую листала в своей комнатке ночная сиделка. Погружённая в чтение, женщина не заметила меня. Палату я нашёл без труда, она была закрыта снаружи на ключ, который, к счастью, торчал из замочной скважины. Бесшумно провернув его, я вошёл внутрь. Лиз спала, но только я сделал два шага, она открыла глаза.
– Доктор Ланнэ? Вы мне снитесь? – спросила Лиз сквозь лекарственную полудрёму. Смятые ото сна волосы обрамляли её похудевшее лицо, но она была по-прежнему красива, как нежный полевой цветок.
– Нет, Лиз, не снюсь, просыпайся, мне необходимо с тобой поговорить, – сказал я, присев в кресло у её постели.
Она приподнялась на подушках, продолжая глядеть на меня так, словно видит приятный сон.
– Это правда вы? – она дотронулась до моей щеки, но тут же одёрнула руку, будто уколовшись.
– Это правда я, – сказал я с улыбкой, сумев поймать её ускользающие от моего лица пальцы, и снова приложил их к своей щеке.
– Правда вы, – повторила она, дотрагиваясь мягкими подушечками до моих скул и подбородка.
Я повернул голову и поцеловал её в ладонь.
– Зови меня просто Артур.
Лиз смущённо улыбнулась и кивнула.
– Так значит, это был ваш… твой подарок? – спросила она, указав на столик возле окна, где лежала распечатанная пластинка и раскрытые ноты, а рядом к стене была прислонена её гитара.
– Мой, – ответил я. – Ты уже играла?
– Пока не очень получается, у меня не было много времени, чтобы попрактиковаться… Мне теперь его всегда недостаёт… – лицо её стало вдруг серьёзным. – Почему ты не приходил раньше? Почему не ответил на моё письмо?
– Я не мог, Арольд узнал о сеансе гипноза и запретил приближаться к тебе под страхом увольнения. В какой-то момент я и сам поверил, что только наношу тебе вред своим присутствием…
– Это не так, – покачала головой Лиз, – с тобой я чувствовала себя счастливой… и почти нормальной… Но, к сожалению, мой случай безнадёжен, не стоит рисковать местом, ради меня. Тебе лучше уйти, пока Анна не пришла…
– Лиз, – я взял её лицо в свои ладони, – посмотри мне в глаза и выслушай внимательно. Ты не больна.
Она опустила веки и замотала головой, через силу улыбаясь.
– Поверь мне, – повторил я, продолжая ловить её взгляд. – Если больна ты, то болен и я, потому что и ко мне является девушка с твоим лицом и чужими глазами.
– Что ты говоришь? – она тревожно посмотрела на меня.
– Ты не больна, Лиз, – повторил я, – ни один доктор не сможет тебе помочь, потому что ты не нуждаешься во врачебной помощи.
– Я тебя не понимаю, Артур. Зачем ты говоришь мне всё это? – её щёки раскраснелись, дыхание стало сбивчивым, она потянулась к тумбочке, на которой лежала доза успокоительного.
Я остановил её руку.
– Не принимай таблетки. В тебе живёт потусторонняя сила. Просто поверь мне, это так. Она завладевает тобой, Лиз, а лекарства только делают твоё сознание более безвольным и податливым для вмешательства извне. Пообещай мне, что больше их не примешь.
– Но я должна, сестра контролирует меня.
– Сделай вид, что выпила, а затем выплюнь незаметно. Обещай поступить так, как я тебе говорю.
– Но я…
– Лиз, просто поверь мне.
Я понимал, что мои просьбы бессмысленны до тех пор, пока она не знает всей правды. Времени у меня было в обрез. В коридоре уже слышалось движение санитарной тележки, на которой дежурная медсестра развозила больным утреннюю дозу лекарства. И тогда я решил рассказать Лиз всё, что знал сам: об её отце и убийстве в амазонской сельве, об Аламеде и моих снах. Я говорил, но выражение её лица не менялось. Она смотрела в пустоту, лишь изредка переводя на меня взгляд, но я знал, что внутри её бушевал настоящий пожар, и боялся, как бы он не сжёг Лиз, как бы весть об отце не оказалась для неё слишком тяжёлой. Но едва я закончил, за стеной брякнула тележка санитарки, дверь открылась, и по взгляду вошедшей Анны я понял, что вижу Лиз в последний раз. Ледяной голос старшей медсестры сухо попросил меня выйти из палаты.
Спустя три дня в клинику вернулся Арольд и тут же вызвал меня к себе. Я сидел за его столом, созерцая лысый, в коричневых пятнах череп. Такие же, в пятнах, старческие кисти рук пододвинули мне под нос письмо об увольнении.
– Думаю, вам не нужны пояснения, – сказал он, не поднимая взгляд.
– Отчего же, – ответил я жёстко, – с интересом выслушаю их.
Арольд посмотрел на меня и ухмыльнулся.
– Вы пробрались ночью в палату пациентки. Вам этого аргумента недостаточно?
– Было уже утро, – поправил я его.
– Простите? – переспросил он, хмуря лоб.
– Вы сказали, что я пробрался в палату Лиз ночью, но было утро, половина шестого.
Он откинулся на спинку кресла, заинтересованно глядя на меня.
– Ланнэ, вы прекрасно знаете, что не должны были находиться там, но если вам недостаточно этого аргумента, то побег одного из ваших пациентов станет веским к нему дополнением.
– О ком это вы?
– Вы утверждаете, будто не в курсе того, что Патрик Бейтс сбежал? – Арольд вскинул бровь. – Мистер Бейтс в бешенстве. Сказал – едва сына отыщут, он переведёт его в другую клинику. Теперь я по вашей вине должен ломать голову над тем, как заставить его передумать…
– С чего вы взяли, что Патрик сбежал? – прервал я заведующего, изобразив крайнее удивление. – Я выписал его.
– Вы что?.. – кажется, у Арольда от негодования затряслись руки.
Я лишь пожал плечами, едва сдерживая улыбку, и вынул из нагрудного кармана свёрнутую бумагу – мою копию выписного листка, который я только накануне передал Патрику после нашего разговора. Я откровенно изложил ему моё шаткое положение в клинике и перспективы его дальнейшего лечения под руководством Арольда. Кажется, молодой писатель сделал верный выбор.
– Подписывайте документы, – сказал Арольд, стиснув зубы.
– Вы уверены, что доктор Шварц-Гаус, вернувшись из поездки, одобрит ваше решение? – спросил я, хотя и не надеялся, что это поможет.
– Шварц-Гаус, как и я, и остальной персонал клиники, зависит от взносов, которые платят родственники наших пациентов, – сухо отрезал Арольд, принимая из моих рук подписанную бумагу. – Всего доброго, Ланнэ.
Не могу сказать, что увольнение слишком сильно выбило меня из колеи, я даже всерьёз подумывал тогда о том, чтобы навсегда покончить с врачебной практикой. Попрощавшись со своими пациентами и медперсоналом, в тот же день я уехал в Цюрих, снял там первую подвернувшуюся комнату и занялся поисками цыганки.
23. Выбор
Время летело незаметно. Вода медленно, но верно подступала к холму, и замшелая влага начинала взбираться по корням кустарников, росших на его склонах. На западном берегу во всю кипела работа. От упавшего дерева не осталось и следа, теперь его исполинским величием завладело новое детище Арэнка – огромное, высеченное из могучего ствола судно. Его тоже прозвали Великаном, в дань погибшему дереву. Борта уже обтесали снаружи и почти закончили выдалбливать изнутри. Оставалось ещё покрыть его толстым слоем смолы, перемешанной с соком ядовитых растений, чтобы держать подальше тех морских тварей, которые не прочь полакомиться древесиной. Лодка получилась гораздо больше прежней. Каждый раз, когда Аламеда смотрела на неё, она напоминала ей половинку продолговатой скорлупы огромного ореха.
После разговора с Муной Аламеда ждала, что вскоре та нанесёт ей удар исподтишка, выполнит свою угрозу настроить против неё всё племя, но та, наоборот, была как-то чересчур тиха и молчалива в последнее время. Не вбегала в хижину, будто ураган, не говорила Аламеде колкости по любому поводу. Целыми днями она пропадала в лесу, собирая в одиночестве ягоды и коренья. Даже Нита начала беспокоиться за сестру.
Однажды утром, в один из дней отдыха, поднялся большой переполох. Солнце занималось над лесом. Всё племя сидело вокруг нагреваемого на огне плоского камня, на котором пеклись утренние лепёшки из семян жёлтых колосков, что росли в лесу. Их так и прозвали – хлебные колоски. Это Калу̀ догадалась, что из толчёных семян получается вкусная мука. Мальчишки, поевшие раньше всех, убежали играть на берег. В подражание взрослым они строили свои лодки, выдалбливая заострёнными камнями углубления в толстых ветках, и затем пускали их по воде, соревнуясь, чья проплывёт дальше. Но в этот раз, не успев уйти, ребятня вернулась в поселение и стала звать всех быстрее спуститься к воде, чтобы посмотреть на Великана.
Лицо Арэнка помрачнело, как небо перед грозой.
– Что случилось? – спросил он каменным голосом.
Все с тревогой смотрели на него. Слишком велика была боль от потери первой лодки. В этот раз Арэнк закрепил судно и сами мостки так, что даже богам не удалось бы сдвинуть его с места. Что же с ним могло произойти?
– Пойдём, пойдём, Арэнк, – подскочил Лони, тяня его за руку, – сам увидишь.
Тревога Арэнка передалась и Аламеде. Хоть бы с судном не случилось ничего непоправимого. Воображение уже рисовало самые страшные картины, вплоть до того, что Мокрун неожиданно покинул топи, и в них пробрались чудовища, сродни тем, которые едва не сожрали когда-то плавучий остров. Но только люди достигли спуска, все так и замерли в изумлении… Великан был чудесен. На его гладко обтёсанных боках пестрели яркие краски, они переплетались в сложный орнамент из загадочных символов и фигур летящего дорея. Это же знаки рода Арэнка, догадалась Аламеда, те самые, что были на борту его старой прогнившей лодки.
На лице молодого вожака расплылась счастливая улыбка, он обернулся, обводя взглядом соплеменников.
– Если это не боги спустились с небес и расписали наше судно, то признавайтесь, кто из вас сделал мне такой великолепный подарок.
Все недоумённо переглядывались, разводя руками. И тут вдруг Аламеда поняла: это же Муна. Она отыскала её глазами в толпе. Та стояла чуть в стороне и покусывала губы, сдерживая улыбку. Ну конечно, пропадая в лесу, она смешивала соки ягод и растений, перетирала их корневища, чтобы получить краски. А потом, наверняка, нашла обломок прогнившей лодки на берегу и перенесла его рисунки на бока Великана. Сколько же любви в этой кропотливой работе. Должно быть, Муна не спала всю ночь. Чувство вины снова сжало Аламеде сердце, но она через силу подавила его…
Прошло много дней. Арэнк так и не догадался, кто украсил судно его родовыми символами, а Муна почему-то не созналась. Опять она была молчалива и хмура, словно туча. Он заговаривал с ней, как со всеми, иногда улыбался, рассказывая ей о чём-то, но никогда не смотрел на неё так, как смотрел на Аламеду. Одна Нита понимала, что происходит с сестрой.
Как-то днём, когда племя было занято своей работой и снова настал черёд Аламеды готовить на всех, она подсела к её костру.
– Аламеда, послушай, – сказала Нита, заправив за ухо короткую выбившуюся прядь. Она выглядела серьёзной и, казалось, сомневалась, спросить или нет. – Все в племени догадываются о том, что ты нравишься Арэнку… А сама… что ты чувствуешь к нему?
От неожиданности Аламеда едва не порезалась, очищая корнеплоды на похлёбку. Она выронила нож, и приложила палец к губам, чтобы унять саднящую царапину.
– Прости, это из-за меня? – забеспокоилась Нита. – Покажи. Порезалась?
– Нет, ерунда, – Аламеда снова взяла нож и принялась очищать корни. – Почему ты спрашиваешь? – она догадывалась, куда клонит подруга. Хороший вопрос… Ещё бы самой знать, как ответить на него.
– Муна совсем мне не нравится, – сказала Нита, покачав коротко стриженной головой. – На себя не похожа. Молчит, ни с кем не разговаривает, но я вижу, как она смотрит на вас – на тебя и Арэнка, если вы говорите о чём-то. Особенно на него, когда он проходит мимо, не замечая её. Сестра молчит, но внутри перегорает, я вижу. Сколько помню её, никогда ей так никто не нравился. Знаешь, это Муна расписала Великана, я сразу поняла, хоть она и не сознаётся мне. Но Арэнк не догадался, и ей теперь ещё хуже, чем раньше.
– Зачем ты говоришь мне это, Нита? – проронила Аламеда, внутри себя начиная злиться. – Что я могу сделать, если он не замечает её?
– Ну… – растерялась та. – Он нравится тебе?
– Это моё дело, Нита.
– Конечно. Прости. Но ты же ведь… не ей в отместку с ним? Правда? – осторожно произнесла она, глядя на Аламеду исподлобья. – Знаю, Муна была не слишком добра к тебе… Ты ведь не решила поквитаться с ней?
– А даже если и так, что с того? – быстро проговорила Аламеда, на миг оторвавшись от работы и метнув на Ниту колкий взгляд. Она понимала, что злится прежде всего на саму себя, но и на подругу тоже: та нещадно вытягивает наружу все её неразрешенные сомнения.
– Если так, то нехорошо, наверное. Неправильно, – пожала плечами Нита. – Я в сердечных делах не понимаю, но нельзя так, мне кажется, с чужими чувствами.
Аламеда молчала и, поджав губы, нарезала корневище в котелок. Да. Ничего ты не понимаешь, Нита. Чужие чувства можно растоптать, растерзать на мелкие кусочки. Быстро. За один день, за всего лишь миг. Смешать с землёй и кровью. С ней, Аламедой, так и поступили, и никто не задавался вопросом, можно это или нельзя, правильно или нет. А что если так только и правильно, так и нужно?..
– Я знаю почему ты завела этот разговор, – сказала она, словно обороняясь, – ты сама надеешься, что я… что ты и я…
– Нет-нет, – не дала договорить ей Нита. – Нет, Аламеда, я ни на что никогда не надеялась. Знаю, что не могу… – её сильные плечи сразу поникли, в глазах мелькнуло нечто сродни разочарованию. Она собралась было подняться, но вдруг спросила: – Скажи, Аламеда, тот смельчак из сказки, которого убил Буктана, был твоим женихом?
Аламеда вся напряглась, кровь хлынула в голову, в ушах зашумело.
– Ты до сих пор любишь его? – продолжала Нита, а для Аламеды каждое её слово было, как проворот кинжала в груди.
Она часто задышала, руки опять дрогнули, захотелось резко ответить Ните, но вдруг к огню подсел Лони.
– Килайя, ты больше не рассказываешь мне сказок, – пожаловался он, выстругивая что-то из обрубленного сучка.
– Не называй меня так, – бросила Аламеда, – сколько раз говорить. Я Аламеда, А-ла-ме-да, понятно?
– И животных мне больше не мастеришь, – понуро пробормотал мальчишка. – Смотри, как плохо у меня выходит, – он протянул ей свою грубо обтёсанную деревянную птицу.
– Мне не до твоих игрушек, Лони, – не скрывая досады, бросила она.
Он утёр нос грязным кулаком и, пряча глаза, отвернулся к костру, делая вид, будто подбрасывает ветки.
– Что я такого сказала? – с вызовом проговорила Аламеда в ответ на укоризненный взгляд Ниты. – Я ему не мать.
Она тут же пожалела о своих словах. Лони грустно посмотрел на неё исподлобья и вдруг вскочил, бросив птичку, и побежал прочь.
– Стой, Лони, – выкрикнула Аламеда.
Нита поднялась и, не сказав ни слова, пошла за ним.
Аламеда с досады бросила корень в огонь. Всё она портит, всем мешает. Она такая же лишняя здесь, как вторая луна, внезапно пришедшая на небосклон. Теперь даже Нита с Лони в ней разочаровались. А впрочем, не всё ли равно. Совсем скоро нужно будет выбирать. Уйти или остаться. Любить или мстить. Аламеда сжала амулет на груди: он становится всё теплее. Тело Лиз, считай, в её власти. Виновные в смерти Роутега наконец получат возмездие. Но Арэнк… Аламеда опять принялась за работу. Лишь бы не думать, лишь бы не ставить снова перед собой невозможный выбор.
Арэнк пришёл вечером, когда в лесу уже смеркалось, уставший и со стружкой в волосах. Он часто заходил к Аламеде после тяжёлого трудового дня, выпивал стакан древесного сока, мастерил для Лони маленькие топорики с деревянной рукояткой и каменным остриём, говорил с Нитой о лодке: та сама не раз помогала мужчинам в строительстве. И уходил. Уходил с таким выражением во взгляде, как будто недосказал чего-то. И каждый раз Аламеда боялась вновь увидеть в его руках свадебный пояс, но Арэнк больше не заводил прежних разговоров и будто ждал каких-то слов от неё, но она молчала.
Когда он уходил, Аламеда долго смотрела ему вслед и каждый раз видела в удаляющемся силуэте Роутэга. А тот меж тем стал часто сниться ей, когда не снился проклятый Доктор. «Роутэг! Роутэг…» – звала его Аламеда, стоя с протянутыми руками у реки. Он выходил из воды и шёл к ней, улыбаясь одними глазами, как делал всегда, и, подойдя, спрашивал: «Ты пойдёшь со мной Аламеда?» Она брала его за руку, и они вдвоём уходили навстречу восходящему солнцу…
– Что скажешь, Арэнк, скоро отправляемся? – спросила Нита, когда лесоруб подошёл к их хижине. Она вернулась вместе с Лони к вечеру и до сих пор не обмолвилась с Аламедой и словом.
– Завтра покроем судно укрепляющим составом из смолы и сока ядовитых растений, – ответил Арэнк, передавая осушенную чашку Аламеде. Он дольше необходимого задержал на ней взгляд, но её глаза, как обычно, поспешили спрятаться от него.
– Смола высохнет за пару дней, – продолжил он, обращаясь к Ните, которая сидела у дверей хижины и умело натачивала его топор, притупившийся за день работы. – В целом судно готово. Для того, чтобы вывести его из водной чащи, придётся рубить загораживающие проход мангровые корни, иначе не пройдёт. Но я пока не знаю, как сделать его устойчивым на воде, – тут к Арэнку подсел Лони, и он помог мальчугану прикрепить острие топорика к рукоятке, перевязав их вместе прочными нитевидными корнями. – Лодка качается даже на слабых волнах. Мы перевернёмся при первой же сильной буре. Таких больших судов я прежде никогда не строил и не знаю, как правильно усадить его в воду, чтобы не мотало из стороны в сторону.
– Хм, – задумалась Муна. – Нужно всем вместе поразмыслить.
Арэнк вздохнул, запустив ладонь в волосы.
– Не знаю… Боюсь, я чего-то не учёл. У меня наконец есть прекрасное судно, теперь ещё и расписанное символами моего рода, но я не понимаю, как пустить его вплавь, – он печально усмехнулся.
Аламеде хотелось бы помочь ему, но она понимала в строительстве лодок меньше, чем Арэнк. Он отдал работе над Великаном всего себя, трудился напористо, не покладая рук, с невероятным остервенением, и если теперь лодка не поплывёт, это станет для него тяжелейшим ударом… Аламеда много слышала об огромных судах, на которых плавали белые люди, как пересекали целые океаны, но вживую не видела ни разу. В её племени мастерили невесомые тростниковые каноэ, поэтому она не понимала, как большие суда вообще способны оставаться на плаву и не тонуть от собственной тяжести.
– Ничего, что-нибудь придумаю, – сказал Арэнк.
– Пойду на озеро, воды принесу, – поднялась Нита, вернув ему наточенный топор, – в кувшине ни капли не осталось.
– Сиди, я схожу, – одновременно произнесли Арэнк и Аламеда.
Арэнк улыбнулся:
– Пойдём вместе.
Она встретилась взглядом с Нитой, но та отвела глаза, мол, поступай, как знаешь.
– Пойдём, – согласилась Аламеда.
Подходя к берегу, Арэнк с разбегу прыгнул в воду.
– Заходи Аламеда! – крикнул он, вынырнув. – Искупайся! Ну же.
Она замотала головой, усаживаясь на прибрежных камнях, ногами в воде, и наполнила кувшин, а подняв глаза, увидела, что Арэнка нигде нет. Куда же он запропастился? Она вертела головой, но перед ней блестела только спокойная гладь Голубой Чаши. Внезапно кто-то схватил её за ступни и скинул в озеро.
– Арэнк! – рассмеялась она, барахтаясь в воде, но тут же испугалась собственного смеха, а он взял её за руки и стал увлекать всё дальше от берега.
На Голубую Чашу спустилась темнота, а они стояли по плечи в воде, так и не расцепляя рук. Вернее, это Арэнк удерживал её. Удерживал не только руками, но и своим проникновенным взглядом, от которого она так и не научилась прятаться.
– Ты так и не дала мне ответ, – сказал он. – Примешь ли ты мой пояс?
Аламеда молчала, но отсюда ей было не убежать. Арэнк держал её крепко, взглядом требуя ответа.
– Скажи мне правду, что останавливает тебя?
– Арэнк, – наконец собралась она духом, – правда в том, что однажды я уже надела такой пояс… но больше у меня его нет…
– У тебя был жених? – спросил он, и в голосе что-то дрогнуло. – Он погиб?
Аламеда опустила голову. Арэнк взял её за подбородок и снова заглянул ей в глаза.
– Ты любила его?
– Да, – кивнула Аламеда, – сильнее жизни…
– Мне очень жаль, – ответил Арэнк. – Большая Вода не пощадила многих… Я постараюсь, чтобы со мной ты забыла его и свою боль…
– Арэнк, ты совсем не знаешь меня… Тебя привлекла лишь моя необычная внешность…
Тут он приложил палец к её губам и сказал то, что Аламеда никак не ожидала услышать.
– Наверное, ты права, я мало знаком с тобой, потому что ты не даёшь себя узнать. Внешне ты колючая, как шерсть грызунов, которые живут в дуплах замшелых деревьев, – Арэнк улыбнулся, – но мне достаточно заглянуть в твои глаза, чтобы понять, какая ты на самом деле.
Слова Арэнка удивили её. Неужели он увидел в ней настоящую Аламеду?
