Текст книги "Другая сторона Элис (СИ)"

Автор книги: Кристен Леро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 16 След в костях

Отчёт я закончила без двадцати двенадцать.

Последняя цифра. Последние страницы. Чистые, точные, каждая строка на месте. Я закрыла папку и почувствовала то короткое, острое удовлетворение, которое бывает только когда работа сделана правильно.

Винсент сидел в кресле у входа уже минут сорок.

Не читал. Не говорил. Просто смотрел – мимо меня, в какую-то точку за моим левым плечом.

Я уже привыкла к тому как он занимает пространство.

– Сегодня Рико привезёт ёлку, – сказала я, убирая папку. – И игрушки. Я подумала что вечером можно нарядить.

Он посмотрел на меня.

– Рико заедет и всё сделает сам. – Пауза. – Мне нужно съездить к дяде.

Я остановилась.

– К Моретти.

– Да.

Одно слово.

– Я поеду с тобой.

Что-то в его лице изменилось. Едва заметно линия рта стала плотнее.

– Не нужно.

– Это не обсуждается. – Это твоя семья. Мне нужно понимать откуда ты.

– Алисия. – Тихо. Как предупреждение без угрозы. – Ты там не к месту.

– Я везде не к месту. Это никогда не было причиной.

Он долго молчал. Смотрел с выражением, что-то между раздражением и чем-то более тёмным, что он не называл вслух. Потом встал.

– Через час. Оденься закрыто.

Я кивнула.

Он уже был у двери.

Особняк Моретти стоял на Голд Косте. Тёмный камень. Высокие окна с тяжёлыми шторами. Ворота с коваными завитками.

Мы приехали в четыре. Зимнее небо уже темнело по краям – то короткое чикагское зимнее небо, когда ещё не ночь, но уже не день, серое, тяжёлое, без обещаний.

Винсент молчал всю дорогу. Не инструктировал. Не предупреждал.

Один раз, когда мы въезжали в ворота, я заметила, как его рука на колене слегка напряглась.

Нас провели в библиотеку.

Длинный коридор. Тёмные панели. Портреты на стенах. Я шла за Винсентом и думала о годовых отчётах, о Рико который сейчас везёт ёлку, о том сколько игрушек влезет на дерево определённой высоты, если расставлять равномерно.

Дверь библиотеки открылась.

Библиотека была большой, но скорее не для книг, а для демонстрации. Полки до потолка, корешки одинаковые, декоративные. Настоящие книги стояли в одном углу – старые, потрёпанные, несколько с закладками.

На каминной полке – фотография. Я успела увидеть пока шла за Винсентом: молодой мужчина в порту, в рабочей одежде, стоит у причала. Генуя или Неаполь. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо открытое, почти мягкое.

Я запомнила это лицо.

Потому что через секунду увидела второе – то же самое, пятьдесят лет спустя – и поняла, что между ними нет ничего общего кроме формы скул.

Моретти стоял у окна спиной к нам. Говорил кому-то по телефону, отрывисто, на итальянском. Не торопился заканчивать.

Я смотрела на его спину. На то как он держит трубку привычно. На то как стоит у окна – хозяин улицы, хозяин города за стеклом.

Он приехал в Чикаго в девятисотом году. Я знала это из досье, без подробностей. Тогда здесь были скотобойни, польские кварталы, ирландцы у доков. Он пришёл без денег и без языка и построил это – особняк на Голд Косте, сеть, которую не могли разрушить двадцать лет.

Он повесил трубку.

И я услышала его.

Он разговаривал в глубине комнаты – коротко, отрывисто. Я не разобрала слов. Только тембр. И засмеялся.

Скрипуче. Тяжёло. Ровно.

Цифры в голове рассыпались.

Просто исчезли. Все сорок три страницы, все колонки, весь аккуратный двойной учёт – как будто кто-то опрокинул стол и всё упало и разлетелось.

И я стояла посреди этого и не понимала, что произошло.

Потом пришёл холод.

Не снаружи. Внутри.

Под рёбрами, глубоко. Растекался вниз по позвоночнику медленно и равномерно, как ледяная вода.

Я знаю этот голос.

Нет. Это невозможно, я никогда не встречала Моретти, я–

Я ЗНАЮ ЭТОТ ГОЛОС.

Темно.

Темно и пахнет деревом, и чем-то кислым, и ещё чем-то сладковатым, что я не хочу опознавать, потому что если опознаю, это станет настоящим.

Я маленькая. Пол далеко внизу. Потолок высоко. Всё вокруг большое – ящики большие, тени большие, люди большие.

Рядом кто-то плачет.

Тихо. Устал, просто дышит со всхлипом.

Я не плачу. Сижу, прижимаю колени к груди, и думаю, что папа приедет. Папа знает где я. Папа всегда знает.

– Твой папа не приедет, сладкая.

Я не слышала, как он вошёл. Он вошёл без звука, как будто темнота его не замечает, как будто он её часть.

– Не дёргайся.

Тихо. Без злости.

Это хуже злости. Злость – это когда теряют контроль. А он не теряет. Он никогда не теряет.

Мне страшно.

Мне мерзко.

У меня нет слов для того, что происходит.

Я слишком маленькая для этих слов.

Есть только ощущение – что-то очень важное ломается. Что-то, что уже не починить. Я не знаю, что именно, но знаю, что навсегда.

Я кусаю его.

Изо всей силы – зубами, до крови – и не отпускаю.

Он смеётся.

Это хуже всего. Что он смеётся.

Потом удар. Я не понимаю сначала что это такое – папа никогда, никогда – и ещё удар, и ещё, и чьи-то руки, не его, чужие, держат, и смех всё время, ровный скрипучий смех как фон, как музыка, как что-то, что будет всегда.

– Киньте её к остальным. Завтра подлатаете.

Шаги. Удаляются.

– Остальных продадим. А эта маленькая сучка – моя игрушка.

Я стояла в дверях библиотеки и держалась за косяк обеими руками. Не помнила когда успела это сделать.

Моретти ходил вокруг нас. Медленно. Говорил про ожерелье, про камень, про какую-то русскую княгиню. Слова проходили мимо меня как поезд за закрытым окном, только гул, не смысл.

Потом пришёл запах.

Гарь.

Не здесь. Здесь пахло деревом, пылью и дорогим коньяком. Но внутри, в том месте, где были ящики, вдруг появился другой запах – сухой, острый, запах горящего дерева и что-то ещё сладковатое до тошноты.

Потом жар.

Потом, откуда-то снизу, сквозь доски, оранжевое.

Потом звуки.

Много голосов сразу – детские, высокие, взрослые, раздробленные – и треск, и ещё треск, и что-то упало рядом, и дым, дым входит в горло и там остаётся–

– Малышка.

Молодой голос.

Резкий. Другой.

– Малышка, открой глаза.

Я видела его в полутьме и дыму.

Или мне казалось.

Бровь.

Рассечена.

Кровь тёмная по виску. Он не замечал.

Смотрел на меня и не замечал, что кровь.

– Держись за меня. Держись крепко.

Потом огонь слева. Потом движение. Быстрое, сквозь жар. Потом воздух, холодный, резкий воздух бьёт в лицо, и я не понимала сначала, что это хорошо, что это значит снаружи–

Шрам на брови.

Я стояла и смотрела на профиль Винсента, неподвижный и совершенно спокойный, и думала о тонком белом шраме на его левой брови.

Который я видела сотни раз.

Который никогда не значил ничего.

Это он.

Мир качнулся – и этот раз был самый тихий и самый страшный.

Это он вошёл в огонь.

Это он сказал держись.

Это он вынес меня наружу.

Моретти протянул руку к моему лицу.

Я не думала.

Тело среагировало само.

Назад – резко – затылком в грудь Винсента. Тот же рефлекс, что двадцать лет назад, когда я кусала и знала, что будет удар и всё равно кусала, потому что не могла иначе.

Моретти смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Улыбка сползла с его лица как старая кожа.

– Ты посмела отпрянуть от меня? – тихо. Очень тихо. – Ты знаешь, что я делаю с теми, кто проявляет ко мне неуважение?

Он не узнал меня.

Это моё.

Винсент встал передо мной.

Полностью – плечом, спиной – отрезал меня от старика одним движением. И его голос, когда он заговорил, был таким тяжёлым, что у меня за спиной стало физически холоднее.

– Вы говорите о женщине Винсента Корелли.

Тишина.

Я стояла за его спиной и дышала.

Один. Два. Три. Четыре.

Рассечённая бровь в полутьме. Голос, который сказалдержись.

Этот человек, который стоит сейчас передо мной как стена.

Один. Два. Три. Четыре.

Он уже делал это.

Не знал, что делает снова.

Я не скажу ему.

Не сейчас.

Моретти произнёс «мои извинения», завёрнутые в оскорбление, и Винсент коротко кивнул и развернулся.

Взял меня за руку выше локтя.

Повёл к выходу. Быстро. Почти слишком быстро для приличий.

Я шла рядом и держала спину прямо и лицо спокойным – по коридору с тёмными панелями и портретами, мимо людей у стен, которые смотрели и ничего не говорили – и думала только об одном шаге. Потом ещё об одном. Потом ещё.

Не останавливаться.

Не здесь.

Крыльцо.

Декабрьский воздух ударил в лицо – холодный, острый, без запаха гари, без запаха кислого, без запаха чего угодно кроме зимы и мокрого камня.

Я вдохнула.

Глубоко. Полностью. До самого дна лёгких.

Задержала на секунду.

Выдохнула.

Винсент набросил пальто на мои плечи быстро, почти резко и его руки на секунду задержались. Тёплые сквозь ткань. Тяжёлые.

Я не обернулась.

Смотрела на улицу – фонари, мокрая брусчатка, тёмное небо над Голд Костом – и держала внутри всё то, что нельзя было выпустить здесь.

Глава 17 Старый Лев

Я смотрела в окно машины на огни Мичиган-авеню. Размытые, акварельные сквозь мелкий снег. И думала о том, что город не знает ничего. Ни обо мне. Ни о том, что произошло час назад в библиотеке Голд Коста. Город просто горел своими огнями и не спрашивал разрешения.

Рядом Корелли молчал. С того момента как вывел меня с крыльца особняка. Посадил в машину, сел сам – и всё.

Тридцать минут тишины, плотной как табачный дым в закрытой комнате.

Я ждала. Я умела ждать.

За окном проплыл мост через реку. Потом Ла Саль. Потом тёмный провал между зданиями где ветер гнал мусор по мокрому асфальту.

– Кто такой Моретти? – спросила я.

Не повернулась. Смотрела в окно.

Корелли не ответил сразу. Я слышала как он выдохнул, медленно, через нос, и снова стало тихо.

– Дон Моретти, – сказал он наконец. – Семьдесят два года. Голд Кост. У него три ресторана, два отеля, портовый склад на Саут-Сайде.

Я ждала.

– Неофициально. – Коротко, но с весом. – Есть вещи, которые нормальному человеку даже в мыслях не придут. Моретти не только придумал – он выстроил под это дело бухгалтерию, логистику и охрану. Живой товар.

– Живой товар, – сказала я тихо.

– Дети. – Одно слово. Без уточнений. – Порт, Милуоки, иногда Детройт. Двадцать лет. Может больше.

За окном проехал трамвай. Жёлтый свет по мокрым рельсам.

Цифры в голове больше не рассыпались. Они стояли.

– Его прикрывают.

– Всегда прикрывали. Городская управа. Порт. Двое в департаменте полиции. Имена я знаю. Доказательств пока нет.

Пока.

Я наконец повернулась. Посмотрела на его профиль – на шрам над левой бровью, который теперь значил всё.

Он смотрел вперёд. Лицо закрытое, спокойное.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты работаешь на меня. И ты должна знать с чем работаешь.

Не потому что доверяет. Потому что считает нужным. Разница была и я её отметила.

Машина остановилась у Корелли Билдинг. Он вышел, застегнул пальто. Посмотрел на меня коротко.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Ночью я не спала.

Лежала на спине и смотрела в потолок. Этажом ниже иногда слышались шаги, тяжёлые, из угла в угол. Тоже не спал.

Я думала о том что теперь знаю.

Моретти торгует детьми примерно двадцать лет. Корелли это знает. Идёт на него. Идёт один. Не говорит зачем.

Я знала.

Три слоя. Харпер – один. Корелли – второй. То, что только я – третий. Третий был самым тяжёлым.

За окном Чикаго не умолкал. Где-то внизу сигналил трамвай. Кто-то смеялся на улице – громко, пьяно.

Утром я попросила выходной до обеда.

Корелли сидел за столом, смотрел в бумаги. Поднял взгляд.

– До обеда.

И вернулся к бумагам.

Я вышла.

Том ждал в закусочной на Вашингтон. Угловой столик, кофе который он не пил, газета которую он не читал. Встал когда я вошла. Я покачала головой и он сел обратно.

Я села напротив. Сняла перчатки, положила на стол.

– У меня есть кое-что по Моретти.

Официантка принесла кофе. Я подождала пока та отойдёт.

– Финансовые потоки из портового склада идут не в La Mano к Винсенту. Отдельная бухгалтерия. Отдельные счета. Я нашла следы трёх транзакций за октябрь – разные держатели, разные даты, один и тот же адрес назначения. Банк в Цюрихе.

Я взяла кофе.

– Это не алкоголь, Том.

Он смотрел на меня. Молчал.

– Дети. – Так же тихо, как вчера в машине. – Через порт. Двадцать лет как минимум.

Том закрыл глаза на секунду. Открыл.

Он отвернулся к окну возле стола. Узкое, выходило в переулок, в котором не было ничего кроме мусорного бака и чьего-то велосипеда привязанного к трубе.

– Я занимаюсь этим восемь лет, – сказал он. Не мне, окну. – Восемь лет собираю папки на людей, которые делают именно это. И каждый раз, когда получаю подтверждение, думаю что привыкну. – Пауза. – Не привыкаю.

Он повернулся.

Лицо было обычным – ровным, профессиональным. Только что-то в том, как он держал кофейную чашку. Слишком крепко.

– Источник? – спросил он.

– Счета.

Он кивнул. Записал.

Я смотрела на его руки, на то как он держит чашку и думала о сестре на фотографии, которая умела читать людей по рукам.

– Элис. – Он произнёс моё имя осторожно, как произносят имена людей которые стоят слишком близко к краю. – Ты понимаешь что это значит? Если Моретти почует что кто-то копает под это дело–

– Я понимаю.

– Это не отмывание денег. Это не самогонные склады. Это–

– Я понимаю, Том.

Он замолчал. Смотрел на мои руки на столе – спокойные, неподвижные.

– Ты изменилась, – сказал он.

– Ты уже говорил это.

– Тогда я имел в виду другое.

Я посмотрела на него. Он выглядел как человек который хочет сказать что-то ещё и знает что не скажет. Правильно знает.

– Один месяц, – сказал он наконец. – Получи счета. Имена. Потом мы закрываем это.

– Хорошо.

Я встала. Надела перчатки.

– Будь осторожна.

– Всегда.

Он не поверил. Я не ожидала.

Подземная парковка Корелли Билдинг в полдень была почти пустой.

Я шла к лифту – ключи в руке, каблуки по бетону, тусклые лампы вдоль потолка. Думала о том как подать Корелли информацию про швейцарский счёт. Каким углом, чтобы он дал мне доступ к следующему слою бумаг.

Фигура вышла из-за колонны справа.

Я не закричала. Тело среагировало раньше – шаг назад, центр тяжести вниз, рука к сумке. Поздно. Рука в перчатке зажала рот. Второй рукой он прижал меня спиной к колонне. Пах дешёвым табаком и машинным маслом. Лицо перемотано платком.

Нож блеснул у горла.

– Тихо, куколка.

Я не дёргалась. Дышала.

– Передашь своему Венсу. – Голос грубый, прокуренный. – Пусть прекратит совать нос в дела Старого Льва. Пусть забудет дорогу в порт. – Нож слегка надавил не прорезая, обозначая. – Если не остановится, то всё, что он держит начнёт рушиться. Сначала бизнес. Потом люди. – Пауза. – Потом такие сладкие девочки как ты.

Он провёл ладонью по моей щеке.

Я позволила.

Запомнила: рост, вес, запах, манера держать нож – снизу, большой палец на обухе, привычка. Голос без акцента, чикагский. Левша.

Он отпустил так же быстро как схватил. Растворился между машинами. Через несколько секунд – хлопок двери, двигатель, тишина.

Я стояла у колонны. Не опускалась на пол. Смотрела туда, куда он ушёл.

Потом посмотрела на запястье. Багровые следы пальцев. Надела перчатку. Пошла к лифту.

Я поднялась к себе. Сняла пальто. Умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Высокий воротник скрывал всё, что нужно скрыть. Волосы в порядке. Лицо спокойное.

Спустилась.

Постучала. Открыла не дожидаясь.

Корелли стоял у окна. Обернулся. Посмотрел и замер на секунду.

– Закрой дверь.

Я закрыла. Подошла к столу не садясь.

– Алисия?

– В гараже. Час назад. Мужчина, левша, чикагский. Нож. Велел передать, что ты должен прекратить лезть в дела Старого Льва. Сказал – забудь дорогу в порт.

Голос ровный. Информация чистая. Я смотрела на него прямо, без извинений за то, что принесла это сюда.

Он пересёк комнату. Молча. Встал напротив – близко, ближе чем обычно – и не спросил разрешения. Просто убрал пальцем воротник с левой стороны.

Тонкая красная полоска. Этого было достаточно.

Корелли смотрел несколько секунд. Потом что-то в нём сдвинулось. Я видела это по тому, как ушло напряжение из плеч.

Он обнял меня. Не порывисто – твёрдо, тихо.

Я стояла.

Руки вдоль тела. Спина прямая. Я смотрела в точку на его плече – на тёмную шерсть пиджака, на нитку которая чуть отошла у шва – и думала, что нужно просто стоять и ждать пока это закончится.

Он не торопился.

Где-то на улице проехала машина. Часы тикали. Я чувствовала его руку на спине – тяжёлую, неподвижную, и тепло, которое шло сквозь пальто, сквозь шерсть, сквозь всё, что я на себя надела с утра.

Мои руки начали подниматься.

Медленно. На сантиметр. Пальцы чуть согнулись, почти коснулись его пиджака, и я почувствовала это движение как что-то постороннее. Как будто руки принадлежали не мне.

Я остановила их.

Опустила обратно.

Корелли почувствовал. Я поняла это по тому как его рука на секунду стала чуть тяжелее, а потом он отпустил.

Отступил на шаг. Посмотрел на меня.

Не спросил ничего.

Я была благодарна ему за это так сильно что почти не смогла этого вынести.

Он взял сигару со стола. Не закурил. Просто держал.

– Есть вещи, которые ты должна знать. Если ты работаешь рядом со мной, тогда ты должна понимать, что именно ты охраняешь. И от чего.

Пауза. Как перед чем-то, что долго молчало.

– Двадцать лет назад, – начал он.

Глава 18 Тайна

Он не сел.

Остался стоять у окна, спиной ко мне, глядя на огни Чикаго внизу. Плечи чуть опущены. Руки в карманах.

– Садись, – сказал он, не оборачиваясь.

Я села на край дивана.

Молчание тянулось долго. За окном внизу кто-то смеялся – далёкий и чужой этому кабинету. Винсент не двигался. Я смотрела на его спину и ждала.

– Есть вещи которые я никому не рассказывал, – произнёс он наконец. – Не знаю зачем говорю тебе. Наверное потому что– Остановился. Не закончил. – Просто слушай.

Я слушала.

– Мне было шестнадцать. Отец привёз меня к дяде Карло. Сказал «поедешь, посмотришь как делаются настоящие дела.» Я знал Моретти. Видел его на праздниках, на похоронах. Думал, что знаю, что он такое. – Короткая пауза. – Не знал я ничего.

Он обернулся – но не ко мне, в сторону. Как будто смотрел в точку, которой не было.

– В тот вечер отец отвёл меня через задний двор. Там был склад. Старый, деревянный. Дядя открыл дверь и сказал: это тоже часть бизнеса, Венс. Смотри и запоминай. Смотрел на меня. Ждал. Хотел увидеть как я реагирую.

Он снял пиджак. Медленно. Положил на спинку стула. Сел – далеко от меня. Наклонился вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены.

– Там были дети.

Два слова. Без интонации. Без ничего.

– Маленькие. В клетках вдоль стен. Некоторые живые. Некоторые уже не двигались. Моретти торговал ими. Богатым людям, которые платили много и не оставляли имён. – Он посмотрел на свои руки. – Отец стоял рядом. Смотрел на них. И отвёл взгляд. Просто отвёл взгляд. Как будто это были мешки с зерном и он просто ошибся дверью.

Я не двигалась.

Что-то во мне сжалось, холодное, тугое, и я не позволила ему разжаться. Не сейчас. Не здесь.

– Я не спал той ночью. Лежал и видел их. Закрывал глаза и видел. – Он поднял взгляд. Первый раз посмотрел прямо на меня. – Я вернулся. Один. В полночь, через чёрный ход, который не закрывался до конца. Я заметил это днём, почти случайно. Я не думал что буду делать. Я просто – не мог не вернуться. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала я.

И это было правдой. Это было правдой страшнее, чем я могла вынести прямо сейчас.

Его голос изменился.

Стал тише. Как будто он перестал обращаться ко мне и начал вспоминать. Говорить в темноту. Говорить, потому что если не скажет вслух, это останется в нём ещё на много лет.

И в этот момент его слова потянули меня вниз – вниз, внутрь, сквозь диван, пол и двадцать лет между нами.

Темнота внутри почти полная.

Щели между досками. Оранжевые полосы от ламп снаружи. Запах – кислый, сладкий, что-то гнилое под этим, что-то человеческое.

Иду вдоль клеток. Пол скрипит под ногами. Прутья холодные под пальцами. Внутри – не смотреть, смотрю, не могу не смотреть – девочки. Такие маленькие. Некоторые лежат. Трогаю руку сквозь прутья – холодная. Следующая – холодная. Следующая –

Отпрыгиваю назад.

Локоть задевает лампу в углу. Она качается, я успеваю подуматьпоймаю – не успеваю. Падает медленно, слишком медленно, и разбивается о сухие доски. Огонь берёт мгновенно. Сухое дерево, солома, старые ящики – за три секунды стена уже горит.

Зажимаю рот. Нельзя кричать. Иду вдоль клеток быстро – трогаю, холодная, трогаю, холодная, огонь уже на потолке, дым в горло, слёзы от дыма – холодная –

В углу.

Стон.

Едва. Можно не услышать.

Я слышу.

Пробираюсь к дальнему углу. Балка над головой трещит, слышу как падает, не успеваю – падает вскользь, рассекает бровь и висок, что-то тёплое льётся по лицу, не думаю об этом, не останавливаюсь.

Последняя клетка.

Девочка. Совсем маленькая – пять лет, может меньше. Свернулась в угол, платье разорвано, бок тёмный. Глаза закрыты. Лицо такое маленькое.

Такое маленькое.

– Малышка.

Голос хриплый от дыма. Прокашлялся.

– Малышка, открой глаза.

Ничего.

Замок. Пальцы не попадают, трясутся. Наконец-то, дверца открывается. Опускаюсь на колени прямо в опилки и кровь.

– Открой глаза. Слышишь меня? Открой. Пожалуйста.

Веки дрогнули.

Едва. Почти ничего. Но дрогнули.

Живая. Одна живая, хотя бы одна.

Поднимаю её. Она почти ничего не весит. Прижимаю к груди, закрываю своим телом от огня который уже везде – нахожу выломанную доску в дальней стене, выхожу.

Дождь.

Холодный, ноябрьский, сразу насквозь. Она не реагирует.

Я иду быстро, потом бегу. Скользко, грязь, падаю на колени, встаю, не выпускаю её – она такая холодная в руках – бегу через Саут-Сайд и кровь заливает глаз, и я не вижу ничего с одной стороны, и всё равно бегу.

– Держись. Слышишь? Держись, маленькая.

Молчит.

Участок на одиннадцатой. Крыльцо. Опускаю её на доски – осторожно, медленно, как опускают то, что нельзя разбить – укладываю на спину. Смотрю на неё.

Звоню в дверь.

Бегу.

Не оглядываюсь. Не могу оглянуться.

Не знаю жива ли она. Не узнаю. Никогда не узнаю.

Я вернулась в комнату.

Не сразу.

Сначала – диван под руками, твёрдый. Потом свет. Потом его голос. Уже снова здесь, уже снова сейчас.

– Моретти узнал, – сказал Винсент. – Недосчитались тел. Один из охраны видел как я уходил. – Он смотрел в пол. – Дядя Карло вызвал отца. При мне. Сказал «твой мальчик сломал мне товар.» Сказал это именно так. Товар.

Я сглотнула.

– И он убил их. Отца и мать. Прямо при мне. Чтобы я видел. Чтобы я понял, что происходит с теми, кто идёт против него. – Пауза. Долгая. – Мне было шестнадцать лет.

В горле у меня что-то сжалось так сильно, что я почти не могла дышать.

– После этого он занялся мной. – Голос стал совсем ровным. Страшно ровным, как бывает, когда человек рассказывает о вещах, которые давно перегорели и оставили только пепел. – Методично. Терпеливо. Он умел ломать людей, это было его искусство. Унижения. Задания, которые превращают тебя в то, что ты ненавидишь. Выбор между двумя невозможными вещами. Снова и снова, пока ты не перестаёшь чувствовать, что выбираешь. Он хотел пса. Верного, умного, без воли. – Короткая пауза. – Он его получил.

– Винсент–

– Нет. – Он поднял взгляд. – Он получил именно то, что хотел. Я стал его псом. Делал что говорили. Не думал вслух. Улыбался когда нужно. Это не метафора. Это было то, чем я был следующие годы. Я не оправдываюсь.

Я смотрела на него.

На человека, который сидел передо мной. Прямой, спокойный, с руками которые не дрожали – и говорил о собственном уничтожении так же ровно, как говорят о чём-то незначительном. Потому что научился. Потому что двадцать лет практики.

– Но внутри, – сказал он. Тихо. Очень тихо. – Я ждал. Я строил. Каждый год немного ближе. Каждый год немного больше контроля, немного больше людей которые мои а не его. Я не торопился. Я мог ждать.

Он замолчал.

– Не знаю зачем я тебе это говорю, – произнёс он наконец. Почти удивлённо. Как будто сам только что обнаружил. – Никому не говорил. Никогда. – Посмотрел на меня. – Наверное доверяю.

Два слова.

Наверное доверяю.

От них у меня внутри что-то разломилось.

Потому что я сидела напротив него и держала в себе то, что знала.

Шрам над его левой бровью – давно ставший частью его лица. Я знала откуда он. Теперь знала, чьи руки подняли меня из того угла. Я знала чей голос я слышала двадцать лет.

Этот мужчина, который сидел передо мной и говорилнаверное доверяю, он вошёл в горящий склад. когда ему было шестнадцать. Нёс меня под дождём.

И за это Моретти убил его родителей у него на глазах.

За меня.

Мир качнулся под руками так сильно что я вцепилась в подлокотник дивана.

За меня.

Я хотела сказать ему.

Открыла рот.

Закрыла.

Не потому что испугалась. Не потому что не нашла слов.

Потому что если скажу ему сейчас – он посмотрит на меня иначе.

Сначала – операция.

Потом – правда.

– Я тебе верю, – сказала я.

Он посмотрел на меня коротко, быстро. Как смотрят, когда не ожидали.

– Ты не обязана.

– Я знаю.

Он встал. Подошёл к окну. Постоял – долго, молча. Потом обернулся.

И я увидела в нём что-то такое усталое и настоящее, голое, что у меня перехватило горло. Не босс картеля. Не холодный человек с серыми глазами. Просто мальчик, которому было шестнадцать и который вошёл в огонь, потому что не умел иначе. Который двадцать лет нёс это в себе один.

Я подошла к нему.

И притянула его к себе за руки.