Текст книги "Другая сторона Элис (СИ)"

Автор книги: Кристен Леро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 11 По колено в огне

Домой вернулись около полуночи.

Лифт поднял нас в тишине – натянутой. Как струна, перед тем как тронуть.

Дверь моей квартиры.

Я открыла.

Он вошёл за мной.

Только лампа у окна. Чикаго за стеклом – огни, размытые дождём. Я поставила сумочку. Повернулась.

Он стоял в двух шагах – и смотрел так, как смотрел весь вечер, с той разницей, что сейчас не было зала, не было Лолы, не было музыки между нами. Только комната, лампа и дождь.

Он подошёл.

Медленно. Ладонь легла на мою шею – вдоль, пальцы вошли в волосы у основания, большой палец лёг у ключицы рядом с камнем. Тепло. Тяжело. Я почувствовала свой пульс под его пальцами.

Он наклонился.

Губы коснулись моих медленно, точно. Я не отстранилась.

Его рука держала мою шею. Другая легла на талию и сократила расстояние до нуля. Я почувствовала его, тепло через ткань, дыхание, то, как пальцы сжались чуть сильнее, когда я не отстранилась, а наоборот.

Подняла руку к его груди.

Почувствовала как бьётся. Ровно. Сильно. Чуть быстрее, чем он хотел бы.

Он оторвался на секунду. Посмотрел – и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не вопрос. Не проверка.

Я не отвела взгляд.

Его пальцы нашли молнию на спине. Каждый сантиметр открытой кожи проследил ладонью, прежде чем двигаться дальше. Как читают что-то важное – не торопясь, с намерением запомнить. Шёлк соскользнул с плеч.

Он взял мои ладони. Поднёс к своим пуговицам.

Молчал. Ждал.

Я начала расстёгивать. Одну. Вторую. Руки не дрожали. Третью. Он смотрел на моё лицо пока я делала это. Это было невыносимо, я не остановилась.

Одежда ушла на второй план.

Его руки двигались медленно, запоминая. Каждую точку, где я реагировала, он отмечал. Возвращался. Я выдохнула непроизвольно и его ладонь остановилась на секунду – почувствовал – и продолжила.

Власть как внимание – полное, без отвлечений, направленное только сюда. Он был здесь целиком. Это было почти невозможно выдержать без того, чтобы не отдать что-то настоящее взамен.

Я отдала.

В какой-то момент, не скажу в какой, в нём появилось что-то живое под привычным слоем. Дыхание изменилось. Пальцы сжались сильнее, чем он планировал и не разжал.

Я провела ладонью по его щеке и он на секунду закрыл глаза. Одну секунду.

Потом открыл и посмотрел на меня взглядом, который был опаснее всего, что было до этого вечера.

Он поднял меня. Усадил на край стола. Пространство между нами исчезло.

Я выдохнула ему в плечо – единственное что смогла – и почувствовала, как в этот момент он вошёл и начал двигаться. Медленно. Тяжело. Каждое движение отдавалось внутри чем-то тёмным и неотвратимым.

Его губы коснулись шеи. Прикусил – не больно, но так, что по коже прошла дрожь.

– Смотри на меня, – тихо сказал он.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо – и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Каждый раз, когда я пыталась отвести взгляд, что-то не давало.

– Винсент, – выдохнула я.

Он замер. Всего на мгновение, будто имя в моих устах что-то изменило. Потом снова начал двигаться. Чуть жёстче. Рука легла мне на горло, не сдавливая, просто лежала, ощущая каждый вдох.

Якорь. Или ловушка.

Разница между ними этой ночью казалась несущественной.

– Ещё раз, – тихо попросил он.

– Винсент, – повторила я. Почти беззвучно.

Его пальцы слегка сжались.

Когда это накрыло меня я не смогла сдержать звук. Выгнулась, вцепилась в него. Он продолжал двигаться, ровно, как будто держал меня на плаву.

Следом перенёс меня на кровать. Лёг на спину, усадил меня сверху, руки легли на бёдра – без давления, без спешки. Я начала двигаться сама. Нащупывая ритм, который принадлежал только этой ночи.

Он смотрел на меня снизу вверх. Не похоть. Что-то глубже.

Приподнялся и поцеловал меня – глубоко, почти отчаянно – и в этом поцелуе я почувствовала то, чего он никогда не говорил вслух. Я ощутила как он дрожит, совсем чуть-чуть. Едва заметно.

Потом он перевернул меня. Движения стали сильнее – но в них всё равно оставался тот контроль, который он никогда не терял до конца. Рука снова легла на горло.

Он прижался лбом к моему. Я почувствовала его дыхание – неровное, почти сломанное – и начал двигаться медленнее. Глубже. Как будто хотел запомнить каждую секунду.

Когда меня накрыло снова он не остановился. Держал меня пока я дрожала. А потом сам достиг края – с низким, сдавленным звуком, который он почти удержал.

Тишина после была другой.

Не пустой. Не неловкой. Просто – другой.

Я лежала и слушала его дыхание рядом.

Его рука у моей талии.

Он не говорил ничего.

Я тоже.

Думала: граница пройдена. Необратимо. Что-то изменилось. В том, как его голос работает с моим телом без разрешения. В том, что он закрыл глаза на одну секунду, когда я коснулась его щеки – и я сохранила это как что-то принадлежащее только мне.

Когда я начала подниматься его руки отпустили. Не сразу. С той задержкой в одну секунду, которую я не занесла никуда. Просто взяла. Унесла с собой в ванную.

Горячая вода текла по плечам. Долго.

Я думала о Томе. Поставила его перед собой – его лицо, его голос, когда говорилты важнее.

Берег. Безопасность. Человек, который ждёт три часа у подъезда нарушая протокол.

Берег был реальным. Я это знала.

Просто я уже стояла по колено в огне и шла дальше.

Я вышла из ванной.

Он сидел на краю кровати. Рубашка на плечах, не застёгнута. Смотрел в окно.

Услышал. Повернул голову.

Мы смотрели друг на друга через комнату.

Ничего сказано не было.

Он встал. Подошёл и коснулся места, где сегодня лежало колье. Одним пальцем. По ключицам.

Смотрел на меня секунду.

Вышел.

Дверь закрылась тихо.

Я стояла посреди комнаты и слушала как затихают его шаги в коридоре. Лифт. Тишина.

Этажом ниже – его кабинет. Его стол. Его мир, в котором я теперь – что? Актив. Инструмент.

Его.

Глава 12 Ты настаиваешь

Два месяца.

Я считала – не специально, просто привычка. Числа сами выстраивались в ряд: восемь недель, пятьдесят шесть дней, примерно четыреста рабочих часов если считать вечера, когда оставалась после шести.

Была ещё одна ночь, которую я не считала. Просто не стала.

Два месяца назад я вошла в этот офис с одной папкой и легендой, которую зазубрила как таблицу умножения. Сейчас у меня был собственный ящик в картотеке, Хиггинс приносила кофе без просьбы, а Рико здоровался первым.

Винсент стал ближе. От этого не становилось легче.

Утро в пятницу начиналось как все предыдущие пятницы. В восемь я сидела за столом. В половину девятого Хиггинс принесла папку с входящими – поставила на угол, вышла не оглядываясь. В девять я уже знала что в ней, сделала пометки и отложила в стопку к ответам. За окном декабрьский Чикаго шёл своим ходом – серый, холодный, с запахом угольного дыма и близкого снега.

Марш зашёл в половину десятого. Постучал – он всегда стучал, единственный в отделе кто это делал – и положил на угол стола сводку по декабрьским авансам.

– Там в третьей строке. Я не уверен в округлении.

Я посмотрела. Третья строка была в порядке, но я понимала откуда сомнение – граница периода, переходящий платёж, два способа записи, оба формально корректные.

– Оба варианта работают. Но если будут сравнивать с ноябрём, то лучше первый.

Марш кивнул. Забрал бумагу. У двери остановился.

– Хорошая работа с реструктуризацией Q4.

– Спасибо.

Он вышел.

Я смотрела на закрытую дверь секунду. Два месяца назад Марш смотрел на меня вежливо, без агрессии, но с намерением дождаться, когда уйдёт.

Сейчас – хорошая работа, просто, без театра. Это стоило больше, чем он думал.

Я вернулась к таблицам.

Отчёт за октябрь-ноябрь лежал передо мной – финальная версия, сорок семь страниц. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа.

Каждая строка, которую я писала была одновременно двумя вещами: инструментом Корелли и доказательством для Харпера. Два месяца я удерживала эти два слоя не смешивая. Это требовало меньше усилий чем в начале.

В одиннадцать я взяла папку и пошла наверх.

Дверь кабинета была прикрыта, не заперта. Я постучала – формально, один раз – и вошла.

Корелли сидел за столом. Пиджак на спинке кресла, рукава рубашки закатаны до локтей. Перед ним карта Вест-Сайда, несколько точек обведены карандашом. Рядом бокал с чем-то янтарным, нетронутый. Он поднял взгляд, когда я вошла.

Раньше этот взгляд был оценивающим. Сейчас было иначе. Не мягче – Корелли не умел смотреть мягко.

– Отчёт. – Я положила папку на стол.

Он не взял сразу. Откинулся в кресле. Посмотрел на папку, потом на меня.

– Садись.

– Я могу оставить и уйти, если ты занят.

– Садись, – повторил он, без повышения тона.

Я села.

Он взял папку. Открыл. Читал молча.

На третьей странице остановился.

– Здесь. Четвёртый держатель. Ты изменила схему прохождения относительно октября.

– Октябрьская схема давала два дня задержки на конвертации. Я убрала одно промежуточное звено, добавила прямой переброс через торговый счёт. Итог тот же, след тот же, но на сорок восемь часов быстрее.

– Кто-нибудь ещё это видел?

– Марш подписывал итоговую строку. Деталей схемы не видел.

Пауза.

– Хорошо, – сказал он.

Он продолжил читать. Я сидела и смотрела на его руки – на карандаш, который держал без намерения писать. На то, как переворачивает страницы, без спешки.

Он закрыл папку.

– Иди сюда.

Я встала. Обошла стол.

Он отодвинул кресло чуть в сторону. Кивнул на край стола – деревянный, широкий, с той прохладой, которую дерево держит даже в тёплом кабинете.

Я присела. Юбка чуть сдвинулась – узкая, суконная, тёмно-серая. Он развернул кресло ко мне. Сидел близко, не касаясь. Смотрел.

– Как спала?

Его ладонь легла мне на колено – одновременно со словами. Поверх ткани. Тяжёлая, тёплая.

– Хорошо.

– Ела сегодня?

Пальцы сдвинулись – медленно, по внутренней стороне бедра. Я почувствовала тепло через сукно. Дыхание моё осталось ровным.

– Сэндвич.

– Один?

– Один.

Рука добралась до края юбки. Скользнула под ткань. Пальцы легли на кожу у резинки чулка. Большой палец надавил – чуть, ровно столько, чтобы я чувствовала, что он здесь и не торопится никуда.

Внутри что-то сдвинулось – тихо, неотвратимо.

– Q4 закрыт полностью? – спросил он. Голос тот же, деловой.

– Да. Последняя строка подписана Маршем вчера в пять.

– Декабрьские авансы видела?

– Марш приносил утром. Третья строка – вопрос округления. Рекомендовала первый вариант.

– Почему?

– Единообразие с январём. Если кто-то будет сравнивать кварталы, то не возникнет вопросов.

Его пальцы сжали кожу бедра – чуть сильнее. Не больно.

Я почувствовала тепло, разлившееся выше по животу, в грудь.

Подавила.

– Хиггинс сказала, что ты вчера осталась до восьми.

– Хиггинс за мной следит?

– Хиггинс докладывает. Это её работа.

– Я знаю. Я бы удивилась, если бы не докладывала.

На долю секунды на его лице появилась полуулыбка.

Ладонь сдвинулась выше. Легла на внутреннюю сторону бедра. Высоко, туда, где кожа тонкая и тёплая. Я сидела прямо. Смотрела на него. Отвечала на вопросы, которые он задавал. Тем же ровным голосом, которым спрашивал.

Совмещение двух вещей – деловой разговор и его рука, которая знает, что делает – требовало от меня удерживать две нити одновременно. Он это знал. Именно поэтому делал именно так.

– Новые люди от Сальваторе, – повторил он, будто продолжая мысль. Голос ниже на полтона чем минуту назад. – Ты посмотришь на схему во вторник.

– Да, – выдохнула я.

Он встал.

Так, что оказался прямо передо мной, между моих колен, глядя сверху. Рука его сдвинулась выше, увереннее, и мои колени сами разошлись шире, отвечая на давление его ладони прежде, чем я успела решить хочу этого или нет.

Он это заметил. Не сказал ничего, просто на секунду замер.

– Хочу видеть тебя, – сказал он тихо.

Я подняла взгляд.

Он наклонился, оставляя между нами меньше воздуха с каждой секундой, остановился у самого уха, дыхание тёплое, тяжёлое.

– Ты дрожишь, – прошептал он. – А голос у тебя ровный. Мне нравится, когда ты врёшь себе так убедительно.

Пальцы двинулись и я не сдержала звук, короткий, сорвавшийся, который тут же попыталась загнать обратно.

– Вот, – сказал он, почти у самой кожи, – это честнее.

Я вцепилась рукой в его плечо, не отталкивая, просто чтобы за что-то держаться. Стол под ладонью был холодным, дерево впивалось в кожу, и это было единственное, что оставалось твёрдым в комнате, которая переставала быть комнатой, превращаясь в узкое пространство между его голосом и его рукой.

– Скажи что хочешь этого, – прошептал он.

Я молчала.

Он подождал. Не торопил.

– Скажи, – повторил он тише, и палец сделал что-то, что выбило из меня остаток контроля вместе с воздухом.

– Хочу, – сказала я. Едва слышно, но вслух.

Что-то в нём изменилось при этом слове, дыхание стало тяжелее, рука сжалась чуть крепче на моём бедре.

Стук в дверь – два коротких удара.

Рука не остановилась. Не убралась.

– Да, – сказал он. Голос его при этом остался почти таким же ровным как минуту назад, только чуть ниже.

Дверь приоткрылась.

– Босс, машина к…

– Подожди у двери.

Тон не изменился ни на градус.

Рико не переспросил. Кивнул, отступил, закрыл дверь.

Он посмотрел на меня – и то, что было в его взгляде не имело ничего общего со спокойствием, которое он только что показал Рико.

Он наклонился и поцеловал меня, глубоко, забирая последний воздух, который у меня оставался, ладонь скользнула вверх, по бедру, по талии, легла на спину, притягивая ближе.

Следом он взял моё лицо рукой с обеих сторон, не позволяя отвернуться.

– Смотри на меня, – повторил он. Тише, чем в первый раз.

Я пыталась. Пыталась удержать звук внутри, свести его в вдох через нос, в стиснутые зубы и не смогла до конца. То, что вышло было почти беззвучным, сорванным, и именно в этой попытке скрыть – обнажилось всё, что я пыталась не показывать.

Он видел это. Не отвёл взгляд ни на секунду.

Комната сузилась до его рук и до того, как трудно было дышать.

Потом стало тихо.

Он не убрал ладони сразу. Смотрел ещё.

Я открыла глаза не сразу. Когда открыла – он всё ещё смотрел на меня так же.

– Дыши, – сказал он тихо.

Я выдохнула – рвано, неровно, и только тогда поняла, что задерживала дыхание последние несколько секунд.

Он выпустил моё лицо. Убрал руку под юбкой. Отступил на полшага, давая пространство, которого секунду назад между нами не было вовсе.

Я сидела на краю стола, юбка смята, руки всё ещё сжимали край дерева – и не сразу нашла в себе силы разжать пальцы.

Он взял со стола стакан воды, поставил рядом со мной. Не сказал ничего по этому поводу. Как будто это было частью того же порядка вещей, что и отчёт.

– Сегодня вечером у меня встреча. «Парадайс», на Кроуфорд-авеню. Частный показ. Встреча с Верой Коллинз.

Вера Коллинз. Актриса – немое кино, потом звуковое, лицо на афишах по всему Чикаго. И кое-что ещё – краем уха из разговоров Рико. Связи. Нужные люди.

– Деловая встреча? – спросила я.

– Да.

– Я поеду с тобой.

Глаза его замерли на моих губах.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я так решил.

Я выдержала взгляд.

– Это не ответ на вопрос.

Он отложил сигару. Откинулся в кресле. Смотрел с тем холодным, оценивающим интересом, который я помнила ещё с первого дня.

– Вера Коллинз не то место, где нужна женщина рядом. Это деловой разговор. Ты помешаешь.

– Я не мешаю. Два месяца не мешала. В «Чёрном бархате» не мешала.

– «Парадайс» – другое.

– Тогда объясни чем.

Тишина – короткая, плотная. Он смотрел, ища где граница и где можно надавить. Я знала этот взгляд. Умела так смотреть сама.

– Ты настаиваешь, – сказал он наконец.

– Да.

Долгая пауза.

Он взял сигару. Выдохнул дым. Когда он тянул время – значит уже решил, просто не торопился произносить вслух.

– В десять. Машина у главного входа.

Я кивнула. Встала с края стола. Одёрнула юбку.

– И молчи там, – добавил он. Смотрел в окно. – Слушай. Не комментируй.

– Как всегда.

Он не ответил.

Я вышла.

За дверью остановилась на секунду в пустом коридоре.

Рико стоял там, глядя прямо перед собой с той нарочитой нейтральностью человека, который давно научился не задавать вопросов и не показывать, что слышал больше, чем следовало.

– Мисс Алисия, – сказал он, кивнув.

– Рико.

Спустилась в бухгалтерию. Открыла личный ящик. Написала на отдельном листке: Вера Коллинз. «Парадайс», Кроуфорд-авеню. Пятница, вечер. Закрыла ящик. Вернулась к работе.

Вечером я надела тёмно-синее. Не такое откровенное, как красный шёлк из «Гранады» – плотная ткань, закрытые плечи, длина до середины икры. То, что носят когда хотят чтобы воспринимали всерьёз.

Колье – всегда последним.

В десять, без пяти, я была у главного входа. Корелли уже ждал в машине, Рико за рулём. Я открыла дверь и села.

– Успела, – сказал он.

– Я всегда успеваю.

Короткий взгляд. Ничего не добавил.

Машина тронулась.

– Вера Коллинз, – сказала я. – Расскажи мне о ней.

– Зачем?

– Чтобы не сказать что-нибудь лишнего по незнанию. Ты же не хочешь, чтобы я мешала.

Пауза. Он смотрел в окно.

– Актриса. Сейчас снимает для «Парамаунт». До этого немое кино, три года в Голливуде. Умная. Осторожная. Умеет разговаривать с нужными людьми и молчать с ненужными.

– Чего ты от неё хочешь?

– Связи. У неё есть выход на людей, которые занимаются лицензированием алкоголя – легальным, через новые законы. Сухой закон не вечен. Те, кто займёт позиции сейчас – выиграют, когда он закончится.

Это было больше, чем он обычно объяснял.

Я не прокомментировала. Сохранила.

Глава 13 Парадайс

«Парадайс» было видно издалека: огромный маркиз – солнечный луч из электрических ламп десяти разных цветов – горел над входом так ярко, что освещал полквартала. Название «PARADISE» читалось с другого конца улицы.

Рико остановил машину.

Я вышла и подняла взгляд.

Архитектура говорила о деньгах и намерении. Тёмный камень, орнаменты, высокие арочные окна. Не развлечение. Заявление.

Корелли встал рядом. Смотрел на вход.

– Открылся в сентябре. Балабан и Кац строили два года. Эберсон проектировал.

– Я видела в газетах.

– Внутри лучше, чем в газетах.

Нас провели через боковую дверь, служебным коридором – и сразу стало понятно, что снаружи здание только намекало. Вестибюль я увидела мельком, через открытую дверь: мраморный пол, высокий расписной потолок с зодиакальными созвездиями, бронзовые светильники. Мы шли слишком быстро чтобы смотреть подробно – но достаточно чтобы понять: те, кто строил это место знали разницу между красивым и ошеломляющим.

Малый зал не основной, на три с половиной тысячи мест, а закрытый, для частных просмотров. Красный бархат на стенах, позолота на лепнине, кресла обиты тёмной кожей. И на сцене, в углах, на постаментах – мраморные ангелы в полный рост. Я насчитала четыре.

Несколько человек уже сидели. Двое мужчин которых я не знала. Женщина в меховой накидке спиной ко мне.

Когда мы вошли – она обернулась.

Вера Коллинз в жизни была меньше, чем на афишах. Это всегда так. Широкие скулы, тёмные глаза с той особой выразительностью, которую киноэкран ловит лучше дневного света, рот который умеет улыбаться так, что не понятно – всерьёз или нет.

– Винсент.

Не «мистер Корелли». Просто имя, легко, как будто давно своё.

Они обменялись приветствием. Она задержала его руку чуть дольше, чем нужно. Потом засмеялась – звонко, неожиданно молодо.

– Ты совсем не изменился. Это несправедливо.

– Год, Вера. Не вечность.

– Для меня – вечность. Кино старит.

Я стояла чуть позади и правее.

Вера смотрела быстро, цепко.

Корелли повернул голову и я поняла, что он видел этот взгляд. И мою реакцию на него.

Что-то в углах его глаз. Довольство. Как у человека, который проверял и получил именно тот результат, который ожидал.

– Алисия. – Он представил нас. – Вера Коллинз.

– Слышала о вас, – сказала Вера. Голос стал чуть теплее. – Он редко берёт кого-нибудь на такие встречи.

Я кивнула.

– Приятно познакомиться.

Вера говорила хорошо.

Умела выбирать слова и умела молчать между ними. Имена называла осторожно – не прямо, через паузу, как кладут что-то хрупкое. Корелли слушал по-настоящему, не кивая для вида.

Я слушала. Делила.

Это Харперу. Три имени из Голливуда с выходом на лицензионные комитеты.

Это Винсенту. Сумма, которую Вера не назвала, но обозначила жестом.

Это только себе. То, что Вера знала о Корелли больше, чем показывала.

Бокал у меня в руке был нетронутым.

– Проблема не в законе, – говорила Вера. – Закон изменится. Проблема в том, кто стоит у нужной двери, когда он меняется. Сейчас эта дверь ещё открыта.

– Долго ли, – сказал Корелли.

– Год. Может два. – Она чуть наклонила голову. – Ты всегда умел считать вперёд, Винсент. Это редкость.

Винсент.

Корелли что-то ответил. Вера засмеялась – звонко, неожиданно молодо.

– Ты всегда так говорил. Именно так. Я помню.

Что-то под рёбрами – тихо, незнакомо. Я не сразу поняла, что это.

Потом поняла.

Как бывает, когда нажимаешь на место, где не ждёшь боли – и находишь её там. Мельче, чем страх. Острее.

Я убрала это. Попыталась.

Оно не убралось.

Корелли повернул голову ко мне, коротко. Взгляд прошёлся по моему лицу быстро как по цифрам. Я держала лицо ровным.

Он всё равно увидел. Я поняла это по тому, как чуть изменился угол его взгляда.

Он отвернулся к Вере.

– Конкретные имена. Двое которые реально решают, не посредники.

– Конкретные имена стоят конкретно.

– Я знаю сколько они стоят.

Она улыбнулась.

– Тогда договоримся.

Я смотрела на свои руки. Внутри что-то тихо злилось на то, чему я не могла дать названия. Именно это злило больше всего.

Первый звук я приняла за что-то упавшее в соседнем зале.

Корелли среагировал раньше меня – уже поднимался, когда я ещё обрабатывала звук. Двое мужчин Веры вскочили.

Второй звук был уже однозначным.

Выстрел.

Потом ещё два – быстро, из коридора, и чей-то крик, и топот, и запах – кордит и что-то горькое.

– К стене, – тихо и жёстко сказал Корелли людям Веры. – За экран. Оба с ней.

Он обернулся ко мне. Схватил за запястье – твёрдо, без грубости – и потащил к дверному проёму. Боковой выход за тяжёлой портьерой, явно служебный.

Мы пробежали по тёмному коридору за сценой. Здесь уже не было позолоты и бархата – голые кирпичные стены, провода вдоль потолка, запах краски. Сверху топот – несколько человек. Корелли шёл уверенно, по памяти.

Двери в основной зал открылись.

Три с половиной тысячи мест. Огромное тёмное пространство, ряды кресел, уходящие в темноту. Потолок, я подняла взгляд, был небом. Настоящим ночным небом со звёздами, тысячи маленьких огоньков в тёмно-синем своде. Иллюзия была полной, я не сразу поняла, что это электрические лампы. По бокам ложи с балюстрадами, лепнина, арки. И в углах ангелы.

Корелли потащил меня к ближнему.

За постаментом пространство узкое, но достаточное. Мрамор холодный. Ангел прикрывал нас с трёх сторон. Сверху звёздный потолок продолжал гореть невозмутимо.

Корелли достал пистолет. Прижался спиной к постаменту, смотрел на дверь, через которую вошли.

– Сколько их? – спросила я тихо.

– Минимум четверо. Слышал шаги.

– Чьи люди?

– Узнаю потом. Сейчас не важно.

Из-за двери снова выстрел, в пустом зале он прозвучал отражённо, с тем эхом, которое даёт высокий потолок. Потом ещё один. Ближе.

Корелли повернулся ко мне.

– Умеешь пользоваться оружием?

– Только револьвер. Знакомый учил.

Одну секунду он смотрел на меня – настоящее, неподготовленное удивление. Быстрое. За ним сразу оценка. Я видела, как он складывает это. И как не сходится.

Потом достал из-за пояса второй пистолет – маленький, короткоствольный. Протянул.

– Шесть патронов. Двойного действия. Спуск мягкий, не дёргай.

– Хорошо.

Я взяла. Проверила рефлекторно – барабан, боёк, посадка в руке. Лежал иначе чем «Смит-Вессон» Харпера – короче, легче, центр тяжести смещён. Но принцип тот же.

Он смотрел как я держу. Кивнул – коротко.

– Правая дверь. Я левую.

Дверь справа открылась раньше, чем он договорил.

Человек вошёл быстро – пригнувшись, с оружием. Тёмное пальто, кепка надвинута. За ним второй – с дробовиком. Они двигались по центральному проходу методично, с фонарём, который резал темноту узкой полосой.

Корелли выстрелил первым.

Один раз, точно, без лишних движений. Человек с фонарём упал. Второй отпрянул за ряды кресел, дробовик грохнул в потолок – пробил иллюзию ночного неба, несколько звёзд погасли.

Я следила за правой дверью.

Она открылась через секунду – третий. Двигался вдоль стены, прижимаясь к ней. Я видела его силуэт – плечо, рука с пистолетом, угол траектории.

Я выстрелила.

Мимо – пуля ушла в стену. Но он отпрянул и этого хватило чтобы потерять секунду. Корелли уже разворачивался. Один выстрел. Третий осел вдоль стены.

Тишина.

Неполная, где-то за дверью шаги, уходящие быстро. Четвёртый уходил. Корелли держал пистолет готовым. Не двинулся следом.

Подождал.

Десять секунд. Двадцать.

Потом опустил оружие.

Я опустила своё. Руки не дрожали. Это было странно – не потому, что должны были дрожать. Просто я ожидала чего-то большего. Какого-то внутреннего сдвига. Вместо этого была только сосредоточенность – острая, чистая, почти приятная.

Я подумала об этом.

– Цела? – спросил Корелли. Не глядя. Смотрел на двери.

– Да.

– Уверена?

– Да.

Он повернулся. Смотрел на меня в полутьме – звёздный потолок давал ровно столько света чтобы видеть лица. Взгляд прошёлся по мне сверху вниз. Потом остановился.

– Промахнулась.

– Знаю. Непривычный баланс.

– В следующий раз бери чуть левее. Этот тянет вправо.

Я посмотрела на пистолет в руке.

– Ты знал, что он тянет – и дал мне его?

Пауза. На лице появилась скрытая улыбка.

– Ты справилась.

Он забрал пистолет привычным движением. За стенами уже слышались голоса, персонал, охрана, кто-то кричал по-английски.

– Нужно уходить.

– Рико уже у бокового выхода. – Он убрал браунинг. – Идём.

Но не двинулся.

Стоял в двух шагах от меня у постамента ангела с раскинутыми крыльями. Смотрел тем взглядом, который появился после «Гранады». Который я не умела убрать в папку.

Я смотрела в ответ.

За стенами продолжали кричать. Звёздный потолок горел над нами, тысячи маленьких огней в искусственном небе.

Я почувствовала это раньше, чем осознала.

Тепло, но не то, что было в кабинете за деловым разговором. Острее. Без фильтра. После выстрелов и темноты, после того как сердце только что билось быстро – всё это оседало внизу живота тёплым, неотвратимым.

Меня это заводило.

Я поняла это с той же чистотой, с которой только что поняла, что руки не дрожат. Без удивления. Почти без стыда.

Я шагнула к нему.

Взяла его за лацкан пальто обеими руками. Притянула. Он не отступил.

– У нас мало времени, – сказал он. Тихо. Ровно.

– Знаю.

И поцеловала его.

Не так как в кабинете. Твёрдо, без вопроса, так, как целуют, когда решение уже принято.

Он ответил.

Одна секунда и его руки нашли меня: одна на спину, прижала, другая к затылку. Не нежно.

Он первым оторвался.

Дыхание изменилось совсем немного.

– Тебя это заводит, – сказал он.

– Да.

Он смотрел на меня ещё секунду и что-то в его лице изменилось. Тёплое и тёмное одновременно. То, что бывает, когда узнаёшь в другом что-то своё.

– Меня тоже, – сказал он тихо.

Два слова. Просто. Без театра.

Голоса за стенами стали громче.

Он убрал руки. Я отпустила лацкан.

– Рико ждёт.

Мы пошли к боковому выходу – через тёмный зал, мимо опрокинутых кресел. Ангелы смотрели нам вслед с постаментов, невозмутимо, как и полагается мрамору.

У выхода он придержал дверь.

Я прошла первой и протянула руку оглядываясь. Он улыбнулся и взял мою ладонь в свою.

В переулке декабрьский воздух ударил в лицо резко, чисто. Рико стоял у машины – увидел нас, открыл дверь, ни слова.

Я села. Корелли рядом.

Машина тронулась.

Не та тишина, что в начале вечера – нейтральная, деловая. Эта знала, что произошло. И не торопилась это обсуждать.

Рико смотрел вперёд. Огни Чикаго за стеклом, размытые ночью.

Я смотрела на свои руки.

По-прежнему не дрожали.

Его локоть касался моего через пальто. Он не отодвинулся. Я тоже.

– Вера, – сказала я вдруг.

– Что?

– Встреча. Не закончена.

– Перенесём.

– Она поймёт?

– Умная женщина. Поймёт.

Тишина.

– Ты стреляла раньше? – спросил он. Через минуту, как будто вопрос ждал своего места.

– Да.

– В человека?

– Нет.

– Где училась?

Я думала секунду. Не потому, что не знала ответа – потому что выбирала какой давать.

– У одного человека. Давно.

Он не спросил у какого. Принял границу так, же как я принимала его. Молча. Без давления.

– Промахнулась не сильно, – сказал он.

– Я знаю. Три сантиметра.

– Откуда знаешь?

– Я видела куда ушла пуля.

Короткая пауза. Потом звук, то, что у него вместо смеха. Не звук. Выражение.

– Три сантиметра, – повторил он тихо.

– Непривычный баланс. Я же сказала.

– Сказала.

Машина остановилась у Корелли Билдинг.

Никто не вышел сразу.

Я смотрела на здание через стекло – тёмный фасад, несколько окон с тусклым светом. Где-то там мой офис. Его кабинет. Ещё этажом – моя квартира.

– Иди, – сказал он.

Я повернулась.

Он смотрел на меня, спокойно, без того напряжения, которое было. Серые глаза в темноте машины.

– Хорошо держалась.

Не «справилась» – как в «Гранаде». Другое слово. Я почувствовала разницу.

– Это была несложная ситуация.

– Нет. – Ровно. – Была сложная. Ты не показала.

Я открыла дверь. Вышла в холод.

Обернулась – не знаю зачем. Рефлекс.

Он смотрел в окно. На меня. Не отвернулся. Остался смотреть, спокойно.

Я вошла в здание.

Квартира была тёмной, я не зажгла свет. Сняла пальто. Туфли. Подошла к окну.

Чикаго внизу. Фонари. Редкие машины. Где-то далеко джаз – едва слышный через стекло.

Думала о том, как притянула его за лацкан. Как это было – не импульс, не роль, не часть легенды. Просто я, в темноте, под искусственными звёздами, с запахом кордита в воздухе.

И он сказалменя тоже.

Должно было пугать.

Пугало. И рядом, неотличимое, то что я перестала называть «ещё без имени» – потому что имя начинало проявляться само. Я его не произносила. Пусть ещё подождёт.

Внизу его этаж.

Легла поверх покрывала.

Потолок. Темнота.

Слышала ли я его шаги или придумала. Ровные, без спешки. Туда. Обратно.

Закрыла глаза.

Последнее что подумала – про промах. Три сантиметра вправо. Непривычный баланс.

В следующий раз учту.