Текст книги "Другая сторона Элис (СИ)"

Автор книги: Кристен Леро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Глава 8 Эхо в пустом кабинете

Будильник настойчиво уверял что я живая.

Тело думало иначе.

Я лежала в темноте и чувствовала его – не образ, не слова. Физически. Там, где его пальцы были. И там, где их не стало. Незавершённость не прошла за ночь. Просто стала тише – как боль, которую перестаёшь замечать, потому что привыкла, не потому что прошло.

Я встала. Прошла в ванную. Включила холодную воду и встала под неё, пока дрожь в теле не стала просто дрожью от холода.

На шее – там, где его зубы касались кожи – виднелись два крошечных синяка. Я долго смотрела на них. Потом взяла самый высокий воротник, который смогла найти и поверх повязала шёлковый платок.

На работу пришла раньше всех.

Кабинет встретил гулом вентиляции и стуком настенных часов. Цифры были понятны – уравнения сходились, дебет бился с кредитом, и в этом мире не было места ни для чего иррационального.

Первым был Рико. Он всегда проходил мимо как ожившая статуя. Сегодня замедлил шаг и коротко кивнул.

Я кивнула в ответ и отвернулась.

Хиггинс поставила папку на стол – аккуратно, без слов – и вышла не оглядываясь. Что-то в её спине было плотнее обычного.

Весь день я ощущала его краем зрения. Он не заходил, но каждый раз, когда я выходила в коридор, он оказывался где-то неподалёку. У окна. У стойки. В дальнем конце холла. Всегда чуть в стороне. Всегда будто занятый чем-то другим.

Он знал где я нахожусь. Всегда.

После обеда я обнаружила орхидею.

Белая. В тонком хрустальном флаконе.

Я долго смотрела на неё.

Потом вспомнила его пальцы. Как методично вытирал их о белоснежный платок.

Я взяла флакон, вышла в коридор и опустила его в мусорную корзину у стены. Без злости. Просто поставила – и вернулась за стол.

Он зашёл ближе к вечеру, когда этаж уже почти опустел.

Просто открыл дверь и вошёл – как в собственный кабинет. Остановился у порога. Взгляд задержался на пустом краю стола ровно на секунду – и вернулся ко мне.

– Как прошло утро?

– Продуктивно.

– Новая квартира удобна?

– Вполне.

Он медленно подошёл к столу. Снова посмотрел на пустое место – туда, где стоял флакон – и поднял глаза.

– Орхидея не понравилась.

Я отложила ручку.

– Орхидея была красивой.

Краем взгляда я заметила белый уголок, аккуратно выглядывающий из кармана его пиджака. Белоснежный. Идеальный.

Я подняла на него взгляд.

– Просто с недавнего времени у меня аллергия на белый цвет.

Его взгляд скользнул туда, куда был направлен мой – к карману. К белому краешку платка.

Секунда.

Что-то острое мелькнуло в серых глазах. Не гнев. Понимание. Именно то понимание которого я добивалась. Он совладал с этим мгновенно – лицо снова стало непроницаемым. Но я успела увидеть.

Мне не следовало чувствовать от этого такого острого удовлетворения.

Пауза затянулась.

– Мне нужно сегодня вечером заехать за вещами. Возьму такси. Рико не нужен.

– Нет.

– Это займёт пару часов.

– Нет.

Я подняла на него взгляд – спокойно, терпеливо.

– Винсент. Мне нужно доработать.

Он помолчал. Потом выпрямился, застегнул пуговицу пиджака и пошёл к двери.

– Рико отвезёт. В восемь. И обратно.

Почти вышел.

– Да, и ещё.

Он обернулся вполоборота.

– Тебе не идут высокие воротники, птичка.

Дверь закрылась тихо.

Я сидела неподвижно, глядя в бумаги перед собой. Цифры стояли на месте – ровные, понятные, абсолютно бессмысленные прямо сейчас.

Птичка.

Я взяла ручку. Положила обратно. Взяла снова.

Злилась на платок, на орхидею. На его абсолютно непроницаемое лицо и на ту долю секунды, когда оно таким не было. На то, что я это

заметила и обрадовалась. На то, что он ушёл последним словом и прекрасно об этом знал.

И особенно на то, что никакого высокого воротника сейчас на мне уже не было.

Рико ждал у подъезда ровно в восемь. Молчал всю дорогу. Это было одним из его лучших качеств.

Луп встретил запахом мокрых железных ворот и светом фонарей в лужах.

– Подожду, – сказал Рико.

Конспиративная квартира пахла чужим жильём и новыми замками.

Внутри было темно. Я не стала включать верхний свет, только маленькую лампу у стола.

Вещей было немного. Два платья и пару костюмов. Папка с копиями, которые я не сдала Харперу. Книга с закладкой на сорок третьей странице – так и не продвинулась дальше.

Папку убрала в сумку первой.

Книгу – подумала. Положила.

В коридоре скрипнула половица.

Том выглядел как человек, который принял решение по дороге и теперь не вполне уверен. Пальто влажное – шёл пешком. Значит думал. Значит не хотел, чтобы кто-то знал.

– Наблюдение доложило, – сказал он.

Это прозвучало как оправдание. Он это услышал сам.

Я продолжала собирать. Он оглядел комнату быстро, как осматривают место, которое скоро перестанет существовать. Взгляд остановился на сумке. Потом поднялся на меня.

Я вспомнила про снятый воротник слишком поздно.

Он смотрел долго. Лицо осталось ровным. Именно это было хуже всего.

– Операция выходит за рамки, – тихо сказал он.

– Операция идёт по плану.

– Элис.

Просто имя. Но в нём было то, что он два месяца не позволял себе произносить вслух.

Он шагнул ближе.

– Тебя убьют. – Пауза. – Я боюсь, что тебя убьют. Ты важнее.

Я застегнула сумку.

Он сказал это тихо. Без театра. Как факт, который слишком долго держал при себе.

– Это нужно заканчивать, – сказал он. – Пока ты ещё можешь выйти.

Я повернулась к нему.

– Я не боюсь смерти, Том.

Он молчал.

– Я боюсь, что проживу достаточно долго, чтобы стать такой же как он.

Тишина легла между нами, как третий человек в комнате.

За окном прошёл трамвай – было слышно дребезжание металла по мокрым рельсам, потом снова тихо.

Его рука легла на моё запястье.

Просто легла. Удержала. Как вопрос, который он не знал как задать иначе.

Я посмотрела на его руку. Потом на него.

– Только передача информации. По протоколу.

Он держал ещё секунду.

Потом отпустил.

У двери он замешкался. Достал что-то из внутреннего кармана.

Маленькая фотография – чёрно-белая, потрёпанная по краям. Протянул.

Я взяла.

Девочка лет семи. Стоит у какого-то фасада, щурится на солнце, держит в руках что-то – не разглядеть. Смеётся.

– Зачем ты мне это даёшь, – сказала я.

– Потому, что когда там станет совсем плохо – нужно думать о чём-то конкретном. Не об операции. Не о Моретти. О чём-то маленьком и настоящем. – Он помолчал. – Она умерла три года назад. Тиф. Ей было двадцать два.

Я смотрела на фотографию.

– Возьми, – сказал он. – Верни, когда вернёшься.

Я убрала её в карман.

Он надел пальто и вышел.

Потом я долго стояла с этой фотографией в кармане и думала: этот человек отправляет меня туда и оставляет мне фотографию сестры как якорь.

Либо это самая настоящая вещь, которую кто-то сделал для меня за последние месяцы.

Либо я не понимаю что-то важное.

Я взяла сумку. В прихожей скрипнула половица – та же самая. Я не оглянулась.

В машине я смотрела в окно всю дорогу.

Огни. Витрины. Силуэты под фонарями. Чужая жизнь за стеклом – ровная и непрерывная, как будто ничего не происходит.

Том стоял сейчас в пустой квартире или уже ушёл, я не знала. Не обернулась чтобы узнать.

Корелли Билдинг встретил тишиной вестибюля и запахом полированного дерева. Я открыла дверь. Поставила сумку. Включила маленькую лампу у кровати.

Легла не раздеваясь.

Том сказал: ты важнее. Я сказала правду.

Обе вещи были настоящими. Обе ничего не меняли.

За окном шёл дождь. Я слушала его – и думала о том, что он стоял в пустой квартире с влажным пальто. Что отпустил моё запястье. Что это был его выбор.

А я уже здесь.

Глава 9 Малышка

Рико постучал в семь утра.

Не в дверь – в раму. Костяшками, один раз, коротко.

Я уже была одета.

Не потому, что ждала, просто после ночи в этой квартире спать получалось плохо. Потолок был чужим. Тишина была чужой. И то, что находилось прямо подо мной через перекрытия – кабинет, стол, пепельница с недокуренной сигарой – тоже было чужим, но иначе.

Этажом ниже чужое имело имя и серые глаза и умело молчать так, что молчание давило тяжелее слов.

Я открыла дверь.

Рико стоял в коридоре в пальто и шляпе. Смотрел на точку над моим плечом – не на меня, не в сторону, видимо он давно выработал способ присутствовать не встречаясь взглядом.

– Сегодня не кабинет. Выезд в восемь. Одевайтесь теплее.

– Куда?

– Узнаете.

Я смотрела на него секунду. Рико не добавил ничего – просто ждал.

Машина стояла у чёрного входа. Тёмный Ford, без опознавательных знаков, с шофёром которого я раньше не видела. Рико сел спереди. Я сзади.

Корелли сидел уже там.

Он не смотрел на меня, когда я садилась. Смотрел в окно. На мокрый асфальт, на витрины, которые Чикаго ещё не успел открыть, на небо цвета старой газеты. В руке стакан с кофе. Пар уже не шёл. Кофе остыл.

Я застегнула пальто. Машина тронулась.

Мы ехали молча. Я смотрела на улицы и считала – не специально, просто так работает голова, которую не занять ничем другим. Левый поворот на Уэллс. Прямо, мимо железнодорожного депо. Потом на юг вдоль реки – туда, где Чикаго перестаёт быть городом витрин и становится городом складов, доков, запаха солярки и чужого труда.

Маршрут запоминался сам. Это уже был рефлекс.

– Ты когда-нибудь бывала на производстве? – спросил он.

– Нет.

– Цифры без производства – это половина картины. – Он наконец повернулся. Посмотрел на меня коротко. – Сегодня увидишь вторую половину.

За окном плыл Саут-Сайд, тёмный, без прикрас. Кирпичные фасады. Ржавые лестницы. Мужчины у входов в куртках не по погоде.

Я думала: переулок Кинзи, склады у реки, выезд на Рэндольф возможен через три квартала. Запоминала для Тома – методично, как обычно.

Склад стоял в конце тупиковой улицы – длинное кирпичное здание без окон, с широкими воротами для грузовиков. Снаружи ничего примечательного. Старая табличка у входа: «Чикаго Коммершл Сторедж». Буква С облупилась. Замок на воротах новый – единственный знак, что здесь что-то происходит.

Нас встретил невысокий плотный человек с обожжёнными руками – кожа на костяшках стянутая, розоватая. Старый ожог. Кивнул Корелли без слов и открыл боковую дверь.

Внутри пахло деревом, спиртом и чем-то кисловатым – острее чем уксус, тяжелее. Запах, который застревает в ткани и не выветривается.

Я остановилась на секунду.

Дала глазам привыкнуть. Потолок высокий – метров десять. Вдоль стен стеллажи с бочками, ящиками, промаркированными мешками. В центре – длинные столы, на них бутылки. Мужчины работали быстро и молча: разливали, закрывали, упаковывали. Конвейер без машин. Всё вручную, всё точно, без лишних движений.

Я считала. Двадцать три человека в поле зрения. Восемь бочек у левой стены – свежие, обручи блестят. Четыре выхода: два боковых, одни ворота, вентиляционный люк под потолком. Грузовик у задней стены – кузов открыт, наполовину загружен.

Маршрут поставки. Объём партии. Количество рабочих смен, которое можно вычислить из объёма.

Всё это шло в ту папку в голове, которую я не показываю никому.

– Двести восемьдесят галлонов в неделю, – произнёс Корелли рядом. – Только с этого объекта. Три объекта в городе. Четвёртый открывается в январе.

– Качество контролируется?

Краем взгляда я поймала что он на меня посмотрел.

– Почему спрашиваешь?

– Плохой джин убивает клиентов. Мёртвые клиенты не платят. Это влияет на оборот.

Он продолжил смотреть на меня:

– Третий стол. Слева.

За третьим столом сидел отдельно от остальных старик в очках – перед ним не бутылки, а небольшой прибор и несколько колб. Что-то нюхал, записывал, нюхал снова.

– Бывший химик с завода Анхойзер-Буш. Уволен в двадцать четвёртом. Теперь мой.

Я запомнила.

Мы прошли дальше. Корелли шёл впереди – не торопясь, не. Рабочие не поднимали голов.

Я смотрела на их руки. У многих те же следы что у встречавшего нас – обожжённые суставы, пятна, которые не отмываются.

– Здесь, – сказал Корелли.

Мы остановились у дальней стены. Там стоял конторский стол – папки, гроссбух, карандаши в стакане. Рядом табурет.

– Разбери это.

Я открыла гроссбух. Цифры записаны крупно, без системы, с ошибками в датировке – человек, который это вёл умел считать деньги, но не умел вести учёт. Три месяца записей в одном столбце без разбивки по категориям.

Я взяла карандаш.

Это было понятно. Это было нормально.

Я начала работать.

Прошло около часа. Может больше.

Корелли куда-то уходил. Возвращался. Стоял за плечом минуту, смотрел на то что я делаю, уходил снова. Не мешал. Я ждала вопросов или комментариев, но он просто наблюдал и молчал.

Рико принёс кофе – без спроса, просто поставил рядом и отошёл.

Я пила и считала.

В дальнем конце склада что-то упало. Грохот металла по бетону. Один из рабочих выругался по-итальянски. Другой засмеялся. Работа продолжилась.

В гроссбухе обнаружились две дыры – платежи за октябрь, которые шли мимо основного счёта. Небольшие, но регулярные. Я отметила карандашом.

Это я Тому не скажу. Это пойдёт в официальный отчёт, который ляжет на стол Корелли. Но сначала я запомню.

Я уже не удивлялась тому, как легко это даётся – двойной учёт в голове. Одна колонка для него. Одна для Тома. Они не пересекаются.

Запах пришёл раньше звука.

Просто вдруг что-то изменилось в воздухе – острее, горячее, с тем едким привкусом, который не похож на запах спирта. Я подняла голову от гроссбуха.

В дальнем конце склада, там, где хранились пустые ящики, поднимался дым.

Тонкая нитка сначала. Потом шире. Кто-то крикнул. Следом грохот опрокинутого стола. Несколько человек побежали к выходу.

Огонь занялся быстро – ящики сухие, дерево старое. Я смотрела как он идёт по стене – оранжевое, живое, с тем низким гулом, которого не ожидала услышать. Гул огня. Я не знала, что огонь гудит.

Корелли появился рядом мгновенно.

– Идём.

Его рука легла на моё плечо – направляюще – и я сделала шаг. Потом ещё один.

Потом запах дошёл до чего-то внутри.

Гарь, жар и закрытое пространство – и что-то в теле узнало это раньше, чем голова успела сказать нет. Как будто открылась дверь, которой не должно было существовать.

Я остановилась.

– Алисия.

Голос Корелли – где-то рядом, далеко.

Темнота. Не та которая снаружи – изнутри. Замкнутая. Жар со всех сторон – не спереди, не сзади, отовсюду сразу, как будто пространство само стало горячим. И я маленькая. Это было первое что пришло – ощущение. Тело знало, что оно маленькое. Знало это в каждой кости.

– Алисия. Смотри на меня.

Я не могла смотреть на него. Смотрела туда, в то место, которого не было в этом складе, которое было где-то ещё, двадцать лет назад или вчера. Время не имело значения, тело не знает времени, тело знает только то, что это было и что было больно.

Смех.

Скрипучий – не как скрип двери, как скрип изнутри, как что-то надламывается. Мужской. В нём было то, что бывает у людей, которым нравится чужая боль.

– Нет, – произнесла я.

Или думала, что произнесла. Или это было тогда.

Жар усилился.

Боль пришла без источника – не там, не здесь, везде

– Отпустите, – сказала я.

Чужой голос. Слишком высокий. Слишком тонкий.

Или мой, но только другой. Той, которой я была, когда была маленькой и не знала что это значит.

– Не надо. Пожалуйста. Не надо.

Откуда-то издалека – сквозь смех, сквозь жар – другой голос. Тоже мужской. Но другой. Молодой. Без скрипа.

Малышка.

Открой глаза.

Я не знала этого голоса. Он не принадлежал этому месту. Он был как трещина в стене – через которую идёт свет.

Малышка. Открой глаза.

– Помогите мне.

Я не слышала себя, тихо, почти без голоса. Не Алисии Валенсиано. Не Элис Грейсон.

Кого-то другого. Той, которая не умела ещё.

Холод ударил резко.

Воздух – уличный, мокрый, вошёл в лёгкие как что-то твёрдое. Я кашляла. Руки под моими коленями и плечами. Движение. Меня несли. Асфальт под ногами Корелли. Небо серое, низкое, без просвета.

Он поставил меня на ящик у стены. Руки убрал. Отступил на шаг.

Смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Лицо непроницаемое. Почти. В глазах что-то было – острое и быстрое, как мысль, которую не додумываешь до конца. Промелькнуло. Исчезло.

Позади нас из бокового выхода выходили рабочие – кашляли, переговаривались, кто-то тащил брезентовое ведро. Огонь уже гасили – я слышала шипение воды о горячее дерево.

Один из рабочих подбежал с кружкой. Поставил рядом на ящик. Я взяла обеими руками.

Пила.

Холодная вода по горлу – это было настоящим. Асфальт под каблуками – настоящий. Небо – настоящее. Ноябрь, Саут-Сайд, склад с горящими деревянными ящиками.

Я здесь.

Я Алисия. Двадцать восемь. Настоящая.

Кружка в руках дрожала. Я поставила её обратно на ящик.

Корелли молчал. Стоял в двух шагах и смотрел на меня. Просто смотрел, как смотрят, когда не знают ещё что делать с тем, что видели.

– Что это было?

Голос ровный. Деловой.

– Не знаю. Иногда бывает. – Пауза. – Как тогда в кабинете. С коньяком.

Что-то в нём работало – не снаружи, внутри. Мысль, которую он не додумал. Я видела, как она там есть и как он её не трогает. Кладёт в сторону. Накрывает.

Потом его лицо закрылось.

Полностью.

– Рико, – сказал он не оборачиваясь.

Рико возник из-за плеча.

– Машину к боковому выходу.

Корелли застегнул пуговицу пальто. Посмотрел на склад, дыма уже почти не было, рабочие входили обратно, кто-то смеялся.

– Гроссбух закончишь завтра. Сегодня хватит.

Он пошёл к боковому выходу.

Я смотрела на его спину.

Вода в кружке рядом была почти допита. Небо всё такое же серое. Я чувствовала, как возвращается собственное тело – кусками, неохотно, как возвращается чувствительность в отлежавшую руку. Сначала холод. Потом мокрый асфальт под каблуками. Потом колье – холодный камень между ключицами.

Я взяла кружку. Допила.

Ноги держали.

В машине он сидел у окна и смотрел на улицу.

Я у другого окна.

Мы не разговаривали. Я думала о голосе.

Не о скрипучем. О другом. Молодом. Малышка, открой глаза – я прокрутила это снова, очень тихо, в той части головы, где никто не слышит. Голос, которого не должно было быть в той темноте.

Кто говорил это.

Я не знала. Пыталась найти лицо – не нашла. Пыталась найти имя – не нашла. Только голос. И намерение помочь.

Я убрала это. Закрыла в папку.

Корелли у окна не шевелился. Я смотрела на его отражение в стекле – профиль, линия скулы, сжатая челюсть, нахмуренные брови.

Мы поехали домой.

Вечером я позвонила Тому из будки на углу.

Не с той, что была у старой квартиры. Новая, три квартала пешком по мокрому тротуару. Я запомнила маршрут ещё в первый день.

Трубку он взял на втором гудке.

– Слушаю.

– Это я.

Пауза. Короткая.

– Ты как?

Я думала – как отвечать на такой вопрос. Как бухгалтер. Как агент. Не как человек которого час назад несли на руках из горящего склада, потому что тело решило вспомнить то, чего не должно помнить.

– Нормально. Есть информация.

– Слушаю.

Я говорила ровно – склад, адрес, маршрут, приблизительный объём. Двадцать три человека в одну смену. Химик с бывшего Анхойзер-Буш. Три объекта в городе, четвёртый, новый, в январе. Тупиковая улица, выезд на Рэндольф через три квартала.

Том записывал. Я слышала карандаш по бумаге.

– Что-то ещё?

Я думала о гроссбухе. О двух платежах за октябрь которые шли мимо. Об отметках карандашом.

– Нет. Пока всё.

Пауза.

– Элис.

– Да.

Молчание. Я знала, что он хочет спросить. Не спросил.

– Будь осторожна.

– Всегда.

Я повесила трубку.

За стеклом шёл дождь. Огни расплывались в мокрых кругах.

Я вышла.

Квартира встретила темнотой и тишиной.

Я не включала свет – сняла пальто, прошла к окну. Встала. Смотрела на огни внизу.

Где-то подо мной – кабинет. Шаги. Телефон. Иногда голоса – неразборчивые, деловые. Потом тишина.

Я думала о том, как он нёс меня.

Руки под коленями и плечами. Быстро, без колебания. Он не остановился чтобы решить. Просто взял и вынес.

И то как поставил меня на ящик и отступил.

И то как его лицо закрылось.

Что было до того, как закрылось – я видела. Что-то острое. Мысль, которую он не разрешил себе трогать.

Малышка, открой глаза.

Молодой голос в темноте не принадлежал тому месту. Я знала это с той же точностью, с которой знаю, что дебет должен биться с кредитом.

Но имени у голоса не было. Лица не было. Только тон – и намерение вытащить.

Я убрала ладонь к шее. Нашла камень колье – холодный, твёрдый. Подержала.

Некоторые вещи тело знает раньше, чем голова разрешает им быть правдой.

Это меня не успокоило.

Но стало немного меньше холодно.

Глава 10 Красный бархат

Утро было обычным.

Хиггинс принесла папку в половину девятого, поставила на угол стола, вышла не оглядываясь. Рико прошёл по коридору в десять, кивнул в приоткрытую дверь.

За окном шёл дождь – четвёртый день подряд, методичный, без намерений.

Я работала.

Гроссбух со склада лежал передо мной – я закончила его за два часа, перенесла в чистые таблицы, оформила так, чтобы любой человек с глазами мог прочитать за пять минут. Два платежа за октябрь, которые шли мимо – отметила, объяснила, дала три версии. Ошибка учётчика. Намеренная утечка. Технический сбой при смене периода. Вероятности проставила напротив каждой.

В час дня я съела сэндвич за столом и продолжила.

В половину третьего пришёл Корелли.

Не для отчёта – я поняла это сразу. Вошёл без папки, без Рико за плечом, и не сел на тот стул напротив который негласно считался его местом во время рабочих разговоров. Просто встал у окна. Посмотрел на улицу секунду. Потом повернулся.

– Вечером есть дела?

Я отложила карандаш.

– Нет.

– Есть место. Клуб на Норт-Стейт. Там сегодня стоит побывать.

– Рабочая встреча?

Он посмотрел на меня.

– Нет.

Одно слово. Без объяснений, которых я не просила.

– Оденься элегантно. Не так как на работу.

Я смотрела на него секунду дольше, чем нужно для простого ответа. Он не добавил ничего.

– Хорошо, – сказала я.

Он кивнул. Пошёл к двери.

– В семь, – произнёс не оборачиваясь. – Машина у чёрного входа.

Дверь закрылась.

Он пришёл сам.

После склада прошло три дня.

Я взяла карандаш. Вернулась к таблицам.

Цифры стояли на месте. Дебет бился с кредитом.

Я не могла объяснить, почему правильное сейчас казалось недостаточным.

Платье я нашла в гардеробной на третьей вешалке слева.

Рука остановилась сама. Тёмно-красный шёлк, почти бордо, с открытой спиной и длинным разрезом сбоку. То, что надевают, когда знают, что на них смотрят – и не возражают.

Я сняла его с вешалки.

Оделась методично. Шёлковое бельё. Чулки, шов ровно. Платье. Молнию застегнула сама, дотянувшись за спину. Туфли, чёрные, острый носок.

Последним – колье.

Я подошла к зеркалу.

Тёмно-красный шёлк. Алые губы. Волосы убраны так что шея открыта. Тот спокойный взгляд, который я научилась держать как держат что-то весомое – без усилия, потому что привыкло тело.

Алисия Валенсиано – да. Частично.

Элис Грейсон – нет. Её здесь не было.

Кто-то третий смотрел из зеркала – без имени, без папки с легендой, без инструкций Харпера. Она появилась не сегодня. Но сегодня я впервые смотрела на неё прямо и не отводила взгляд.

Взяла сумочку. Вышла.

Корелли ждал снаружи, у машины, в ноябрьском воздухе. Тёмный костюм, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута. Я видела его таким впервые. Без делового пиджака, который он носил с утра до ночи как броню.

Он посмотрел, когда я вышла.

Ничего не сказал. Открыл дверь машины.

Я села.

– Куда едем? – спросила я.

– «Гранада». Хозяйка – старая знакомая. Лола Марино.

Имя я не знала. Занесла в память. Закрыла.

Мы ехали в тишине. Дождь по стеклу. Огни Норт-Стейт, размытые влагой. Я смотрела на его руки, которые лежали на коленях, спокойные. Я знала, что умеют эти руки.

Отвернулась к окну.

«Гранада» была настоящим местом.

Бывший склад, перестроенный с умом и деньгами: высокие арки, тёплый янтарный свет, живой джаз – семь человек, трубач вёл что-то долгое и тёмное. У входа двое в смокингах.

Нас пропустили молча.

Внутри – дым, запах хорошего виски, красный бархат на стенах – плотный, настоящий.

Зал заметил нас. Но иначе чем в «Чёрном бархате». Там была осторожность. Здесь – интерес.

Его рука появилась у моей открытой спины – не касаясь, просто существуя там, на расстоянии сантиметра от кожи.

Это было хуже касания.

Стол у дальней стены, весь зал как на ладони. Шампанское появилось прежде, чем я успела осмотреться.

– Корелли.

Голос шёл сбоку – низкий, с хрипотцой, которая бывает у женщин, которые много смеялись и не жалеют. Я повернулась.

Лола Марино была лет сорока. Может меньше – этот возраст она носила как украшение. Высокая, тёмноволосая, платье цвета старого золота. Красивая.

Корелли встал.

Она коснулась его лица – ладонью, по щеке, коротко. Привычно.

Я смотрела на своё шампанское.

Что-то кольнуло под рёбрами – тихо, без разрешения. Острое и совершенно не профессиональное. Я его не назвала. Просто отметила – есть – и убрала в ту папку без заголовка, которая уже была довольно толстой.

– Сто лет, – сказала Лола.

– Два года, – поправил он.

– Для тебя одно и то же.

Она повернулась ко мне. Взгляд быстрый, точный.

– Алисия. – Просто. – Лола.

– Слышала о вас, – сказала я.

– Всё хорошее, надеюсь. – Улыбнулась мне, но краем взгляда держала его. – Он не берёт сюда людей, которым не доверяет.

Что-то по-итальянски, тихо, для него. Он ответил коротко. Она засмеялась – негромко, для себя – и пошла к другим гостям.

Я почувствовала его взгляд боковым зрением.

Подняла глаза.

Он смотрел с тем выражением, которое я видела однажды – в складе, за долю секунды. Сейчас оно держалось дольше. Уголок рта дрогнул.

Почти улыбка.

Он видел тот момент с Лолой и видел, что я видела. И молчал, и смотрел этими серыми глазами, в которых было что-то тёплое и совершенно невыносимое.

Я отвернулась к сцене.

Трубач вёл свою линию. Хорошо играл. Я сосредоточилась на этом.

Танец случился позже.

Оркестр сменил темп – медленное, почти ленивое, ритм без спешки. Несколько пар вышли на паркет. Корелли встал. Протянул руку.

Я взяла.

Ладонь у моей открытой спины – тёплая, тяжёлая, наконец касание. Я положила руку ему на плечо. Почувствовала, как двигается под пиджаком.

– Лола давно держит это место? – спросила я.

– Семь лет. После того как муж умер.

– Сама выстроила?

– Сама.

Пауза. Музыка делала что-то с расстоянием между нами.

– Вы давно знакомы, – сказала я. Не вопрос.

Он услышал разницу.

– Достаточно. Она женщина консильери.

В этот момент улыбка его стала более видна. Я отвернулась.

– Ты не такая как была, – сказал он.

– Люди меняются.

– Да. – Пауза. – Но обычно знают откуда пришли.

Лёд по позвоночнику – тихо, вниз. Я держала его взгляд.

– Я знаю.

– Нет. – Ровно. Без обвинения. – Не знаешь. И это тебя не пугает. Это интересно.

Он ничего не добавил. Продолжал вести. Рука у моей спины сдвинулась – чуть ниже, чуть точнее.

– Не бойся, – произнёс он тихо.

– Я не боюсь.

– Знаю.

Хуже всего было именно это. Что знал.

К дамской комнате я пошла в начале второго часа.

Лола вышла на сцену без объявления, встала у микрофона – что-то французское, низко и медленно. Зал притих. Корелли слушал. Я воспользовалась.

Коридор за залом был узкий – красные обои, одна лампа под потолком, запах пудры и старых сигарет.

Я стояла у зеркала.

Тёмно-красный шёлк. Открытая шея. Колье.

Не Элис Грейсон, та носила льняные блузки и умела быть невидимой в любой комнате. Не Алисия Валенсиано, которую я строила по чужим документам два месяца. Кто-то третий, без имени, без папки. Она появилась, когда Корелли открыл дверь машины и не сказал ничего, а просто ждал.

Я поправила помаду. Вышла.

Он стоял в коридоре.

Широкий, в дорогом пиджаке, перстень с камнем на правой руке. Лет сорок пять. Запах виски и дешёвого одеколона под дорогой одеждой. Стоял так, как стоят люди, которые привыкли что пространство принадлежит им по умолчанию.

– Одна? – по-английски, с акцентом.

– Нет.

– Выглядишь одна.

Шаг вперёд. Медленный – проверочный.

Я не отступила.

Просто смотрела – без выражения, без улыбки, которая смягчила бы, без напряжения, которое выдаёт страх. Два месяца в этом доме научили меня одному: есть взгляд, который останавливает. Не угроза. Ты сейчас выбираешь. Выбирай осознанно.

Раньше я бы улыбнулась. Нашла способ уйти так, чтобы он не почувствовал себя отвергнутым. Не привлекать внимание.

Сейчас я об этом не думала.

– Мне не интересно, – сказала я. Тихо. Ровно.

Он проверял, секунда, две.

Я шагнула вперёд. Прямо на него – не обходя, не уступая. Он отступил. Инстинктивно.

Я прошла мимо. В спину – ничего.

Шла по коридору к залу и чувствовала, как что-то во мне стоит прямо – не от гордости, от другого. От того, что я только что была собой. Не ролью. Не легендой. Тем третьим – без имени – и этого оказалось достаточно.

Лола допевала последний куплет.

Корелли стоял у края танцпола – спиной ко мне, смотрел на сцену. Я подошла и встала рядом.

– Видел, – сказал он. Не оборачиваясь.

Я не ответила.

– Справилась.

– Несложно.

– Нет. – Пауза. – Несложно, когда не понимаешь, что делаешь. Ты понимала.

Лола поклонилась. Зал захлопал.

Корелли повернулся. В его взгляде было то, чего я ещё не умела называть. Что-то прямее и опаснее.

– Думал ты испугалась бы. Или очаровала бы его. Ты не сделала ни того ни другого.

– Ты недоволен?

– Нет. – На долю градуса то, что у него вместо улыбки. – Я доволен.

– Станцуй со мной ещё, – сказал он.

Не просьба. Почти просьба. Именно это расстояние.

Я протянула руку.