Текст книги "Забитая жена для генерала дракона (СИ)"

Автор книги: Кристина Юраш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 37

– Здесь вы можете говорить смело! Нас точно никто не услышит. Так в чем ваша беда? – спросил мистер Герберн, опускаясь на скрипучий табурет у двери.

Его голос был тих, почти священен – будто в этой каморке, пахнущей старым воском и пылью, действовали законы не этого мира.

Дверь надежно закрылась.

За стеной – пустота.

Никто не подслушает.

Никто не узнает.

Я сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Гвоздь – мой талисман, моя клятва – лежал в кармане, холодный и верный.

– Письмо, которое вы получили… – начала я, пряча глаза, будто стыдилась не вины, а самой необходимости признаваться. – Ваш брат всё написал?

– Ну да, – кивнул дворецкий. – Обрисовал ситуацию в общих чертах. Сказал, вы не из тех, кто причинит зло ребёнку. А если мистер Брукс так считает… то я обязан верить.

Слово «обязан» прозвучало почти как присяга.

– Мой муж… – голос предательски дрогнул. Я сглотнула горький ком. – Он обвиняет меня в убийстве. В том, что я подложила магию в подарок его незаконнорождённому сыну. Что чуть не …

Я замолчала, не в силах произнести вслух то, что теперь стало моей реальностью.

– А вы? – спросил он, не смягчая взгляда. – Вы это сделали?

– Нет. – Слово вырвалось чисто, как удар колокола. – Я купила солдатиков из слоновой кости. Без магии. Без заклинаний. Просто игрушки. Мне хотелось подружиться с ним. И я хотела сделать ему приятное. Я… простите…

Я утерла слезы рукой.

– Я долго выбирала подарок. Мне хотелось подарить что-то… особенное… Что понравится маленькому мальчику, – выдохнула я. – Думала – карету. Но карета – это так скучно… А вот солдатики. Они… Они были как живые…

Мистер Герберн кивнул медленно, будто взвешивал не слова, а саму душу.

– И сегодня в лавке я видела своего бывшего мужа… И услышала разговор. Он подает в газету мой портрет и то, что я якобы убийца. Газеты уже печатают. Завтра на первой полосе будет мое лицо. С подписью: «Разыскивается детоубийца», – прошептала я, стараясь заранее не падать духом.

Сердце ушло в пятки, когда я представила, как вся Столица с ужасом будет читать обо мне и о преступлении, которого я не совершала! Но все будут уверены, что раз в газете написали, то это – правда!

– Вы… вы можете… – я сжала его рукав. – Вы можете перехватить экземпляр? Чтобы… чтобы генерал не увидел?

Мистер Герберн посмотрел на меня долго. Потом – коротко кивнул.

– Постараюсь. Если мой брат верит в вас, то и я тоже верю вам.

Я закрыла глаза. Слёзы не вырвались – я не дала им права. Но в груди вспыхнула тонкая искра: не надежды, нет. Скорее – ярости и бессилия. От того, что я не смогу оправдаться. У меня нет ни улик, ни доказательств. И после статьи в газете меня просто никто не услышит, даже если я притащу настоящего убийцы за руку, это ничего не решит.

Общество уже решило, что я – убийца. И все.

– Я сделаю все, что смогу, – прошептал мистер Герберн.

– Спасибо, – выдохнула я, радуясь, что судьба свела меня с такими чудесными братьями. – От всего сердца.

Он кивнул, поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел.

Я тоже вышла в коридор. Огромные часы тикали, а стрелки почти сошлись на полночи.

И тут я опомнилась. У меня встреча с отцом генерала!

И я уже опаздываю!

Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди… или спрятаться глубже, под рёбра, под лёгкие – подальше от того, что вот-вот случится.

Моя комната встретила тишиной. В зеркале – бледное лицо с тенями под глазами, будто душа уже начала выцветать. Я сравнила себя нынешнюю и собой прежней.

Земля и небо. А ведь были времена, когда я ещё свято верила, что красивая – значит любимая.

Я провела линию по стеклу, перерисовывая магическую подпись. Три луны. Переплетённые драконьим хвостом. Символ генерала Энгоранта.

Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди.

– Пожалуйста… – прошептала я. – Пусть всё пройдет удачно. Я ведь многого не прошу!

Я отступила на шаг.

Зеркало дрогнуло.

Не от ветра. Не от холода.

От присутствия.

Туман внутри стекла завихрился, как дым над жертвенником. И вдруг передо мной предстал он.

Глава 38

Герцог Энгорант Моравиа.

Высокий. Темноволосый. Он выглядел молодо. Не старше своего сына. В чёрном мундире с серебряной вышивкой. Глаза – серые, как гранит. Холодные, но не пустые. В них читалась власть, которая не требует доказательств – она просто есть.

– Мисс Рейнольдс, – произнёс он. Голос – низкий, размеренный, твёрдый. – Вы опоздали на три минуты.

– Простите, господин генерал… – выдохнула я, сжимая гвоздь в руке за спиной. Холод металла придавал мне силы. «Ничего страшнее и обидней этого в моей жизни больше никогда не случится!» – шептал мне металл. И я надеялась, что так оно и будет.

Энгорант Моравиа не ответил. Молча изучал меня. Смотрел не на одежду, не на причёску – а в самую душу.

– Мне донесли, что сегодня вы купили подарок по просьбе моего сына, – наконец сказал он. – Расскажите.

Ого! Да он хорошо осведомлён! Надо же, как быстро новости распространяются.

И я рассказала. Всё честно. Без прикрас.

Про лошадь. Про двенадцать тысяч лорноров. Про то, как продавец, услышав имя Моравиа, тут же приписал три тысячи «за упаковку». Про то, как я заставила его переделать чек.

– Он думал, что раз Моравиа, то можно дописать лишнее, – добавила я.

Герцог кивнул.

– Торговцы давно научились наживаться на имени моего сына. Но вы… Вы не поддались. Это хорошо.

В его голосе прозвучало одобрение.

Я почувствовала, что пытаюсь улыбнуться.

– Мне нравится в вас то, что вы не поддаётесь на чары моего сына. Несмотря на то, что он проявляет к вам явный интерес. Мне нравится то, что вы умеете обращаться с деньгами. Мне нравится, что вы не глупы и обязательны. Но есть то, что мне не очень нравится в вас…

И тут он достал газету.

Свежую. Только что отпечатанную.

Генерал не спешил. Расправил газету, как палач готовит свой топор для казни.

Только вместо топора был заголовок.

С моим портретом на первой странице.

Мне показалось, что мир рухнул.

Разбился на осколки, как фарфоровая ваза.

И звон от её падения всё ещё стоял в моих ушах.

«Альгейда Вестфален. Разыскивается за покушение на жизнь ребёнка. Подозревается в детоубийстве. Вознаграждение – 5000 лорноров».

Я не закричала.

Я не могла.

В горле встал ком – не из слёз, а из воздуха, которого вдруг не стало. Лёгкие сжались в кулак. Всё нутро пронзил холод.

На половину страницы был портрет. Не с бала. Не с приёма. Нет. Это было… моё лицо в день, когда я впервые надела обручальное кольцо. Тот самый портрет, что висел в спальне, в золотой раме, с надписью: «Любовь моей жизни».

А теперь красуется на первой полосе под надписью: «Детоубийца».

Я пошатнулась. Рука потянулась к зеркалу – не к нему, не к герцогу… а к себе. Будто проверяя: осталась ли я? Или в этом зеркале теперь отражается чудовище?

– Так как мне к вам обращаться? Мисс Рейнольдс? Или мадам Вестфален? – спросил генерал.

Я промолчала. Мне нечего было сказать.

– У меня есть привычка, – сказал герцог тихо, – брать газету в типографии заранее. Чтобы знать, что натворил мой сын… и к чему готовить супругу. Поэтому газету мне привозят раньше, чем она оказывается в гостиных.

Я почти не слышала его голоса из-за собственных мыслей.

Что теперь?

Бежать? Куда? В каждом окне – мой портрет. В каждом разговоре – моё имя.

Скрыться? Но как скроешься, когда тебя уже похоронили в глазах всех?

Я больше не Дита.

Я больше не Альгейда.

Я – та, которую ищут. Та, которую боятся. Та, которую не слушают.

И даже если я докажу правду – никто не захочет в неё поверить. Потому что правда не так интересна, как чудовище на первой полосе.

Глава 39

Я молчала.

Не потому что не знала, что сказать.

А потому что в горле стоял ком – не из слёз, а из всех невысказанных слов, которые я заглатывала последние ночи.

Серые глаза генерала смотрели не на меня – они взвешивали мою вину, как золото на чаше весов.

– Я жду ваших объяснений, – произнёс он.

«Объяснений?» – едва не рассмеялась я.

Что объяснять? Что невиновность – не доказательство? Что честность – не защита?

Я сжала гвоздь в кулаке так, что остриё впилось в ладонь, и боль на миг заглушила стыд.

– Мне нечего сказать, кроме того, что я этого не делала, – прошептала я, сжимая гвоздь в руке так, что он впивался в мою кожу. – Вам знакомо чувство ярости и бессилия? Когда ты понимаешь, что… тебя обвиняют, а ты… кроме как сказать: «Я не виновата!» – ничего не можешь. У тебя нет доказательств. Нет подозреваемых. А тыкать на всех пальцем и пытаться переложить вину – это… это… неправильно. Может пострадать невинный человек.

Я спрятала лицо в руках, чувствуя, как гвоздь коснулся моей щеки.

Голос дрогнул – не от страха, а от сознания, что эти слова уже ничего не стоят.

– Если вы так не виноваты, как говорите, то почему вы сбежали? – произнес генерал.

Он мне не верит.

Не верит.

Как и все.

– Насколько я знаю, те, кто не виноват, не сбегают с места преступления, – продолжал Энгорант. – Что помешало вам остаться и объяснить, что вы этого не делали?

Сейчас он напоминал судью и палача.

– Хорошо, – едва слышно выдохнула я.

Я дернула заколку, и волосы рассыпались по плечам.

Я шагнула к зеркалу, а потом отогнула прядь волос, показывая свое больное ухо.

Там, в смутном призрачном отражении, стояла женщина с дырой в ухе.

Не раной. Не шрамом.

А доказательством того, что её любовь, её верность, её имя – всё это можно прибить к доске, как рождественский носок.

– Это что такое? – спросил генерал.

– Это дырка, – безжизненным голосом произнесла я. Сейчас я чувствовала себя так, словно меня покинули последние силы.

Я развернула ладонь, показывая гвоздь.

– А это гвоздь, – прошептала я, сглотнув.

Я смотрела на генерала глазами обреченного на смерть.

– Тот самый, которым мой муж прибил мое ухо к каминной полке, – прошептала я. – Даже не выслушав меня. Вас когда-нибудь прибивали ухом к дубовой каминной полке, заставляя стоять всю ночь? Не говорили, что «если что, это потом можно прикрыть прической»? Вам знакомо чувство, когда тебя объявляют чудовищем? Когда ты стоишь перед всеми – обнажённая не телом, а душой – и вдруг понимаешь: никто не хочет слушать. Все уже решили. И тогда остаётся только одно – молчать. Или сбежать.

Я промолчала, понимая, что терять уже нечего. Все уже потеряно.

Мой голос казался каким-то холодным, равнодушным и даже отстраненным.

– Он сказал, что я буду стоять так до тех пор, пока сама не решу уйти. И не дерну головой, чтобы разорвать себе ухо, – произнесла я.

Внутри пустота.

Туман и пустота.

– И я простояла так всю ночь, – сглотнула я. – Прибитая ухом к каминной полке. Собираясь с силами, чтобы дернуть головой. А под утро меня освободил дворецкий. Он вынул гвоздь из моего уха… И я сбежала…

И тут чувства накатили.

Мою грудь разрывали рыдания.

Я не могла их сдерживать.

Слёзы сами катились по моим щекам, а я глотала воздух, чтобы не задохнуться от боли.

И тут я поняла, что не справляюсь с этой болью. Просто не справляюсь.

Я уже не могла стоять.

Силы покинули меня не постепенно – они вырвались разом, как вырывают зуб без обезболивания.

Я опустилась на колени.

Не потому что устала.

А потому что тело больше не выдерживало тяжести боли, которую я носила в груди, как камень.

Первый всхлип вырвался – глухой, животный, будто из глубины земли.

А потом – всё.

Я обхватила колени, прижала лицо к коленям и зарыдала – не красиво, не гордо, не с достоинством.

Я рыдала, как ребёнок, которого предали. Как зверь, попавший в капкан. Как женщина, которой больше нечего терять.

– Спросите у слуг… – выдавила я сквозь слёзы. – Они видели… как я стояла… как кровь текла по шее… как я умоляла его… просто выслушать…

Мне было все равно, что думает генерал. Мне было все равно, смотрит он на меня или нет.

– Думайте, что хотите, – прошептала я, крепче обнимая колени. – Мне плевать. Мне плевать, что обо мне думают!

Я отдышалась, опомнившись.

– Я немедленно покину дом, – произнесла я, вставая и сжимая гвоздь с такой силой, что он пробил мне руку. – Обещаю. К утру меня уже здесь не будет. А я… я уже ничего не боюсь. Меня уже убили. И завтра убьют еще раз!

– Я вас услышал, – наконец произнёс голос генерала. – А теперь задаю вопрос. Куда вы пойдёте?

Мне было все равно, услышал он меня или нет.

Боль не просто выжигала – она вгрызалась в каждую клетку, как червь в спелое яблоко.

Я не могла дышать – не от слёз, а от воздуха, превратившегося в стекло.

Каждый вдох резал горло. Каждый выдох – будто вытаскивал из меня внутренности.

Я пыталась загнать боль обратно – но она уже не помещалась там, где раньше жила.

Она выросла. Стала больше меня.

– Мне все равно, куда идти, – прошептала я. – Куда-нибудь.

– Если вам всё равно, куда идти, – его голос стал ледяным, отстранённым, будто он говорит с тенью, – то сэкономьте силы. Дойдите до умывальника. Умойтесь. Ложитесь спать.

Связь оборвалась.

Зеркало померкло.

Вместо лица генерала я увидела свое заплаканное лицо с потухшим взглядом. Я направилась к раковине, прикладывая мокрые руки к своему горячему и опухшему от слез лицу.

Я не помню, сколько раз я это делала. Может, три, а может, двадцать.

Потом вытерла лицо и побрела в кровать, чувствуя, как надламываюсь от усталости и опустошения.

Голова коснулась подушки – и я перестала существовать.

Не уснула. Не отключилась.

Растворилась.

Как соль в воде. Как дым в ветре. Как имя в газетной клевете.

В этой чёрной бездне не было боли.

Не было стыда.

Не было даже меня.

И впервые за три дня – я отдохнула.

Потому что мёртвые не страдают.

А я уже была мертва.

Осталось только не воскресать… слишком рано.

Глава 40. Дракон

Я вышел и сел в карету, объяснив кучеру, что примерно мне нужно.

Только когда карета отъехала на приличное расстояние от поместья, я осознал, что я творю.

Полночь.

Куда я еду?

Не в бордель. Не на пьянку.

Я еду за подарком. За подарком для экономки.

Мне было смешно от самого себя.

Еще раз.

Полночь.

Я еду за подарком для экономки.

И это при условии, что я никогда в жизни не выбирал женщине подарок. У меня для этого всегда были слуги. Они снимали с меня эту обязанность, а я лишь подписывал документы и дарил.

Нужно что-то, связанное с лошадьми! Других зацепок у меня пока нет.

Внезапно карета остановилась. Я вышел и оказался возле магазина «Лучшая сбруя».

Уздечки, упряжи, седла. С инкрустациями и без.

Я посмотрел на витрину.

Видимо, в постели остались вещи, которые я не пробовал.

Я в замешательстве.

Зачем ей сбруя, если у нее нет лошади?

Может, подарить ей лошадь?

И куда она ее денет?

В комнату поставит?

Тогда лучше сразу карету! И не одну лошадь, а несколько. Их можно будет определить на конюшню и…

Я вспомнил, как женщины радовались подаркам. Как шептали: «Я теперь его никогда не сниму. Пусть он каждый день напоминает о тебе!».

Я не знаю, как карета должна каждый день напоминать обо мне.

Ладно. Пойдем по проторенной дороге.

– В ювелирный! – приказал я, садясь в карету.

В первом ювелирном не было никаких украшений, связанных с лошадьми. Мы поехали во второй. Там тоже.

– Где эти проклятые лошади? – думал я, вспоминая карту города. – Что может быть связано с лошадьми?

Я потребовал остановить возле магазина подарков.

– Кони есть? – спросил я, глядя на вазы, сервизы и прочую дребедень.

– Да! Есть! – обрадовался продавец. – Одну минутку! Идемте со мной!

Он привел меня к картине. В половину стены. Это была батальная сцена, на которой смешались в кучу и кони, и люди, и пыль, и знамена.

Насчет картины я подумаю.

– Где-то еще кони есть? – спросил я, осматривая веера, подушечки и зонтики.

– Не уверен, господин генерал, – произнес продавец.

Так, ищем дальше.

Мы проехали мимо магазина детских игрушек, как вдруг я дернулся.

– Остановись!

Я вышел из кареты, понимая, что это – мой последний шанс.

– Не подведите, – проворчал я, открывая дверь.

– Лошади есть? – спросил я, видя, как продавец едва ли не выронил коробки, увидев меня на пороге.

– Есть, – выдохнул он, тут же бросая коробки и спеша ко мне. – Вот… Смотрите… Вот эти сами катят карету…

Я смотрел на игрушечных лошадей, понимая, что это не то.

– Еще, – произнес я.

– У вас мальчик? – спросил продавец. – Могу посоветовать набор солдатиков. Из кости! Ручная работа!

Он показал на коробку.

– Нет, у меня девочка, – произнес я, глядя на солдатиков.

– Ну тогда вам нужна кукла!

Продавец бросился в сторону огромного шкафа, в котором стояли, сидели куклы в роскошных нарядах.

– Нет, – устало протянул я. – Мне нужна лошадь.

– Так, сейчас подумаем, где взять лошадь… Лошадь для девочки…

Он заметался между шкафами и коробками.

– А сколько лет девочке? – поинтересовался продавец, копаясь в игрушках.

– Примерно двадцать пять – двадцать семь. Может, постарше, – ответил я, а продавец внимательно посмотрел на меня.

– Я просто хотел предложить вам вот это, – произнес он, доставая маленькую игрушечную лошадку. Розовую.

Он поставил ее на стол, и та стала скакать, как настоящая, рассыпая искорки магии.

– Беру, – выдохнул я. – Сколько?

– Эм… Двадцать лорноров, – вздохнул продавец.

Я смотрел на лошадку, которая скакала по столу, словно живая.

– Вот, – произнес я, расплачиваясь.

– Вам завернуть или… Если завернуть, то придется подождать! Сейчас моя жена придет. Она умеет красиво делать банты. Поверьте, ее бант еще никто не смог повторить! У нее получаются лучшие банты во всем королевстве! – с гордостью начал продавец, а я махнул рукой.

Двадцать лорноров.

Единственная приличная лошадка во всей столице стоила двадцать лорноров.

– Она там еще поет иногда, – заметил продавец.

– Неважно, – произнес я, неся лошадку в карету.

Сам выбрал? Сам. Лошадка? Лошадка!

Смущало только то, что она дешевая.

Двадцать лорноров.

Смешно. Жалко. Унизительно.

Я не привык дарить такие дешевые подарки женщинам.

Для меня подарки начинались от тысячи лорноров.

– Домой! – приказал я кучеру.

Уже в дороге я осознал, что совершил глупость. Женщина, которая не приняла браслет за три тысячи, должна обрадоваться дешевой игрушке?

Ой, дурак я…

Мне захотелось открыть окно и просто выбросить лошадку в метель. Но потом я передумал. Ладно. Пусть валяется.

Завтра я куплю приличный подарок.

Глава 41

Я проснулась с криком – не громким, но таким, что сердце выскочило в горло и застряло там, как пробка в бутылке ужаса.

Газета.

Портрет.

«Разыскивается детоубийца».

Я рванула одеяло в сторону, будто оно мешало дышать, и вскочила с кровати, едва не споткнувшись о край. Раннее утро ещё держало дом в своих ледяных объятиях, но у меня не было времени на тишину – только паника.

Скорее. Быстрее. Пока он не увидел. Пока не прочитал. Пока не решил, что это правда.

Я наспех накинула платье, даже не пытаясь застегнуть все пуговицы ворота. Волосы – в беспорядке, но мне было не до прически. Я пригладила их пальцами, стараясь спрятать больное ухо под прядью, и сунула руку в карман – гвоздь на месте. Холодный, верный, готовый стать моей последней клятвой.

Я вылетела из комнаты и почти врезалась в мистера Герберна, который как раз поднимался по лестнице с моим завтраком.

– Господин генерал ещё спит? – выдохнула я, цепляясь за его рукав. – Газета… Вы… Вы её…

Дворецкий остановился. Посмотрел мне в глаза – внимательно, спокойно, почти отечески.

– Всё в порядке, – кивнул он. – Газеты перехвачены. Я даже успел сжечь их в камине. Ни одна не попала в руки хозяина.

Я выдохнула так глубоко, что, кажется, сдулась.

Но тут же в голове вспыхнула мысль.

Отец генерала. Он же мог… рассказать? Или нет? Или он сам всё проверит? Я не знала, поверили мне вчера или нет. Правда – не в газетах. Правда – в его глазах. И если он решит, что я лгунья… Мне не спастись.

Мистер Герберн протянул мне аккуратно сложенные чеки.

– Вот. Чеки за вчера. Я предупредил слуг, чтобы они внимательно следили за ценниками. И не кричали на каждом углу, что они работают на семью Моравиа.

Я кивнула, быстро пробежав глазами по цифрам. Всё верно. Без лишнего. Без обмана. Я отдала честь не только деньгам генерала – я отдала честь себе.

– Мне нужно зайти в кабинет, – сказала я, поднимая голову. – Внести расходы в книгу.

– Генерал уже там, – предупредил дворецкий. – Он… не в духе.

– Это может быть связано с газетой? – прошептала я, испуганно глядя на дворецкого.

– О, нет. Я вас уверяю. Все газеты перехвачены и уничтожены, – кивнул мистер Герберн. – Тем более, что генерал не из тех, кто любит читать газеты по утрам. Я уверен, что он даже не заметит их отсутствие.

Я сжала чеки в кулаке.

– Еще раз спасибо. Я схожу и возьму книгу. Надеюсь, его гнев меня не коснется, – выдохнула я, сжав в руке гвоздь.

Дверь кабинета скрипнула, и я шагнула внутрь, стараясь держаться как можно тише. Он стоял у окна, спиной ко мне, в том самом алом мундире, что всегда сводит меня с ума – потому что в нём он не просто мужчина. Он – буря. Пламя. Дракон без цепи.

– Доброе утро, господин генерал, – сказала я, направляясь к шкафу с книгами.

Он не ответил.

И это был дурной знак.

Я обернулась – и замерла.

Эллинер смотрел на меня. Не с насмешкой. Не с желанием. В его глазах была злость.

“Он узнал! Отец ему все рассказал!”.

Это было первой мыслью.

– Это тебе, – резко произнёс он, протягивая огромный кулак.

Его ладонь раскрылась.

И на ней – маленькая лошадка. Розовая. С магией в копытах. Она скакала по его коже, оставляя за собой искорки, как пыльца после бабочки.

Я не могла отвести взгляд.

– Это… – прошептала я, подходя ближе.

Генерал стоял, будто ловил каждое моё дыхание. В глазах – не страсть. Стыд. Как будто он совершил что-то непозволительное.

Я взяла лошадку.

Она тут же оказалась в моих ладонях – лёгкая, живая, тёплая. И вдруг… запела.

Тонкий, звенящий голосок, будто из детства, из другого мира:

Пусть лучик ласково коснётся щёк,

Пусть слезы сдует лёгкий ветерок.

Ты будешь самой нежной, самой милой,

Принцессой в сказке, горячо любимой.

Ты будешь счастлива, я обещаю,

И в этой сказке сердцем согреваю…

Слёзы хлынули.

Не тихо. Не сдержанно.

Слёзы горячие, безудержные, как река, прорвавшая плотину. Я прижала лошадку к груди, будто она – последний обрывок той жизни, где меня называли «любимой», а не «убийцей».

– Она… чудесная, – выдохнула я сквозь рыдания. – Правда…

Я говорила искренне. От всего сердца.

Я подняла глаза на генерала, но в его взгляде было столько злости и растерянности, что я не понимала, в чём дело.

– Не ври, – произнес генерал, а его взгляд вдруг стал хмурым.

– Нет, правда, – сдавленным голосом прошептала я, прижав ее к груди.

На большее у меня просто не хватило слов. Я плакала, глядя на игрушку, которая пела мне те слова, которые я мечтала услышать. Слова утешения измученной душе.

Дракон молчал. Я всхлипывала, вслушиваясь в слова песенки. Я просто не могла говорить.

– Я… пойду, – прошептала я,

Я подошла к шкафу, вытащила тяжёлую книгу, стараясь не смотреть на него. Взяла чеки, прижала к груди подарок. Он сам выбрал. Сам пришёл. Сам купил.

– Мне нужно идти… – повторила я.

И вышла, не оглядываясь.

За дверью я опёрлась спиной о стену, сжимая лошадку так, будто она – последняя нить, связывающая меня с миром, где ещё можно верить в чудо.