Текст книги "Другая сторона Элис (СИ)"

Автор книги: Кристен Леро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 14 Дальше от берега

Утро выдалось редким.

Мороз за окном настоящий, декабрьский, и солнце, не то рассеянное серое, что висело над Чикаго неделями, а живое, с тенями и бликами на снегу. Я заметила это ещё в лифте. Свет лежал на полу кабинки под таким углом, что я остановилась на секунду просто посмотреть.

За столом работалось хорошо. Гроссбух за октябрь закрыт, ноябрьские транзакции выстраивались в порядок сами. Тот вид работы, когда не нужно заставлять себя думать, мысль идёт и нужно только не мешать. Хиггинс принесла кофе и поставила рядом маленькую баночку корицы – я не просила. Она просто знала.

В такие дни я позволяла себе почти ничего не думать кроме цифр. Это был подарок.

В обед решила сходить в булочную на углу.

Харпер появился, когда я уже заканчивала круассан.

Я не удивилась. Встал рядом, не спрашивая, заказал чай – и мы оба смотрели на улицу. Мороз сделал воздух прозрачным до звона, прохожие шли быстро, выдыхая облака пара.

– Вчера в газетах, – сказал он.

– Да. – Ответила, как что-то само собой произошедшее, – Была там.

Пауза. Она была плотной, я слышала в ней всё, что он не говорил. Ночной звонок. Часы у телефона. То, как он, наверное, смотрел в потолок в три часа ночи и думал о вещах, которые куратору не положено думать.

– У тебя в глазах что-то изменилось, – сказал он наконец.

– Огонь?

– Да.

– Том. – Я допила кофе. – Я вся в огне. Логично.

Он не улыбнулся. Смотрел на меня не как куратор смотрит на агента, иначе. С той, усталой точностью, которая бывает у людей, которые видят то, чего не хотят видеть и не умеют не замечать.

– Возле тебя стреляли.

– Возле меня стреляли уже не первый раз за эти два месяца.

– Именно.

Я повернулась к нему. Он держал стакан с чаем двумя руками, но не пил, просто держал. Этот жест я знала: так он делал, когда хотел сказать одно, а говорил другое.

– По протоколу я докладываю? Докладываю. Работа идёт.

– Я не про работу.

– Я знаю, что ты не про работу. – Я смотрела на него прямо. – Том. За меня не нужно.

Он поставил стакан. Долго молчал, смотрел на улицу, на мороз, на людей, которые спешили по своим делам и не знали ничего ни про булочную, ни про «Парадайс» ни про то, как хорошо выглядит декабрьское солнце в то утро, когда ты жива.

– Я стою на берегу и смотрю как ты уходишь, – сказал он наконец. Тихо. Без театра. – И не могу даже крикнуть.

Что-то кольнуло под рёбрами – резко, предательски. Я убрала это.

– Пятница, – сказала я. – Будка у Вабаш, семь вечера. Ноябрьские транзакции.

– Я понял.

Он застегнул пальто, взял шляпу. У двери остановился не оборачиваясь, как обычно, когда не хотел, чтобы я видела его эмоций.

– Будь жива.

Не «осторожна». Жива.

Я смотрела как он уходит – прямо, ровно, по солнечному тротуару. Хороший человек. Честный. Берег настоящий – с него не смывает, не уносит, он там всегда.

Выбросила стакан и вышла на мороз.

Корелли появился в бухгалтерии в половину третьего.

Я услышала его шаги в коридоре раньше, чем он, в животе предательски сжалось в предвкушении. Он вошёл с двумя чашками. Поставил одну передо мной.

Запах ударил сразу – не коридорный кофе, другой. Плотный, почти без горечи.

– «Ритц»? – сказала я.

– Да, на обеде ездил по делам. Взял по дороге. Знал, что тебе понравится.

За стеклянной перегородкой Хиггинс работала с бумагами. Краем глаза посмотрела на него, на чашки, и аккуратно, без спешки, переложила стопку документов так, чтобы они загородили ей обзор. Не ушла. Просто выстроила стену из бумаги и продолжила работать.

Корелли сел на край моего стола. Уже привычное движение. В окне зимнее солнце уже опускалось – к четырём его не будет, декабрь не торгуется. Я развернулась к нему улыбаясь.

Мы помолчали. Хорошо помолчали.

– Вера звонила, – сказал он.

– И?

– Сказала, что ты произвела на неё впечатление.

– Я сидела и молчала.

– Именно.

Он сделал глоток. Смотрел в окно. Боковым зрением я видела, как что-то в нём на долю секунды отпустило, едва, почти ничего. Он редко себе это позволял.

– У ангела, – произнёс он.

– У ангела, – повторила я.

– Нас прервали.

– Невежливо с их стороны.

Это вышло само. Он повернул голову и посмотрел своей недоулыбкой. У него только уголок рта дрогнул и замер.

– Стоило бы закончить, – сказал он.

– Стоило бы.

Он открыл рот – и в этот момент Рико появился в дверях.

Корелли не повернулся сразу. Сделал глоток – медленно, без спешки. Потом обернулся.

– Рико. Ты слышал про стук.

– Слышал, босс.

– Практикуй.

Пауза. Рико смотрел прямо, не на нас двоих, именно на него, с тем выражением, которое означало: срочно, но не настолько, чтобы врываться с шумом.

– Мы нашли заказчика. По «Парадайсу».

Воздух изменился. Не слышно, не видно. Просто в комнате стало на несколько градусов холоднее.

Корелли поставил чашку.

– Кто.

– Финнеган.

Одна секунда тишины. Кивок – короткий, как когда слышишь то, что уже знал.

– Двадцать минут. Машина.

Рико вышел.

Я встала.

– Финнеган, – сказала я. – Я нашла слабое место. Я дала тебе листок. Я еду.

– Ты с ума сошла!?

– Я тогда не смогу спать, это же он из-за меня., из-за меня…

– Ты сидишь в машине.

– Хорошо.

Что-то мелькнуло в его взгляде – быстро, неуловимо. Он отвернулся и пошёл к двери.

Рико ждал в коридоре. Я видела, как Корелли проходит мимо него – не останавливаясь, тихо, почти не двигая губами:

– Пусть едет. Оставишь у машины.

Рико не ответил. Посмотрел на меня через плечо – с видом человека, который заранее знает, как это закончится.

Склад в Саут-Сайде – серый кирпич, ворота с облупившейся краской, тишина, которая бывает в местах, где давно привыкли к тому, что тихо лучше. Рико припарковался у боковой стены. Вышел. Открыл мою дверь.

– Здесь, мисс Алисия.

– Здесь, – согласилась я.

Он кивнул и пошёл к воротам вместе с остальными.

Я смотрела как они входят. Ворота закрылись.

Сидела ровно минуту. Может меньше.

Потом вышла из машины, потопталась вокруг, понимая, что я пропускаю возможно что-то важное. Нашла щель между створками и протиснулась внутрь.

Жёлтый свет из дальнего конца – несколько ламп под потолком, тусклых, с тем неприятным мерцанием. Запах сырого дерева, машинного масла, чего-то несвежего. Я шла вдоль стеллажей медленно, выбирая доски, которые не скрипят.

Финнеган стоял посреди пустого пространства.

Крупный – лет сорока пяти, широкие плечи, руки, которые много работали. Стоял, Корелли не предложил ему сесть, и от этого Финнеган

стоял чуть шире чем обычно, ноги сами искали опору, которой не было. Лицо умело выражать уверенность. Сейчас не умело.

Корелли стоял напротив – в двух шагах, с опущенными руками, в расстёгнутом пальто. Говорил тихо. Не так, как говорят, когда не хотят, чтобы услышали, а как говорят, когда знают, что слушают очень внимательно.

– Ты думал, что я не узнаю, – донеслось до меня. – Или думал, что мне будет не до тебя.

Финнеган что-то ответил – быстро, слова торопились.

– Ты нанял людей, которые не умеют стрелять. – Корелли чуть наклонил голову. – Это обидно. Я ожидал большего.

– Корелли, послушай, это была ошибка, я–

– Я знаю, что ошибка. – Ровно, без злости. – Ошибка была нанять идиотов. Если бы нанял нормальных – разговор был бы другим.

Финнеган замолчал.

– Там была женщина, – сказал Корелли. Тон не изменился ни на полтона. – Моя.

Вот тут Финнеган побледнел по-настоящему.

Корелли смотрел на него спокойно, без особого интереса, как смотрят на задачу, которую уже решили и теперь просто выполняют. Именно это было страшнее всего. Не злость, её не было совсем. Просто человек, который сделал выбор и теперь делает то, что из него следует.

В этот момент он посмотрел на меня.

Прямо – через весь склад, через тусклый жёлтый свет. Увидел. Я не двинулась.

Он отвернулся обратно к Финнегану. Как будто ничего не было. Как будто я была частью пространства, которую он уже посчитал и включил в расчёт – и продолжил.

– Семья, – сказал он двоим у стены. – Рико знает адрес.

Что-то во мне остановилось.

Двое двинулись. Это было быстро и без лишнего – работа, не театр. Финнеган упал. Один присел рядом, встал обратно.

Тихо.

Мэри Финнеган. «Гленкоу Хоспитал», две тысячи четыреста ежеквартально.

Я написала это своим почерком и положила ему на стол, и думала только о том, что нашла уязвимость. Данные. Просто данные. Имя клиники. Номер счёта. Дата следующего платежа.

Данные и последствия – одна вещь. Это не было открытием. Я просто впервые видела их в одном месте, в одном жёлтом свете, одновременно.

– Ты сказала, что будешь в машине.

Я не слышала как он подошёл. Стоял рядом – сбоку, чуть впереди.

– Передумала.

– Вижу.

Он смотрел на моё лицо. Читал. Я не пыталась скрыть.

– Семья, зачем – сказала я.

– Финнеган выбрал зал с людьми. – Голос спокойный, без объяснений, которых он никому не давал. – Там была ты. Там была Вера. Последствия его.

– Я знаю.

– Тогда зачем говоришь.

– Потому что это мой листок бумаги. Я хочу понимать, что он означает.

Что-то прошло по его лицу – быстро, почти незаметно.

Он развернулся и пошёл к выходу.

Я стояла и смотрела ему в спину – на то, как он идёт через склад, мимо своих людей, мимо Финнегана на полу, ровно, без спешки, как человек, у которого нет ни секунды сомнения. Его логика была железной. Внутри неё – порядок. Жёсткий, последовательный, со своей этикой, которую посторонние не обязаны разделять.

Я не была посторонней. Вот что было хуже всего.

Я пошла следом.

В машине села рядом.

Рико вёз молча. За стеклом первый снег этого декабря – тихий, без ветра, хлопья таяли на стекле не успевая лечь.

– Ты злишься, – сказал он.

– Нет.

– Нет?

– Думаю.

Он молчал. Я смотрела на снег.

– Листок бумаги и то, что было в складе – одна вещь. Я это знала. Просто не видела так.

– Теперь видишь.

– Теперь вижу.

– И?

– И ничего.

Он повернул голову.

– Потому что боишься.

– Потому что понимаю.

Долгая пауза. Фонари проплывали один за другим.

– Это хуже, – сказал он.

Тихо. Не мне.

Я посмотрела на него – на профиль в тёмном стекле, на шрам над бровью, который поймал свет на секунду и ушёл.

Он не объяснил. Я не спросила. Не нужно было.

– Знаю, – сказала я.

Машина въехала под арку. Рико заглушил мотор. Корелли вышел – не торопясь, руки в карманах, снег на плечах – и пошёл к двери не оборачиваясь.

Я не выходила.

– Он знал, что я выйду из машины?

– С самого начала, – сказал Рико.

Дверь закрылась.

Снег падал во дворе – ровный, первый, на брусчатку и козырьки и то место, где он только что стоял. Я смотрела на этот след и не сразу поняла, что смотрю именно на него.

Я сидела и смотрела на этот двор и думала, что сегодня я написала чей-то приговор своим почерком и смотрела как он исполняется, и не ушла. И что-то во мне не ужаснулось.

Вот что было хуже.

Вышла из машины и пошла внутрь.

Глава 15 Миндальное печенье

Утром он был в кабинете, когда я спустилась.

Дверь приоткрыта – я слышала голоса двух или трёх человек, короткие фразы без пауз.

За окном Чикаго стоял белый и неподвижный. Снег лёг ночью и не собирался никуда уходить. На карнизах, козырьках, на крышах машин вдоль улицы – везде одинаковый, ровный, как чистый лист бумаги поверх всего, что было написано раньше.

Я прошла мимо кабинета не останавливаясь.

Патрик стоял у западного входа. Молодой, широкоплечий, с таким лицом, будто привык ждать и не считает это потерей времени. Кивнул когда увидел меня. Не спросил куда.

– Мне нужна машина. На день.

Он посмотрел на меня секунду и пошёл за ключами.

Я не просила разрешения у Корелли. Сказала ему вчера вечером, коротко, между делом: мне нужен день, личное. Он не переспросил. Только посмотрел тем взглядом, которым смотрит, когда уже принял решение. Просто ещё не озвучил, ждёт подходящего момента.

Ювелирный на Стейт-стрит был из тех магазинов, где говорят вполголоса и ходят медленно – как будто сама скорость могла нарушить что-то хрупкое в воздухе. Витрины подсвечены изнутри, бархат под стеклом бордовый и тёмно-синий.

Продавец в тёмном пиджаке скользнул ко мне с профессиональной улыбкой и на полшага замер. Я видела, как он меня считывает. Пальто хорошее, шляпа хорошая, перчатки не дешёвые, но что-то в осанке не совсем то, что бывает у женщин, которые сюда приходят сами по себе.

Обычно их приводят.

Я подошла к витрине с брошами.

Мама никогда не носила много украшений. Обручальное кольцо, которое не сняла после смерти отца, тонкая золотая цепочка – и всё. Но броши она любила.

У неё была одна, старая, с голубой эмалью в форме маленькой птицы – я помнила её на зимнем пальто сколько себя помнила.

Я рассматривала витрину дольше чем нужно.

Потом показала на небольшую ветку – серебро, крошечные белые камни вдоль каждого изгиба, аккуратная, спокойная, без лишнего блеска. Такую, чтобы мама действительно надела, а не убрала в шкатулку из вежливости.

Продавец назвал цену.

Я достала купюры – хрустящие, ровные, из конверта, который Корелли оставлял на моём столе раз в неделю, молча, без объяснений, как будто это была статья расходов в бюджете, которую незачем комментировать – и положила на стекло.

На улице я остановилась у витрины с пакетом в руке.

Снег падал медленно.

На Стейт-стрит уже было шумно – рождественская толпа, женщины с покупками, дети, запах каштанов от жаровни на углу. Всё вокруг двигалось и я стояла в этом движении неподвижно.

Одна жизнь платит за другую. Его деньги в моих руках покупают маме серебряную ветку, которую та наденет на рождественскую службу, не зная откуда они. Я давно перестала притворяться будто это не так. Только иногда – в таких вот тихих точных моментах – позволяла себе заметить.

Я убрала пакет в сумку и пошла к машине.

Кондитерская на Мичиган-авеню попалась мне по дороге.

Я не планировала останавливаться. Просто боковым зрением поймала запотевшее стекло витрины, тёплый янтарный свет внутри – и нога сама нажала на тормоз. Я сидела в машине секунду, потом две. Потом вышла.

Внутри пахло ванилью, горьким шоколадом и горячим кофе. Маленький зал, шесть столиков, рождественский венок над кассой. За стеклом витрины маленькие эклеры, засахаренные апельсиновые корки, шоколадные трюфели в серебряных гнёздах, и печенье. Рядами, аккуратно, в бумажных пакетиках с наклейками.

Я смотрела на витрину и не знала, что хочу взять. Это само по себе было странно.

– Вам помочь? – спросила девушка за стойкой.

– Миндальное. – Рот ответил быстрее головы.

– В шоколаде?

– Да.

– Сколько?

Я посчитала в уме. Остановилась на трёх. Не знала почему именно три. Попросила завязать бордовой лентой.

Вышла на улицу с плоской коробкой в руках.

И только тогда поняла зачем зашла.

Снег припорошил рукав пальто. Я стояла у витрины кондитерской и думала о том, что надеюсь, что ему понравится. Просто. Без расчёта.

Надеюсь, что понравится – и всё.

Маленькая мысль. Совершенно необязательная. Именно поэтому она остановила меня сильнее, чем всё остальное за этот день.

Я убрала коробку в сумку и поехала к маме.

Дом на Норт-Сайде не менялся. Те же кирпичные ступени, та же дверь с облупившейся краской на нижней панели, тот же запах мастики и чьей-то стряпни в подъезде. Я поднималась по этой лестнице двадцать лет – сначала очень маленькими шагами, потом обычными. Теперь медленно и внимательно, как будто хотела запомнить каждую ступеньку.

Мама открыла быстро – значит ждала, слышала шаги ещё с лестницы. Стояла в дверях и смотрела на меня со странным выражением в глазах.

Не тревога и не радость. Что-то сложнее.

Потом отступила, пропуская внутрь.

– Ты подстриглась, – сказала она когда прошли в прихожую.

– Совсем немного. Ещё в октябре.

– Нет. – Она покачала головой. – Не поэтому.

Я сняла пальто и повесила на старую вешалку – деревянная, тёмная, с медными крючками, один из них немного погнут. Прошла за ней на кухню.

Она поставила чайник на плиту и долго стояла спиной ко мне. Я села на своё место – угол у окна, всегда моё, это не обсуждалось с тех пор, как я была маленькой. За окном тихий двор, голое дерево, снег на ветках.

Я поставила на стол маленький свёрток.

– Заранее. Не хотела откладывать до самого Рождества.

Она обернулась. Посмотрела на свёрток, потом на мои руки – спокойные, сложенные на столе.

Когда-то я всегда что-то теребила – край скатерти, ложку, собственные пальцы до крови. Мама всегда это видела и никогда не комментировала.

Теперь руки лежали спокойно. Она заметила и это.

– Открой потом, – сказала я тихо.

Она кивнула. Поставила передо мной чашку. Налила чай – крепкий, с молоком, как я любила всю жизнь.

Мы молчали. Хорошее молчание – не неловкое, не тягостное. Тишина двух людей, которые давно знают друг друга достаточно, чтобы не заполнять каждую паузу словами.

За окном мягко падал снег. На подоконнике горшок с геранью – красная, упрямая, цвела даже в декабре.

– Чья машина? – спросила она, не поворачиваясь от окна.

– Служебная. Дали на день.

Мама кивнула. Не поверила. Приняла.

– Мам. – Я обхватила чашку обеими руками, почувствовала тепло сквозь фарфор. – На Рождество меня не будет. Не смогу приехать. Работа.

Она медленно опустилась на стул напротив. Сложила руки на столе – зеркально моим. Помолчала. Смотрела на свои руки.

– Хорошо платят? – спросила наконец.

– Да.

– Тогда работай. – Она подняла взгляд, без обиды. – Ты не должна каждый раз объяснять мне. Ты взрослая, Элис.

– Мам–

– И деньги. – Она выпрямилась чуть заметно. – Хватит присылать столько. У меня всего более чем достаточно. Лечение оплачено, счета закрыты. Трать на себя.

Я открыла рот. Закрыла.

– Хорошо.

Она посмотрела на меня ещё секунду – проверяла, что я действительно согласилась, а не просто прекратила спорить. Потом кивнула и взяла свою чашку.

Мы пили чай. Мама рассказывала про соседку с третьего этажа – та завела собаку, маленькую, крикливую, но добрую, и теперь весь подъезд её кормит по очереди. Про яблочное варенье – двенадцать банок в октябре, нужно взять хотя бы три. Про доктора Рейнольдса – показатели лучше, весной думает записаться на прогулочный курс при библиотеке, там читают лекции о садоводстве.

Я слушала. Отвечала в нужных местах. Улыбалась когда нужно.

Только я смотрела на неё – на её руки, на серебро в волосах которого стало больше с лета, на усталость в уголках глаз, которую она не считала нужным скрывать дома – и думала о том, что она ничего не знает.

Не знает откуда деньги. Не знает, что серебряная ветка в белой коробочке куплена чужими деньгами. Не знает где я живу последние недели и с кем делю воздух каждый день. Не знает про склады и про коньяк, и про запах чужого табака, который я перестала замечать на своей одежде, потому что он стал привычным.

Она знала только Элис. Ту, которая теребила край скатерти и пила крепкий чай с молоком, и возвращалась домой на Рождество.

Той Элис здесь больше не было. А эта сидела с прямой спиной и спокойными руками – и любила её так же сильно как раньше. Может сильнее. Просто по-другому.

Когда я уходила она стояла в дверях и смотрела мне вслед по лестнице.

Я не обернулась.

Не потому, что не хотела. Потому что знала – если обернусь, не уйду.

В машине я сидела несколько минут не заводя мотор. За стеклом снег падал на тихую улицу, на кирпичный дом, на окна второго этажа, где горел свет – тёплый, неподвижный, как маяк для кого-то, кто уже ушёл слишком далеко, чтобы повернуть.

Я скучала не по себе прежней.

Только по маме. По тому как она накрывает мою руку своей ладонью. По запаху лаванды и яблочного варенья. По тому что там, в этой кухне, я ещё была просто Элис, без коробки миндального печенья в сумке, для человека, которому, если говорить честно, не следовало покупать вообще ничего.

Я завела мотор и выехала на дорогу.

Корелли был в кабинете.

Я слышала это ещё в лифте – голос одного человека. Телефон. Спокойный, деловой, не срочный. Я поднялась к себе, сняла пальто, шляпу.

Взяла коробку. Спустилась.

Постучала.

Голос за дверью сделал паузу – одну секунду – потом продолжил. Я вошла, не дожидаясь приглашения.

Корелли стоял у окна с телефонной трубкой. Обернулся когда я вошла. Кивнул едва заметно и продолжил разговор. Я прошла к его столу и поставила коробку на угол.

Он закончил. Повесил трубку. Помолчал у окна – потом развернулся и подошёл.

Остановился. Смотрел на коробку. Потом на меня.

– Что это.

– Миндальное печенье. С Мичиган-авеню.

Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать. Когда что-то происходит за его обычным слоем, что-то небольшое, и он его замечает, и пока не знает куда положить.

– Ты купила мне печенье.

– Надеялась, что понравится.

Просто. Без обёртки, без иронии. Потом отошла к камину и села в кресло.

Он остался у стола. Смотрел на коробку ещё секунду.

– Мы будем праздновать Рождество? – спросила я. – Или мне самой искать ёлку?

– Не знаю. – Пауза. – Я не праздновал.

– Никогда?

Он не ответил.

Это и был ответ.

Я думала секунду о том, что за этим стоит. Не праздновал.

Это не просто привычка или занятость. Это что-то, что было и стало невозможным в какой-то конкретный момент.

Я не спросила про этот момент.

– Ну, – сказала я. – Теперь будешь.

Он смотрел на меня. Долго.

– Я не люблю печенье, – произнёс он наконец – и засунул печенье на половину в рот.

Я встала.

Печенье при этом всё ещё было у него во рту.

Сделала два шага к столу, перегнулась через него – почувствовала, как он замер, ровно на долю секунды – и откусила половину прямо у него изо рта. Вторую половину захватила двумя пальцами изо рта и положила в свой.

Выпрямилась. Жевала невозмутимо.

– Не нравится – не ешь.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Совершенно неподвижно. Потом что-то в углах его глаз дрогнуло – едва заметно.

Почти смех.

Я пошла к выходу.

– У меня негде ставить большую ёлку, – произнёс он наконец.

Я остановилась.

Он никогда не приглашал меня в свою квартиру. Я жила этажом выше его кабинета уже несколько недель – и дверь в его квартиру оставалась закрытой так же надёжно, как всё остальное, что он не открывал.

– Небольшую найду, – сказала я.

Он кивнул. Отвёл взгляд к окну.

Я подошла, взяла коробку со стола и поставила ближе к нему – не далеко, чтобы тянуться.

– Съешь всё-таки. Ради приличия.

Он посмотрел на коробку. Потом на меня. Достал одно печенье. Держал в руке секунду. Откусил.

Жевал. Смотрел в сторону – в стену, в окно, куда-то, где не было меня.

– Вкусно?

– Нет.

Я молча развернулась и пошла к двери.

– Небольшую, – повторил он мне в спину. – Там низкие потолки.

Я взялась за ручку двери.

Низкие потолки. Значит теперь знаю. Значит войду и увижу.

– Хорошо, – сказала я.

И вышла.

В лифте стояла и смотрела на закрывающиеся двери. Там низкие потолки.

Миндальное печенье лежало у меня на языке – сладкое, с горчинкой миндаля, с тонким привкусом тёмного шоколада.