Текст книги "Другая сторона Элис (СИ)"

Автор книги: Кристен Леро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 19 Три квартала

Он мог отойти. Я не позволила.

Я провела ладонями по его животу вверх, к груди. Он замер. Смотрел на меня сверху вниз – молча. Я не поднимала на него глаза. Просто начала расстёгивать пуговицы.

Одну. Потом следующую.

Каждый раз, когда ткань расходилась, я наклонялась и касалась губами кожи. Мне нужно было касаться его. Вот так, близко, тихо. Сказать ему что-то, для чего у меня не было слов.

Рубашка упала на пол.

Я опустилась перед ним на колени.

Он не двигался. Только смотрел.

Я обхватила его рукой, наклонилась. Коснулась губами, провела языком, медленно, от основания до кончика. Его живот слегка втянулся. Я начала двигаться. Глубоко, одна рука на его бедре, другая в такт.

Где-то внутри меня что-то ломалось – тихо, без звука. Я не останавливалась.

Его дыхание становилось тяжелее. Мышцы на животе и бёдрах напрягались при каждом моём движении. Он смотрел вниз на меня и я чувствовала этот взгляд всем телом.

– Алисия. – Хрипло, тихо. – Я скоро–

Я медленно отстранилась. Подняла на него глаза.

Он поднял меня на ноги.

Его руки коснулись моего лица, осторожно, и он поцеловал меня. Медленно. Глубоко. Я закрыла глаза и позволила ему.

Его губы спустились ниже – в уголок рта, в шею, в ямку у ключицы. Он снял с меня блузку. Когда его губы коснулись моей груди – что-то внутри меня сжалось и отпустило одновременно. Его руки расстёгивали юбку, стягивали её вниз вместе с бельём.

Я посмотрела на него, когда он уложил меня на диван и навис надо мной.

На шрам над его левой бровью.

Закрыла глаза.

Он входил медленно и я выдохнула, когда вошёл полностью. Он замер. Прижался лбом к моему лбу. Дышал тяжело. Его сердце билось близко, прямо над моим.

Потом начал двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждый раз плавно и уверенно. Я обхватила его руками за спину и притянула ближе, мне нужно было, чтобы между нами не было пространства, совсем. Его грудь прижималась к моей. Его бёдра касались моих при каждом движении.

Я не думала.

Что-то во мне, что привыкло держаться, держать дистанцию, знать где край, разжималось. Медленно. Почти болезненно. Я чувствовала это физически – в груди, в горле, в том как сжимала его спину руками.

Он опустился и поцеловал меня. Глубоко, горячо. Я потянулась к нему, обвила руками его шею.

Его рука скользнула между нами. Пальцы коснулись меня, точно, и я тихо выдохнула ему в губы.

– Моя, – выдохнул он.

Я сильнее прижала его к себе.

Он двигался. Глубже, ритмичнее. Целовал мою шею, плечо, возвращался к губам. Иногда просто прижимался лбом к моему и смотрел мне в глаза. Пока входил в меня медленно и глубоко.

Я не отводила взгляда.

Когда это накрыло меня – я прижалась к нему всем телом и задрожала. Его движения стали глубже – несколько раз – и он тихо, почти болезненно выдохнул и расслабился, тяжело дыша мне в шею.

Не отстранился.

Остался лежать. Горячий, тяжёлый. Тихо целовал моё плечо, шею – не переставал. Я медленно гладила его по волосам, по спине.

Я не знала как называется то, что происходило со мной.

Знала только, что не хочу уходить. Что хочу лежать вот так – в темноте, в тепле его тела – и не держать ничего. Просто быть здесь.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

У меня защипало в глазах. Я не поняла почему. Просто что-то в его взгляде. Что-то для чего у меня тоже не было слов.

Он поцеловал меня тихо. Без спешки.

Я не отстранилась.

Позже, много позже, он спал.

Его рука лежала у меня на плече. Тяжёлая, тёплая. Дыхание глубокое, впервые за всё время, что я его знала, по-настоящему спокойное.

Я смотрела в потолок и не спала.

Это он.

Я не плакала.

Потому что если начну, не остановлюсь. Потому что слёзы – это роскошь, которую я не могу себе позволить этой ночью. Когда всё уже решено и завтра утром нужно встать и идти.

Три квартала до будки на углу Вабаш.

Том возьмёт трубку.

Я скажу: нам нужно встретиться. Сегодня.

Потому что без Тома нет операции. Без операции нет Моретти. А без Моретти, всё, что произошло этой ночью, всё, что он мне рассказал, всё что я поняла – станет просто ещё одной вещью, которую этот город проглотит и не заметит.

Его дыхание было спокойным.

Я осторожно накрыла его руку своей. Не убрала. Просто держала в темноте.

За окном Чикаго медленно светлел с востока.

«Утром», – сказала я себе. – Утром всё начнётся заново.

Его рука была тёплой.

Я не закрыла глаза до рассвета.

Глава 20 Алисия Валенсиано мертва

Он ушёл в семь.

Я слышала как он одевается, тихо, без лишних движений. Запонка. Пауза. Шаги к двери.

– Запри, – сказал он.

Дверь закрылась.

Я лежала ещё минуту. Смотрела в потолок. Слышала как лифт забирает его вниз, металлический выдох механизма, а потом тишина. Только город снаружи.

Я встала. Подошла к столу. Налила воды. Выпила ровно, методично, стакан за стаканом, как будто это могло что-то промыть внутри.

Сегодня я скажу ему.

Мысль простая. Безесли икогда иможет быть.

Я поставила стакан.

Пальто лежало на стуле у окна.

Я взяла его. Накинула. Сунула руки в карманы – и пальцы правой руки наткнулись на что-то.

Листок.

Небольшой. Сложенный вчетверо.

Я вытащила его. Развернула.

Мой почерк. Три строки. Цифры, инициалы Т.Х., название банка. Заметки которые я делала три дня назад – машинально, засунув в любой карман который оказывался под рукой.

Я смотрела на них.

Потом, очень медленно, оглянулась на столик у дивана.

Вечером пальто лежало там.

Когда он накрывал меня ночью – он брал его. Я помнила это. Его руки – как тянул пальто с дивана не вставая, как накинул мне на плечи.

Его руки были в карманах.

Нет.

Пальцы сами сложили листок – раз, ещё раз, маленький квадрат.

Я убрала листок обратно. Застегнула пальто. Вышла.

На улице было минус восемь.

Я шла по Мичиган-авеню и не чувствовала холода. Ноги шли. Руки были в карманах. Левая нашла листок немедленно.

Я вытащила её. Убрала в другой карман.

Через полквартала рука снова была там.

Том ждал в парке у пруда.

Воротник поднят. Руки в карманах. Увидел меня издалека и не двинулся навстречу – просто смотрел как я подхожу. Под глазами тени такой глубины, будто он не спал со вчера.

– Я собираюсь рассказать ему, – сказала я вместо приветствия.

Том не ответил сразу. Смотрел на чёрный лёд пруда – тонкий слой снега поверх, первые следы чьих-то ботинок у края.

– Нет, – сказал он наконец.

– Том–

– Нет. – Он повернулся. – Ты понимаешь, что произойдёт? Не может, а произойдёт. Он убьёт тебя в том же кабинете, где ты сейчас работаешь и Рико вынесет тебя в том же пальто, в котором ты пришла.

– Я знаю на что иду.

– Нет, Элис. – В его голосе было что-то натянутое, как трос перед обрывом. – Ты думаешь, что знаешь. Ты думаешь, что он посмотрит на тебя и это что-то изменит, но там человек, которому ты только что объяснила, почему он был прав в том, чтобы никому не доверять.

Я молчала.

– Тогда пойди со мной, – сказал он. Тихо. – Я могу зайти с тобой. Официально. Если он знает, что там стоит полиция–

– Тогда он не услышит меня. – Я покачала головой. – Это должна быть я. Только я. Иначе незачем идти.

Том закрыл глаза на секунду.

– Ты хоть понимаешь–

– Том. – Я остановила его. – Он вчера ночью рассказал мне всё. Всё. Не был обязан. Просто сказал. И я не могу смотреть ему в глаза, зная, что я единственная, кто лжёт в этой комнате.

Том долго молчал.

Смотрел на меня так, как смотрят, когда уже знают, что проиграли и всё равно ищут ход.

– Он сделал тебя уязвимой, – сказал он тихо. – Специально или нет неважно. Ты теперь защищаешь его. Внутри. Вот здесь. – Он коснулся своей груди. – И ты идёшь туда не потому, что это правильно. Ты идёшь потому, что не можешь не идти. Это разные вещи, Элис.

– Я знаю, что это разные вещи.

– И всё равно идёшь.

– И всё равно иду.

Он отвернулся к пруду. Долго стоял – неподвижно, только пар от дыхания в холодном воздухе.

– Если я скажуне ходи – ты не пойдёшь? – произнёс он наконец. – И будешь жить с этим. А это тоже смерть, просто медленная. – Пауза. – Поэтому я не скажу. Но я буду здесь. Звони в любое время. Если не позвонишь до полуночи, я приду сам. Официально. С людьми.

– Том, прошу–

– Это не обсуждается. – Он повернулся. Посмотрел на меня прямо, без театра. В его глазах было что-то, что он никогда не называл вслух и сейчас тоже не назовёт. – До полуночи. Договорились?

Я кивнула.

Он коснулся моего рукава, на одну секунду, не больше, и убрал руку.

– Просто будь жива.

Я ходила по улицам до темноты.

Просто ходила. Стейт-стрит. Потом Вабаш. Потом куда-то на запад, я не смотрела на названия. Мимо витрин, мимо газетных киосков, мимо подвальных баров откуда в щели выбивался джаз – труба и что-то на рояле, быстрое, злое, без остановки.

Чикаго в декабре пах углём и снегом и чем-то горелым с реки.

Руки в карманах.

Три квартала до Корелли Билдинг.

Я прошла два и остановилась у фонаря.

Фонарь гудел над головой, слабый, неровный звук. Снег начинался мелкий, почти невидимый, тот, который не падает, а висит в воздухе.

Иди.

Я не шла.

Пальцы правой руки нашли большой палец левой. Согнули. Разогнули. Согнули.

Жёлтые огни в фойе. Швейцар за стеклом. Где-то там – его кабинет.

Мужчина, который сегодня утром держал пальто в руках.

Который, может быть, уже знает.

Я разогнула все пальцы разом. Выдохнула.

Пошла.

Лифт.

Коридор.

Тёмно-бордовая дорожка под ногами. Я никогда раньше не замечала, что она тёмно-бордовая.

У двери остановилась.

Подняла руку. Пальцы коснулись дерева и замерли. Три секунды. Пять.

Просто постучи.

Постучала.

Тишина.

Ещё раз.

– Войди.

Его голос. Ни усталости, ни ожидания.

Я толкнула дверь.

Полумрак. Одна лампа у дивана. Стакан на столике – непочатый, янтарный.

Он сидел в кресле. Смотрел в тёмное стекло окна, где теперь было моё отражение. Не повернулся.

Я закрыла за собой дверь. Подошла к середине комнаты. Остановилась.

Руки опустила вдоль тела. Сжала. Ногти нашли ладони, вошли в кожу, я не разжимала. Это единственное, что я себе позволила.

– Винсент. Мне нужно сказать тебе кое-что важное.

Глава 21 Элис Грейсон

– Элис Грейсон.

Два слова.

Просто имя, моё настоящее имя, произнесённое в этой комнате человеком, которому я никогда его не называла.

Я не дышала.

Ногти глубже. Кожа поддаётся.

Он медленно повернул голову.

Свет лампы лёг ему на лицо сбоку. Серые глаза. Шрам над левой бровью. Выражение которое я не умела читать – что-то холодное и что-то живое одновременно, и живое было страшнее холодного.

– Садись.

Я не двигалась.

– Видел листок, – произнесла я.

– Угадала.

– Рико нашёл труп из залива. – Совершенно ровно. – Женщина, двадцать восемь лет, октябрь прошлого года. Ты хорошо носила её имя.

Комната сжалась.

Он встал.

Стоял у кресла и смотрел на меня через всю комнату. Молча. Долго.

Я стояла.

Руки сжаты. Ногти в ладонях. Лицо ровное. Голос, когда я заговорила, был без эмоций.

– Меня зовут Элис Грейсон. Я работаю на детектива Харпера. Финансовая разведка. Внедрение ради схем отмывания. – Я говорила без остановки не потому, что торопилась, а потому, что если остановлюсь, то не продолжу. – Я согласилась ради денег. Мать болеет. Я думала это на несколько месяцев и уйду. Потом увидела, что ты делаешь, по-настоящему. Моретти. Дети. Поняла, что мы идём к одному человеку. Должна была сказать раньше. Не сказала, сначала боялась, потом не хотела терять то, что было между нами. Вчера ночью ты сказал мне правду.

Тишина.

Он двинулся.

Медленно – каждый шаг слышен по паркету. Пересёк кабинет. Остановился передо мной.

Я не отступила.

Смотрела на него. Руки сжаты – ногти уже по-настоящему, больно, я чувствовала влагу в ладони.

Его рука поднялась и легла мне на горло.

Не осторожно. Не как вопрос. Ладонь охватила горло полностью, большой палец с одной стороны, четыре пальца с другой и сжала. Не до темноты, не перекрывая воздух, но так, что я почувствовала каждый его палец отдельно. Так, что не было сомнений: он может. Прямо сейчас. Здесь.

Я не двигалась.

Смотрела ему в глаза.

В них было что-то, с чем он сам не знал что делать – не ярость, ярость проще, ярость понятна. Что-то глубже. Что-то, что болело.

Пальцы сжались сильнее.

Воздух встал.

– Сука. – Тихо. Почти про себя.

Пальцы разжались.

Рука упала.

Он отступил на шаг. Отвернулся к окну. Я видела как он дышит. Неровно, через нос, пытается выровнять.

Я тоже дышала. Горло слегка саднит. Завтра будет след.

Руки разжались наконец. Четыре маленьких полумесяца с каждой стороны. Мокрые. Я была права насчёт крови.

– Рико вернётся через два дня. Пока он не принесёт мне всё, ты сидишь в своей квартире. Не выходишь. Никаких встреч с Харпером, никаких звонков из будок, никаких прогулок. За дверью будет человек. – Пауза. – Ты сделала меня уязвимым. Я должен знать, кто ты такая на самом деле прежде, чем решу, что с этим делать.

– С этим, – повторила я тихо.

– С тобой.

Он наконец обернулся.

Смотрел на меня – с той же смесью холода и чего-то живого. В его глазах был вопрос который он не задавал вслух. Может не знал как. Может не был готов к ответу.

Убить или оставить. Я читала это в нём так же ясно как цифры в гроссбухе.

И он не знал ещё.

– Иди, птичка.

Я пошла к двери.

– Элис.

Я остановилась. Не обернулась.

– Листок. Выброси.

Я вытащила его из кармана. Положила на столик у двери – не выбросила, положила. Он видел.

Ничего не сказал.

Я вышла.

Дверь закрылась за мной тихо.

В коридоре стоял Рико, посмотрел на меня без выражения.

– Проводить?

– Я знаю дорогу.

– Я знаю.

Мы пошли молча. Лифт. Этаж. Коридор. Моя дверь.

Рико встал у стены напротив. Скрестил руки.

Я не зашла сразу.

– Рико.

Он посмотрел на меня. Просто ждал.

– Есть детектив Харпер. Том Харпер. Он будет ждать от меня сигнала до полуночи. Если не получит, то придёт сюда с людьми. – Я смотрела на него прямо. – Передай ему, что мисс Валенсиано в порядке и просит не беспокоить.

Рико молчал секунду. Две.

Смотрел на моё горло.

– Харпер, – повторил он. – Детектив.

– Да.

Он кивнул.

Я зашла внутрь. Закрыла дверь.

Постояла в темноте.

Не включала свет. Просто стояла спиной к двери и слышала, как за дверью Рико уходит. Шаги. Пауза. Тишина.

Он передаст.

Я не знала, почему была в этом уверена. Может потому, что смотрел на моё горло и ничего не сказал.

Горло саднило.

Я подошла к окну. Посмотрела на город.

Где-то там Том ждёт.

Где-то этажом ниже Винсент стоит у окна и решает.

Я не знала, что он решит.

Глава 22 Неделя тишины

День первый. Она.

Рико закрыл дверь тихо.

Как будто ничего особенного не произошло. Как будто я не стою посреди гостиной в пальто, которое так и не сняла, с саднящим горлом и четырьмя полумесяцами от собственных ногтей на ладонях.

Простояла так минут пять.

Потом сняла пальто. Повесила на крючок аккуратно, на плечики, как всегда. Руки делали привычное, пока голова была в другом месте. В его кабинете. У окна. За которым свинцовое озеро Мичиган лежало как перевёрнутое небо.

Сука.

Прошла в ванную, открыла холодную воду и подставила руки под струю. Смотрела как вода смывает засохшую кровь с ладоней. Четыре маленькие ранки.

В зеркале моё горло.

Провела по нему пальцами. Следов пока не было. Только ощущение – тепло чужой ладони, которое никак не хотело уходить. Полная ладонь. Сильно. На секунду перекрыл воздух.

Вытерла руки и вышла.

Квартира была тихой. Снизу приглушённый джаз из чужого радио. «Makin Whoopee» сквозь три перекрытия звучал как музыка с другой планеты.

За окном темнело декабрьское небо над озером. Редкие огни на воде. Силуэт парохода вдалеке.

Лоб коснулся ледяного стекла.

Двадцать пятое декабря.

Рождество. Мама у радиоприёмника с чашкой чая, ждала моего звонка, которого не было. Она не спросит почему. Просто подумает – занята, работа, всё хорошо. Она умеет так думать. Научилась после папы.

Твой папа не приедет.

Я открыла глаза.

За стеклом падал снег – почти невидимый, только если смотреть на свет фонарей, он будет заметен. Мне двадцать пять лет, я стою в чужой квартире, над кабинетом человека, который только что держал меня за горло – и я единственная в этом городе, кто знает правду о том, что произошло двадцать лет назад.

Единственная.

Потому что он не знает. Он рассказал историю мальчика. И не знает, что девочка из последней клетки стоит сейчас этажом выше и держит его тайну, как чужое пальто.

Отошла от окна.

Нашла в шкафу плед. Шерстяной, пахнущий лавандой и чужим домом. Завернулась. Легла на диван не раздеваясь. Смотрела в потолок.

Помощник за дверью. Два дня до досье. Потом – он решит, что со мной делать.

Не хотела об этом думать.

Я считала трещины на лепнине потолка пока не сбилась на восемнадцатой.

Потом перестала считать.

День второй. Он.

Не спал.

Это был факт, который я принял к утру второго дня. Лежал. Смотрел в потолок своей квартиры – низкие потолки, она бы усмехнулась – и слушал тишину над головой.

Она была там. В квартире которую я ей дал.

В квартире, которую дал женщине, которой не существует.

Встал в пять утра. Оделся. Дошёл до кабинета и сел за стол. Смотрел на листок, который она не выбросила. Не сказал ничего. Сам не понимал почему.

– Марко, – сказал я в интерком.

Он материализовался через минуту. Встал у стены. Ждал.

– Как она?

– Спала на диване в пальто. Утром переоделась. Сейчас сидит у окна.

– Ест?

– Принёс кофе и тост. Почти не тронула.

– Иди.

Марко ушёл. Я остался смотреть на утренний Чикаго, занесённый вчерашним снегом. Внизу на улице дворник скрёб лопатой тротуар.

Элис Грейсон.

Произнёс это имя про себя. Не вслух, вслух оно ещё не прижилось. Алисия Валенсиано три месяца занимала место в этом кабинете, в этом здании, в моей голове и теперь её нет. Есть неизвестная.

Налил бурбона. Восемь утра, но мне было всё равно. Выпил, не почувствовав вкуса.

Она пришла за Моретти. Это я понимал. Пришла с другой стороны к тому же человеку, по той же причине. Справедливость или то, что мы называем этим словом.

Но она пришла через меня.

Три месяца смотрела мне в глаза, говорила моим языком, делала мою работу лучше чем кто-либо до неё – и всё это время держала в кармане другую папку. Другое имя. Другого хозяина.

Я поставил стакан резче чем хотел.

Злость была, да. Острая, знакомая. Но под ней что-то ещё. Что-то тихое и неудобное.

Она не выбросила листок.

Я встал и подошёл к окну. Смотрел на озеро. Где-то там этажом выше она, наверное, тоже смотрела на озеро.

Рождество. Она говорила, я вспомнил это с неожиданной резкостью, как осколок стекла под ногой, говорила, что я больше не буду праздновать один.

Я закрыл глаза на секунду.

Потом открыл. Взял папку с отчётами. Начал читать.

Цифры не складывались. Одну страницу – трижды.

День третий. Он.

Рико вернулся из Теннесси под вечер. Тяжёлые усталые шаги, видимо не спал в поезде. Папка легла на стол с тихим звуком.

– Всё здесь. Полное досье. На обеих.

Я смотрел на неё не открывая.

– Как добрался?

– Нормально. – Подумал. – Босс. Марко передал, что она сегодня не ела.

Поднял на него взгляд.

– Совсем?

– Он отнёс ужин в семь. Забрал нетронутым в девять.

Я отвернулся.

Рико понял, что может идти.

Папка лежала передо мной. Страниц двадцать.

Открыл.

Алисия Валенсиано. Фотография с родителями. Да, похожи – отец итальянец, но внешность от матери. Элис подходила идеально. Пропала год назад.

Перелистнул страницу.

Элис Грейсон. Документальная фотография. Я смотрел на неё долго. То же лицо. Только другое выражение, какое-то закрытое, осторожное. Без той искры, которую я видел.

Читал медленно.

Отец – Джон Грейсон, городской аудитор. Авария на шоссе, в 1908 году. Из-за него она на всё согласилась.

Глупая.

Мать – Мэри Грейсон, болезнь лёгких, лечение дорогостоящее. Школа – одна из лучших в округе по математике. В университете – стипендия, красный диплом. Восемь лет работы в «Миллер и сыновья», безупречная репутация.

Нужно узнать у Рико, «под кем» фирма. Даже не удивлён, что она нашла несоответствия и начала копать сама.

Вышла на Харпера или Харпер вышел на неё. Это ещё вопрос.

Мать больна.

Я остановился на этой строчке.

Лечение оплачивается из того, что платил Харпер. До этого – из её зарплаты в «Миллере», которой едва хватало. Она согласилась на внедрение в том числе, потому что у неё не было выбора. Харпер использовал болезнь матери, как рычаг.

Закрыл папку.

Встал. Подошёл к бару. Налил бурбон. Не выпил – просто держал стакан и смотрел в него.

Мать больна. Отец мёртв.

Я поставил стакан.

Злость никуда не делась. Но она изменила форму. Стала холоднее. Точнее. Уже не на неё, а на то, что я не видел раньше.

Или на то, что видел.

Вышел из кабинета. Поднялся на её этаж. Остановился перед дверью.

Рико стоял у стены – поднял на меня взгляд, ничего не сказал.

Тишина. Потом тихий звук. Печатная машинка.

В Рождество, одна, под арестом, но работала.

Я развернулся и ушёл.

День четвёртый. Она.

Рождество прошло как чужой праздник за закрытым окном.

Где-то в городе колокола, смех на улице, чей-то граммофон играл «The First Noel» достаточно громко, чтобы пробиться сквозь стёкла. Я сидела за печатной машинкой и стучала по клавишам, методично, не думая о том, что печатаю.

Год назад в Рождество мы сидели с мамой на кухне, ели жареную курицу и слушали радио. Мама кашляла тогда ещё не так сильно, но уже напряжённо. Я держала её руку и юольше всего на свете переживала за неё.

Теперь сижу в квартире, над кабинетом мужчины, которого впустила в свою жизнь.

Или он впустил меня.

Птичка.

Остановила машинку.

За окном падал снег, крупный, рождественский. Озеро угадывалось только по отсутствию огней на горизонте.

Вспомнила как говорила ему про Рождество.

Встала. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Под ним – двенадцать этажей декабрьского воздуха между мной и его светом. Он там. Я знала это без Рико, без звуков – как знаешь что солнце за тучами, даже когда его не видно.

Я сказала ему, что больше не будет праздновать один.

Новый год скоро.

Отошла от окна.

Стук в дверь был тихим, не Рико. Три удара, пауза, ещё один.

– Войдите.

Миссис Хиггинс открыла дверь.

Она стояла на пороге в пальто, а значит пришла специально, не с работы. В руках небольшая корзинка накрытая салфеткой. Смотрела на меня внимательным, всё понимающим взглядом, без лишних вопросов.

– Мисс Валенсиано. – Имя прозвучало как прежде. – С Рождеством.

Я открыла рот. Ничего не смогла сказать. Горло сдавило.

Она вошла не ожидая приглашения, поставила корзинку на стол, откинула салфетку. Домашнее печенье с сахарной пудрой и маленькая свечка в подсвечнике. Белая.

Я смотрела на это и чувствовала как что-то щёлкает внутри, рушится.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Да. Спасибо.

Она посмотрела на меня долго – с той спокойной проницательностью которая приходит к людям после многих лет работы с чужими тайнами.

– Вы не выходили несколько дней.

– Я работаю.

– Вы не приходили. Это на вас не похоже

Я ничего не ответила.

Миссис Хиггинс подошла ближе – медленно, как подходят к напуганному животному – и обняла меня.

Просто обняла. Без слов. Крепко и по-настоящему.

Я стояла с руками вдоль тела секунды три. Потом подняла их и ответила.

Мы простояли так, наверное, минуту. Я не плакала. Было просто чужое человеческое тепло в холодной квартире.

– Всё будет хорошо, милая, – сказала она тихо.

Я не стала говорить что не знаю так ли это.

– Спасибо.

Она ушла. Я зажгла свечку. Сидела и смотрела на неё пока она не догорела.

День пятый. Он.

Я прочитал досье ещё раз.

Хотел найти то место, где злость возвращается. Где холодный расчёт берёт верх и говорит – вот предательница, вот враг, вот что с этим делать.

Место не находилось.

Я отложил папку.

Вечером Рико доложил:

– Миссис Хиггинс поднималась к ней днём. С корзинкой.

Я поднял взгляд.

– Я не разрешал.

– Она спросила разрешения, – сказал Рико. – Я сказал, что вы отказали. Она сказала – тогда увольняйте. И пошла.

Я смотрел на него.

– И ты её не остановил.

– Нет босс.

Долгая пауза.

– Правильно, – сказал я наконец.

Рико вышел.

Я встал. Подошёл к бару. Просто стоял, держась за край столешницы, смотрел на свои руки.

Ладонь сжалась.

Вспомнил, как она смотрела мне в глаза и не отступила. Я ждал страх, слабость. Хоть что-нибудь, что позволило бы думать о ней, как об инструменте.

Она не отступила.

Накинул пальто и вышел из кабинета.

Поднялся на её этаж. Рико кивнул – молча. Я встал перед дверью.

Простоял перед закрытой дверью двадцать минут.

Потом спустился обратно.

Налил бурбон. Сел у камина. Смотрел как горит огонь.

До Нового года день.

Выпил. Закрыл глаза.

Врунья.

День шестой. Оба.

Он не спал.

Ее знаю откуда, просто знала.

Я стояла у окна. Половина двенадцатого. Тридцать первое декабря тысяча девятьсот двадцать восьмого года заканчивалось в тишине.

Снег прекратился. Озеро лежало тёмное, без единого огня.

Услышала шаги.

Сначала подумала, что послышалось. Потом услышала снова. Тяжёлые, медленные, от лестницы.

Остановились перед моей дверью.

Я не дышала.

Тишина длилась не долго – минуту, может больше. Я стояла посреди комнаты и смотрела на дверь. Ждала. Не двигалась.

Ручка не повернулась.

Шаги ушли обратно.

Я стоял перед её дверью и слушал тишину.

Свет под дверью горел. Значит не спала. Слышал её, едва уловимое присутствие по ту сторону, как тепло, которое чувствуешь прежде, чем коснёшься.

Она была там.

Я мог войти. Ключ был у меня. Моё здание, моя квартира, мои правила. Мог войти и сказать – я прочитал досье, я знаю кто ты, я принял решение.

Не мог сказать последнее. Потому что это было неправдой.

Шесть дней – и я не принял решения. Это было новым состоянием. Неудобным, незнакомым.

Теперь я стоял перед деревянной дверью.

И ушёл.

Я слышала как шаги удаляются.

Выдохнула. Подошла к двери. Прижалась к ней спиной. Сползла вниз и села на пол, обхватив колени руками. Почувствовала холодное дерево у лопаток.

Мы встречали новый год в одиночестве.

Часы на каминной полке пробили двенадцать.

Тысяча девятьсот двадцать девятый начинался без шампанского, без огней, без того, чтобы кто-нибудь сказал – с новым годом.

Я слышал как в городе начали бить колокола.

Полночь. Тысяча девятьсот двадцать девятый.

Стоял у окна и смотрел как над Чикаго поднимаются первые фейерверки. Далёкие, почти беззвучные через стекло. Красные и золотые вспышки над озером.

Налил в стакан бурбон и поднял его – один, в тишине.

– С новым годом, Элис Грейсон, – сказал я вслух.

Первый раз вслух.

Выпил. Поставил стакан.

Пошёл к ней.

День седьмой. Ночь. Он.

Она стояла у окна.

Я вошёл, ключ повернулся без звука. Она обернулась быстро, прижала руку к горлу.

Мы смотрели друг на друга.

Я не знал, что хотел сказать. Шёл сюда – знал. Стоял перед дверью – знал. Вошёл – и слова ушли. Осталась только она у окна в халате, с волосами распущенными, бледная, с тёмными кругами под глазами.

– Ты пришёл проверить не сбежала ли я? – прошептала она.

Голос сорвался на последнем слове. Едва заметно.

Покачал головой.

Я поднялся сюда почти в час ночи первого января, потому что шесть дней стоял под этой дверью и уходил, а сегодня не смог.

Сделал шаг вперёд. Потом ещё один.

Стакан в руке, я не помнил что взял его с собой. Поставил на столик у двери. Поднял взгляд на неё.

– Я приходил сюда каждую ночь. – Голос получился хриплым. Не стал поправлять. – Стоял под твоей дверью. Слушал.

Она не двигалась. Смотрела на меня.

– Почему сегодня? – спросила она тихо.

– Потому что новый год. – Пауза. – И потому что ты обещала.

Она закрыла глаза на секунду.

Я прошёл через комнату. Медленно. Она не отступила, как не отступила тогда, когда моя ладонь была у её горла. Стояла и смотрела.

Я остановился в паре сантиметров от неё.

Моя ладонь легла на её щеку.

Она выдохнула – тихо, одним коротким выдохом. Закрыла глаза. Прижалась к моей ладони.

– Я ненавижу тебя, Элис, – выдохнул я ей в губы. – За то, что ты сделала. За то, кем ты оказалась. За то, что я читал это проклятое досье много раз и каждый раз думал об одном и том же.

– О чём? – прошептала она.

– О том, что твоя мать болеет. – Пауза. – О том, чего это тебе стоило.

Она открыла глаза.

– Ты мог просто выставить меня, – сказала она. – Или использовать. Это было бы логично.

– Да.

– Но ты этого не делаешь.

– Нет.

– Почему?

Я смотрел на неё.

Не ответил.

Поцеловал.

И сейчас это было иначе.

Жёстко – да. Требовательно – да. Но под этим было что-то ещё. Что-то, от чего я не умел защититься и уже перестал пытаться. Целовал её с тем тихим отчаянием, которое живёт под злостью и не уходит, пока не кончится злость.

Злость кончалась.

Она ответила сразу. Весь накопленный за семь дней голод выплеснулся в этот ответ. Её руки вцепились в меня.

Рука зарылась в её волосы. Другая обхватила талию.

Она была тёплой. Почти забыл что так бывает. Это не успокоило, а сделало только хуже.

– Моя, – сказал я. Поднял на неё взгляд. – Скажи мне.

Она смотрела на меня секунду.

– Твоя, – выдохнула она.

Просто слово, которое было правдой.

Я услышал собственный звук – глухой, из горла. Подхватил её на руки – она обхватила меня за шею – и понёс в спальню.

За окном догорали последние фейерверки над озером.

Тысяча девятьсот двадцать девятый год начинался.