Текст книги "Другая сторона Элис (СИ)"

Автор книги: Кристен Леро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6 Ржавчина на серебре

Месяц изменил не меня. Он изменил расстояния.

«Проект Чистота» работал. Три уровня счетов, четыре промежуточных держателя, ни одного прямого следа от наличных к Корелли лично. Схему я выстроила за первые две недели. Он прочитал один раз, сложил бумаги и сказал: «Запускай». Больше к этому не возвращались.

С тех пор он заходил в мой кабинет сам.

Глорию Сантос я вычислила на третьей неделе. Контракты по поставкам за первый квартал в тех самых папках, которые Хиггинс принесла мне в первый день. Глория снимала по мелочи: округляла суммы в накладных, разница оседала на счёте посредника, которого не существовало. Аккуратно. Терпеливо. Почти незаметно.

Почти.

Я положила расчёты на стол Корелли в пятницу утром. Он прочитал, не поднимая головы. Сказал одно слово. Глория не пришла в понедельник. Больше о ней не говорили.

Хиггинс в тот же день принесла мне утренний кофе без просьбы. Поставила. Ушла. Мы обе сделали вид что это ничего не значит.

За окном ноябрь доедал последние светлые часы. Я просматривала отчёт по клубу «Серая сова» – цифры расходились на восемьдесят долларов где-то в прачечной. Восемьдесят долларов – это не деньги. Восемьдесят долларов это уже привычка. Привычки беспокоили меня больше денег.

Дверь открылась без стука.

Корелли вошёл с бутылкой и двумя бокалами. Поставил на край стола, как будто это его стол. Здесь всё было его столом.

– Заканчивай. Сегодня ты работаешь до первой звезды.

Я не подняла головы сразу. Дала себе три секунды – дописать строку, поставить точку, закрыть папку и вздохнуть немного театрально.

– У меня расхождение в «Серой сове».

– К чёрту «Серую сову». – Без раздражения, почти лениво. – Если система не держится без тебя вечером пятницы, то система выстроена неверно.

Я подняла голову.

Тени под его глазами были глубже обычного. Не усталость – бремя. Усталость, это временный минус. Бремя, это структурный долг.

Он налил коньяк ровно на два пальца. Подвинул бокал ко мне.

– «Хеннесси» 1915 года. Подарок от французского партнёра.

Я взяла бокал. Стекло было тёплым. Коньяк оказался именно таким каким должен быть коньяк, за который убивают на таможне.

– За что пьём?

– За порядок из хаоса, – сказал он, глядя мне в глаза.

Мы выпили молча.

Он отошёл к окну. Достал сигару, раскурил не торопясь. Огни города внизу отражались в стекле. Два Чикаго, один поверх другого.

– Ты никогда не рассказываешь о себе, – сказал он, не оборачиваясь. – Кто такая Алисия Валенсиано на самом деле?

Я ждала этого вопроса со второй недели.

– Я та, кем нужно быть в конкретный момент.

Он обернулся. Усмехнулся – не тепло, но без холода.

– Архитектор. Ты строишь конструкции так, что шва не найти. – Шагнул от окна в свет моей лампы. – Этому не учат в университете.

– Меня учила необходимость.

– Кто?

– Обстоятельства.

Он смотрел на меня секунду дольше чем требовал разговор.

– Где ты научилась считать? По-настоящему – не складывать цифры, а читать за ними людей?

– Я говорила. Майами, отец держал…

– Нет. – Тихо, без злости. – Ты говорила историю. Я спрашиваю тебя.

Пауза.

Его вопросы ложились точно – не туда, где больно, а туда, где пусто.

– Ты помнишь суммы до цента за три квартала, – продолжил он, – но, когда я спрашиваю про себя – ты будто не помнишь. Почему?

– Я не путаюсь. Я выбираю что отвечать.

– Нет. – Снова тихо. – Ты будто не помнишь.

Не вопрос.

Что-то сдвинулось внутри – не мысль, что-то под мыслью. Перед глазами мелькнуло: темнота, запах гари. Я убрала это немедленно. Поставила бокал на стол. Слишком резко – коньяк выплеснулся через край.

Корелли замер.

Я смотрела на растекающееся пятно на столешнице и думала только об одном: не двигаться. Не давать ничего больше.

Он не бросился ко мне. Просто подошёл. Медленно и взял мой бокал. Отставил. Потом положил руку на спинку моего кресла, не касаясь меня.

– Дыши, – сказал он. Не приказ. Почти.

Я дышала.

Когда подняла глаза – он смотрел на меня с выражением, которое я не умела классифицировать. Не жалость. Не торжество. Что-то между узнаванием и осторожностью.

Он убрал руку. Отошёл к столу, взял свой бокал. Долго смотрел в него.

– Завтра едем в Саут-Сайд, – сказал он. – Встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти.

Пауза.

– Если ты поедешь. Если не страшно.

Я ответила так, как должна была ответить Алисия Валенсиано:

– Я поеду.

Он кивнул. Достал из кармана узкий футляр. Положил на стол передо мной – не вручил, именно положил, как документ.

– Люди Моретти читают детали. Они должны видеть, что ты под защитой.

Я открыла футляр.

Платиновое колье. В центре – чёрный бриллиант. Камень не блестел – поглощал свет. Я смотрела на него дольше, чем следовало.

– Повернись.

Я повернулась.

Его пальцы коснулись шеи на секунду – только чтобы застегнуть замок. Металл лёг на ключицы холодной тяжестью.

Он обошёл меня и встал прямо перед креслом. Смотрел не на меня – на камень. Медленно провёл кончиками пальцев по грани бриллианта в ямочке между ключицами.

Этот жест был точнее любого прикосновения.

– Завтра в семь. На парковке.

Он затушил сигару. Взял бутылку. Вышел. Будто и не приходил.

Я сидела ещё минуту. Смотрела на пятно от коньяка на столешнице.

Ты не помнишь.

Как будто знал.

Этого я ему не прощу, решила я. И не смогла объяснить себе почему именно это.

Я взяла пальто. Выключила лампу. Пятно на столешнице осталось – до утра.

Рико ждал у «Кадиллака».

Всю дорогу я смотрела в окно. Огни Мичиган-авеню скользили по стеклу и пропадали. Колье было тяжёлым. Я не сняла его.

«Кадиллак» остановился у подъезда. Рико вышел, открыл дверь. Я вышла и остановилась.

У входа стоял человек в тёмном пальто с поднятым воротником. Курил, пряча огонёк в ладони от ветра. Прямая осанка. Я узнала его раньше, чем он обернулся.

– Рико, – сказала я не оборачиваясь. – Спокойной ночи.

Пауза. Я слышала, как он оценивает ситуацию.

– Спокойной ночи, мисс Валенсиано.

«Кадиллак» уехал.

Я подошла к Харперу. Он обернулся за три шага до того, как я дошла. Затушил сигарету каблуком об асфальт.

– Ты нарушил все протоколы. Рико видел тебя.

– Рико видел незнакомца у подъезда. – Так же тихо. – Я ждал час сорок семь минут.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. На моей шее колье.

Том увидел его. Я видела, что увидел.

– Что там произошло? – спросил он.

– Рабочая встреча.

– Алисия…

– Элис, – поправила я автоматически. Тут же пожалела. Здесь я была Элис только с ним.

Том сделал шаг ближе, как человек, который хочет видеть лицо в темноте.

– Наружное наблюдение зафиксировало: Корелли был в твоём кабинете больше часа. С коньяком. – Пауза. – Он не пьёт коньяк с подчинёнными.

– Теперь пьёт.

– Элис. – Он произнёс имя как предупреждение. – Ты понимаешь, что он с тобой делает.

Я посмотрела на него – на складку между бровями, на сжатые в нитку губы. Час сорок семь минут на улице, а ветер с озера сегодня очень сильный.

– Завтра в Саут-Сайде встреча с поставщиками. Там будут люди Моретти. Корелли берёт меня.

Том замер.

– Ты едешь к Моретти.

– Его людям. Это не одно и то же.

– Пока не одно и то же.

Ветер нёс запах воды и чего-то горелого – где-то бездомные опять топили углём и мусором бочки.

– Это возможность, – сказала я. – Ближе я не подберусь иначе.

– Ближе – и ты не вернёшься, – сказал он. Без театра.

Я протянула руку и коснулась его рукава. Том опустил взгляд. Потом накрыл мою руку своей ладонью. Одну секунду. Убрал.

– Как ты себя чувствуешь.

– Устала.

– Это не ответ.

– Это всё, что у меня есть.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул один раз, коротко, и отвернулся.

– Выходи на связь сразу после Саут-Сайда. Любым способом.

– Хорошо.

Он пошёл прочь по тротуару. Не оглянулся.

Я смотрела ему вслед, пока не растворился за углом. Потом опустила взгляд на руку – ту, которой коснулась его рукава. Подняла к колье. Провела пальцем по холодному камню.

Два разных ощущения в ладони.

Я убрала руку. Вошла в подъезд.

В лифте посмотрела на своё отражение в тёмном стекле двери. Колье поймало свет лампочки и не отдало его обратно.

Ты не помнишь.

Я помнила достаточно. Я помнила всё, что нужно помнить. Остальное было не потерей, а выбором.

Я почти верила в это.

Глава 7 Саут-Сайский блюз

Середина ноября превратила Чикаго в акварель серого и мокрого. Дождь шёл третий день – не ливень, просто мелкая методичная морось, от которой не спасал ни зонт, ни пальто. К вечеру воздух пах размытым асфальтом и сырой землёй.

Я стояла посреди квартиры и смотрела на платье, разложенное на кровати.

Холоднее страха и острее – предвкушение, которое я не собиралась называть своим именем.

Вчера Корелли сказал: если не страшно. Произнёс легко, почти небрежно, глядя куда-то поверх моей головы. Я промолчала. Это был единственный правильный ответ – и мы оба это знали.

Я собиралась методично, как разбирала сложную схему. Шёлковое бельё. Чулки со швом – ровно, без перекоса. Платье: тяжёлый бархат, глубокое декольте, длинные рукава. Оно облегало так, словно было сшито под конкретное намерение. Макияж: тёмный карандаш, алая помада. Последним – колье. Платина и чёрный бриллиант. Камень лёг между ключицами холодным весом.

Я посмотрела в зеркало.

Алисия Валенсиано смотрела в ответ.

В семь вечера я спустилась в гараж. Винсент стоял у Alfa Romeo – в тёмном пальто, в руке стакан с остывшим кофе. Взгляд прошёлся по мне снизу вверх и задержался на лице. Не на платье.

– Уместно, – сказал он.

Не комплимент, а оценка инструмента перед работой.

Я села в машину.

– Правила простые, – произнёс он не оборачиваясь, когда Alfa выкатилась из гаража. – Ты молчишь. Киваешь. Улыбаешься, когда улыбаюсь я. Не задаёшь вопросов. Если скажу уйти – уходишь без слова.

– Я поняла.

– Нет. – Голос стал тише, именно это заставило меня выпрямить спину. – Там будут люди, которые за сотню долларов перережут горло собственной матери и не поморщатся. Они будут смотреть на тебя как на трофей. Ты должна быть моей тенью – и только.

Он повернулся ко мне на секунду. Серые глаза в темноте машины были почти чёрными.

– Если покажешь страх я не смогу тебя прикрыть и это не потому, что не захочу.

Он говорил это не как предупреждение. Как инструктаж.

Клуб «Чёрный бархат» располагался в подвале заброшенного завода в Саут-Сайде – там, где Чикаго переставал делать вид что соблюдает приличия. Мы вошли через чёрный ход и воздух сразу изменился: плотный, тёплый, пропитанный джином и дымом и чем-то приторно-сладким, что я предпочла не узнавать.

Зал был набит под потолок. Джаз-бэнд на эстраде гремел так, что вибрировал пол под каблуками. Красные фонари, кружева сигаретного дыма, смех, который звучит слишком громко и слишком долго.

Когда мы вошли тишина расползлась. Медленно, от стола к столу, как чернила в воде. Люди не оборачивались резко, они просто вдруг начинали смотреть в другую сторону. Бармен за стойкой нашёл себе срочное занятие. Музыканты не остановились, но что-то в ритме сбилось на такт и выправилось не сразу.

Корелли шёл сквозь этот зал как будто его не существовало.

Я шла рядом. Держала спину прямо. Думала: запоминай лица. Кто смотрит и кто не смотрит. Кто встаёт. Кто остаётся сидеть.

За центральным столом сидел Сальваторе – широкий, с золотой цепью поверх рубашки. При виде нас поднялся с той торопливостью, которая бывает у людей, когда они не уверены нужно ли вставать.

– Корелли! – Раскинул руки. Взгляд мгновенно нашёл меня, прошёлся сверху вниз, остановился. – Красивая сучка. Трахнул уже?

Корелли не повысил голос.

Просто посмотрел на Сальваторе. Одну секунду – и Сальваторе, который только что улыбался, вдруг перестал. Как будто кто-то убрал звук.

– Выбирай выражения, – произнёс Корелли. Тихо. Ровно. Так говорят один раз.

Сальваторе кивнул. Быстро. Улыбка никуда не делась, но стала меньше.

Мы сели. Разговор начался – поставки, проценты, имена, которые мне ни о чём не говорили и которые я запоминала все до одного. Рядом с Сальваторе сидел человек с тихим лицом и внимательными глазами – почти не говорил, только слушал. Что-то в нём мне не нравилось. Я не могла объяснить, что именно. Заметила, что всё, что он брал, он делал левой рукой. Откладывала в ту папку в голове, которую не показываю никому.

Я кивала в нужных местах. Держала бокал двумя пальцами. Улыбалась ровно столько сколько нужно. Алисия Валенсиано делала всё это лучше меня, и я была ей благодарна.

Прошёл час. Может больше.

Джаз не останавливался.

Потом дверь распахнулась.

С грохотом и холодным воздухом, и резким запахом улицы. Корелли рядом со мной стал другим раньше, чем я обернулась – плечи, позвоночник, вся его физика изменилась за долю секунды.

В зал вошли ирландцы.

Их было семеро. Впереди – невысокий рыжеватый мужчина с лицом человека, у которого давно кончилось терпение. Патрик ОРайли. Я знала это имя из досье. Он держал револьвер так, как держат вещь, которую давно готовились достать – не театрально, устало. Как будто дошёл до точки, после которой уже неважно как это кончится.

Зал начал взрываться.

Корелли встал.

Одним движением. Тихим. И это тихое движение остановило панику раньше, чем она началась. Он оказался передо мной, я не поняла как, просто его спина закрыла весь мой обзор. Рука нашла моё запястье. Не сжала, просто легла. Стой здесь.

– Патрик, – произнёс он.

Один голос в тишине. Без повышения. Как ставят точку в конце фразы, которая уже сказана.

ОРайли остановился.

– Ты пришёл в чужой дом. С оружием. Без предупреждения. – Корелли дал этому осесть, смотрел на него не мигая. – Это требует объяснения.

– Он должен мне сто тысяч! – ОРайли мотнул головой в сторону Сальваторе, голос сорвался на полутоне выше, чем нужно. – Три месяца кормит завтраками. Я пришёл взять своё.

– Опусти оружие.

– Корелли…

– Опусти оружие, Патрик.

Что-то в том, как он произнёс имя. Не угроза, как констатация. Он уже знает, чем это закончится и просто даёт собеседнику последний шанс выбрать самостоятельно.

Он опустил. Против воли, это было видно по тому, как сжалась его челюсть.

Корелли обернулся к Сальваторе.

– Долг реальный?

Сальваторе вытер лоб шёлковым платком. Помолчал на секунду дольше чем следовало – и в этой секунде было всё, что нужно знать о том, как он ведёт дела.

– Корелли, я объясню…

– Реальный?

– Да.

– Тогда заплатишь. До конца недели. – Взгляд вернулся к Патрику с той же ровностью. – Ты получишь своё. Через Рико. Сроки согласуете.

ОРайли смотрел на него секунду. Потом ещё. В этом взгляде было облегчение – и именно это облегчение потом сыграет с ним злую шутку.

– Договорились.

Его люди двинулись к выходу. Патрик последним. У двери обернулся. Не знаю зачем, может рефлекс, может хотел сказать последнее слово и встретился взглядом с Корелли.

Корелли смотрел на него.

Вот и всё.

Патрик вышел молча. Чуть быстрее чем надо. Чуть прямее чем надо. По тому как он шёл было видно – понял только в дверях. Что вышел живым не потому, что Корелли не мог. А потому, что Корелли выбрал. Сейчас. И что в следующий раз причины могут быть другими.

Тишина в зале держалась несколько секунд.

Потом джаз-бэнд заиграл снова.

Корелли повернулся к Сальваторе. Голос не громче – но с краем:

– Прибери за собой. – Взгляд прошёлся по столу, по рукам Сальваторе, по его лицу. – Иначе приберутся мои люди. Тебе это не понравится.

Сальваторе молчал. Кивнул.

Корелли взял меня за руку и повёл к выходу. Его пальцы были холодными.

За его плечом пока мы шли через зал – Сальваторе доставал платок и снова вытирал лоб. Рука у него чуть дрожала. Золотая цепь качнулась.

Мы ехали обратно в тишине. Я смотрела на его профиль – сжатые челюсти, жилка на виске. За окном плыли огни Саут-Сайда, мокрые и размытые.

Это пугало.

Это завораживало.

Я не знала, что делать с тем, что эти два чувства во мне неотличимы одно от другого.

В кабинете Корелли налил два стакана бурбона – не спросив, просто поставил один передо мной. Мы выпили в тишине. Алкоголь упал в желудок тёплой волной.

– Ты спас меня? – произнесла я. Тихо. Почти не хотела, чтобы он услышал.

Он посмотрел на меня. Уголок рта чуть дрогнул.

– Я сохранил ситуацию. Свою репутацию. – Поставил стакан на стол. – И тебя. Да.

Он сделал один шаг.

Пространство между нами перестало существовать.

Его рука поймала моё лицо – большой палец лёг под подбородок, поднял вверх. Не прося. Не спрашивая. С той же естественностью, с которой он только что остановил человека с оружием одним голосом. Серые глаза смотрели на меня сверху вниз – спокойно, внимательно.

Это было закрывание капкана.

Губы горячие от бурбона – жёсткие, без паузы, которая дала бы мне время подумать. Зубы прикусили нижнюю губу резко, с давлением на границе боли, я почувствовала тонкий металлический привкус и поняла, что это моя кровь и что это его рот, и что я не отстранилась. Язык – медленно, намеренно, давая мне почувствовать, что он не торопится. Что у него есть время. Что он уже знает, чем это закончится.

Я должна была оттолкнуть. Должна была вспомнить о Томе. О задании. О том кто я и зачем я здесь. Я не сделала ничего из этого. Просто не двинулась – и это было то же самое, что сказать да.

Почувствовала, как он улыбнулся – едва. Он знал, что так будет. Знал это раньше меня.

Потом оторвался – резко, лишил воздуха – и развернул меня лицом к стене.

Без предупреждения. Просто взял и поставил так, как ему было нужно – с той же естественностью, с которой переставляют вещь на полке. Щека прижалась к холодной поверхности. Потом грудь. Я успела сделать

один вдох, прежде чем он оказался вплотную сзади – его тело вдоль моего, его возбуждение твёрдое, без попытки скрыть.

Одной рукой поймал мои запястья и поднял над головой. Прижал к стене. Намертво.

Я дёрнулась – хватка усилилась. Не больно.

– Не надо, – произнёс он тихо, губами у самого виска. Голос низкий, совершенно ровный. – Ты и сама не уйдёшь.

Уверенность, не угроза. И именно это было хуже – потому что он был прав и мы оба это знали.

Свободная рука скользнула под платье. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра – и остановилась. Просто лежала. Тёплая, тяжёлая, никуда не двигаясь. Я почувствовала, как напряглись мышцы под его рукой. От того, что тело уже решило без меня.

Он это почувствовал.

И не двигался. Намеренно.

– Ты думала, что изучаешь меня, – произнёс он. Губы почти касались кожи за ухом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло. – С первого дня. Считала цифры. Смотрела как я хожу по комнате. Запоминала.

Пауза. Ладонь под платьем сдвинулась на сантиметр вверх и снова остановилась.

– А я изучал тебя.

Эти слова упали между нами и остались там.

Рука наконец двинулась – медленно, без торопливости, вдоль внутренней стороны бедра вверх – и пальцы легли на ткань нижнего белья. Просто легли. Почувствовали.

Тихий, тёмный звук у него в горле.

– Уже, – произнёс он.

Стыд вспыхнул во мне острее чем всё остальное. Потому что он был прав. Потому что тело предало меня ещё в темноте клуба – когда его плечи напряглись передо мной и он закрыл меня от чужого оружия и не изменился в лице ни разу.

Я попыталась сжать ноги.

Его колено вклинилось между моих бёдер. Раздвинул. Держал. Давая мне почувствовать, что это тоже его решение – когда я открыта, а когда нет.

Пальцы сдвинули ткань в сторону.

Вошли медленно, давая мне почувствовать каждый сантиметр, давая мне время осознать, что происходит и что я не останавливаю. Глубоко. Один палец, потом второй. Я почувствовала, как раскрываюсь под ним и как это выдаёт меня окончательно. Он начал двигать пальцами.

Медленно. В ритме, который выбрал сам.

Позже пальцы легли на клитор – не двигал сразу, просто давил, ровно, с нарастающим усилием – и я почувствовала, как что-то внутри

начинает натягиваться, острое и невыносимое, как струна, которую тянут до предела.

Бёдра подались назад сами. Он почувствовал это сразу и прижался плотнее – его член вдоль моей ягодицы, через ткань. Не давая забыть, что он сдерживается. Что это его выбор. Пока.

Пальцы опять проникли внутрь и изменили угол.

Я выдохнула. Непроизвольно. Звук был тихим и совершенно предательским – и он его услышал, я чувствовала это по тому, как на секунду замедлился.

Он отпустил мои руки. Я просто прижала ладони к стене.

Его свободная рука поднялась к груди. Нашла под тканью – пальцы защемили сосок с тем точным давлением, которое находится ровно на границе между болью и тем, что больше не похоже на боль. Я дёрнулась. Непроизвольно прижалась к нему ещё плотнее. Он поймал это движение и повторил – чуть сильнее, проверяя, и я снова дёрнулась и снова прижалась, и поняла, что он делает: учит моё тело двигаться к нему. Методично. Терпеливо.

Пальцы внутри добавили третий – то входил в меня, то продолжал двигаться снаружи круговыми движениями. Медленно и с давлением, которое нарастало и не давало ни отдышаться, ни найти хоть какую-то точку опоры.

Я была на краю.

Он наклонился и прикусил кожу на шее. В том месте, где потом останется след. С силой. Давая почувствовать зубы. Потом провёл языком по прикушенному месту, как будто пробуя на вкус.

– Я всегда знал, – произнёс он тихо. – С первого дня.

И остановился.

Пальцы застыли внутри меня в самый невыносимый момент. Абсолютная неподвижность. Дыхание горячее, тяжёлое у моего виска. Тишина в кабинете стала плотной.

Я повернула голову. Насколько позволяла его рука.

Посмотрела на него.

В его глазах не было потери контроля. Было внимание. Полное, холодное – он смотрел на моё лицо как на что-то, что изучает. На желание и страх, неотделимые одно от другого. На то, как близко я была. На то, что я это знаю.

Это было красиво.

Потом он медленно вытащил пальцы.

Медленно – давая мне почувствовать уход. Давая мне остаться на краю и знать, что ухожу с него не сама.

Сделал шаг назад.

Холод ударил мгновенно – туда, где только что было его тело, его тепло. Я осталась стоять у стены. Платье задрано. Дыхание сбито. Между

ног пульсировало незавершённо – каждый удар сердца отдавался там горько, настойчиво и невыносимо.

Корелли достал белоснежный платок.

Вытер пальцы методично, один за другим. Смотрел при этом на меня. Не отводил взгляда ни на секунду. Сложил платок аккуратно. Убрал в карман. Взял сигару. Закурил.

Голос, когда он заговорил, был деловым. Совершенно ровным.

– Не сегодня.

Подошёл ко мне. Наклонился к уху. Близко. Произнёс почти шёпотом – без возбуждения, без торопливости:

– Недолго ждать осталось. Ты уже знаешь это сама.

Отошёл к столу.

Я смотрела на его спину. Унижение и незавершённость – неотделимые одно от другого, и именно их неотделимость была хуже каждого по отдельности. Он использовал меня как объект. Методично убрал инструмент. Аккуратно вытер пальцы при мне, не отводя взгляда – и это было намеренно, каждое движение было намеренно, и я это понимала и тело моё всё равно стояло на краю и не прощало мне этого понимания.

Это не великодушие.

Это контроль.

– Собирай вещи, – бросил он не оборачиваясь.

– Что?

– Все вещи. Ты переезжаешь. Апартаменты готовы.

Первая мысль была физической. Своя квартира. Свои замки. Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри – который я знаю наизусть и который существовал только для меня.

Всё это только что перестало существовать одной фразой.

Потом пришла вторая мысль – холодная и чёткая как цифра в колонке.

Наблюдательный пункт.

– Понимаю, – произнесла я ровным голосом. – Это эффективно.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я ещё не научилась читать.

– Завтра в восемь.

Я взяла ключ и вышла.

Апартаменты находились этажом выше его кабинета. Рико сказал мне это спокойно.

Прямо над ним.

Я стояла посреди комнаты в пальто – не потому, что было холодно. Просто не снимала.

Высокие потолки. Большое окно. На полу длинные полосы от уличных фонарей – свет, дождь, ноябрь. Кровать застелена. На столике стакан с водой – кто-то подумал об этом заранее.

Своя мебель. Чужие стены.

Где-то внизу через пол, через перекрытия – его кабинет.

Я хотела злиться.

Было бы проще, злость даёт форму, даёт направление, даёт хоть что-то, с чем можно работать, но это было не злость. Что-то тупое и тихое – как после того, как долго держишь тяжёлое и наконец опускаешь, и руки не болят ещё. Просто не чувствуют.

Я подошла к окну.

Маршрут до телефонной будки на углу Мичиган и Эри больше не существовал. Том этого ещё не знал.

Дождь шёл за стеклом. Огни города внизу плыли и двоились в воде на стекле.

Я думала о Патрике – о том, как он обернулся у двери. О Корелли, который стоял передо мной и говорил одним голосом. О платке, который убрал в карман так.

О том что я стояла на краю.

О том что он это знал.