Текст книги "Беспощадный целитель. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 8

Виктор Стоун приехал в лечебницу Святого Михаила в шесть тридцать утра, когда рассвет ещё только начинал красить небо над Вэйхоллом грязно-розовым. Два часа назад ему позвонили, и голос на том конце провода был таким, что Стоун оделся за сорок секунд и выехал, даже не выпив дежурный кофе, без которого он предпочитал не выходить из дому. За пятнадцать лет в Бюро он научился различать интонации: «плохие новости» от «дерьмо» и «дерьмо» от «всё горит». Этот звонок был из категории «всё горит, и мы не знаем, чем тушить». Серый совет уже предупредили, так что, скорее всего, их человек скоро прибудет.

Лечебница встретила его привычной суетой, которая начинается всегда, когда происходит что-то из ряда вон выходящее. Полицейские машины у ворот, фургон криминалистов, санитары с серыми лицами, курившие у входа одну за другой. Похоже, его ожидает не самое приятное зрелище, и невыпитый кофе теперь уже не казался таким плохим началом дня. Подавляющие символы в стенах гудели на грани восприятия – привычный фон для тех, кто работал с одарёнными. Стоун прошёл мимо них не поморщившись: его С+ ядро едва замечало давление, как слон не замечает мух – преимущество его артефактного значка, позволявшего ему игнорировать подобные места.

На третьем этаже его встретил человек, которого он не видел четыре года, но узнал бы из тысячи.

Александр Блэкхаунд стоял посреди коридора – широкий, грузный, с красноватым лицом вечного гипертоника и руками, которые лучше всего смотрелись на рукояти боевого топора. Он хромал на левую ногу – старая рана от твари разлома, которую не смог до конца залечить ни один целитель графства, и эта хромота дала ему прозвище, прилипшее навсегда. На нём был тяжёлый кожаный плащ поверх мятой рубашки. Похоже, его тоже только подняли из постели, и этим объяснялось выражение его лица, которое Стоун помнил по совместным операциям: контролируемая ярость, спрятанная под маской профессионального спокойствия.

– Какого хрена ты тут забыл, Снег? – вместо приветствия бросил Блэкхаунд, и его голос прокатился по коридору как гром по ущелью.

– Бюро забирает дело себе, Хромой. Тот псих из палаты для буйных, Маркус Вент, – он наш фигурант. Так что тебе придётся меня потерпеть.

– Нахер иди. Пока у меня не будет приказа от графа, это моё дело. Это моя территория, и здесь действуют мои правила, а свой значок можешь засунуть себе в жопу.

Стоун не изменился в лице. Он давно привык к манерам Блэкхаунда, как привыкают к лаю цепного пса, который рычит на всех, но кусает только врагов. Многие пытались избавиться от этого человека, но граф Рэдклифф лишь улыбался и говорил, что Александр – его человек.

– Рэдклифф ещё спит. Как только он проснётся, у тебя будет его приказ. Давай не нагнетать, Хромой. Мы слишком давно знакомы. Идёт?

Блэкхаунд прищурился. Его маленькие, глубоко посаженные глаза изучали Стоуна с той особенной цепкостью, которая отличала всех Блэкхаундов. Боевые псы Рэдклиффов и одновременно их ищейки, которые чуяли ложь, как собаки чуют кровь.

– Идёт, Снег. Тогда работаем вместе?

– Договорились, Хромой, – кивнул Стоун, и тут его взгляд переместился на молодого человека, стоявшего на шаг позади Александра. Тёмный пиджак поверх футболки, кроссовки, баронское кольцо на пальце с гербом оскаленного пса, но лицом он не был похож на человека рядом.

– Что за парень с тобой?

– Мой младший. Артур. Сам же знаешь, псов надо натаскивать смолоду.

Блэкхаунд посмотрел на Артура тем особенным взглядом, которым гордый отец смотрит на сына.

– Артур, это Виктор Стоун. Самая большая заноза в заднице из тех, что я знаю. И поверь, я знаю много задниц и ещё больше заноз.

– Приятно познакомиться, Артур, – Стоун протянул руку.

– Это честь для меня, сэр.

Рукопожатие у парня было крепкое, и, несмотря на ситуацию, рука была сухой. Ни капли не волнуется или так хорошо держит себя в руках? Стоун на автомате отметил мозоли на костяшках, внимательные глаза и ту особенную собранность, которая отличала молодых Блэкхаундов от обычных баронских детишек.

– Что тут произошло, Хромой? Мне сказали, что тут труп и всё очень плохо.

Блэкхаунд тяжело вздохнул и повёл их по коридору, хромая сильнее обычного. Как всегда, его колено вело себя хуже в такую сырость.

– Два трупа, Снег. Точнее, один труп и одна… – он замялся, подбирая слово. – Одна штука, которая когда-то была человеком. И самое интересное – как всё было сделано. Начнём с твоего фигуранта?

– Давай с него.

Пара полицейских тут же расступилась, повинуясь короткому жесту Хромого, и они подошли к палате усиленного содержания с тяжёлой дверью, оборудованной дополнительным засовом. Дверь стояла открытой, и было видно, что внутри криминалисты в перчатках работали молча; один из них то и дело отворачивался к стене и дышал ртом.

Стоун вошёл и сразу понял почему.

Запах стоял такой, что даже он, привыкший ко всякому, почувствовал ком, идущий к горлу. Кровь, много крови, и под ней другой запах, который он ненавидел. Сладковато-гнилостный, неправильный и такой знакомый. Скверна бездны, которую Стоун узнал мгновенно. Но сейчас она не пульсировала в теле одержимого, а медленно угасала, как пожар, из которого вытащили горючее.

Маркус Вент лежал на полу, рядом с привинченной к полу кроватью. Смирительная рубашка разодрана в клочья. Тело лежало на спине с раскинутыми руками.

И первое, что бросалось в глаза, – его голова держалась вместе с телом на честном слове. Горло отсутствовало как факт.

Его не перерезали и не отрубили. Выглядело так, словно его сожрали. Вместе с гортанью, трахеей, частью пищевода и тремя шейными позвонками. На месте шеи зияла рваная дыра, в которой белели обломки позвоночника. Края раны неровные, рваные, с характерными бороздами, словно что-то вгрызалось, рвало и тащило, как зверь вырывает кусок мяса из туши.

– Вот дерьмо, – тихо произнёс Артур за спиной.

Стоун услышал, как парень сглотнул, но не отвернулся. Хорошая выдержка, достойный наследник рода.

– Это ещё не самое интересное, смотри ниже. – Блэкхаунд кивнул на грудную клетку.

Взгляд Стоуна сместился ниже, и он увидел второе повреждение, радикально отличающееся от первого. Грудина была рассечена. Чисто, ровно, явно одним движением, как если бы кто-то провёл линейкой и разрезал по ней. Рёбра разведены, а внутри зияла пустота. Сердце отсутствовало.

– Вот это меня и беспокоит больше всего, – сказал Блэкхаунд. – Горло выглядит так, будто его жрал бешеный пёс. А грудная клетка – как со стола хирурга. Одно и то же лицо сделало и то, и другое? Тогда у нас зверь, который умеет оперировать.

Стоун присел, всматриваясь в рану на горле, и криминалисты тут же испарились, словно их и не было. Борозды глубокие, с рваными краями. Не нож, не когти человека. Что-то мельче, острее, с другим прикусом. Зубы? Маленькие, игольчатые, как у грызуна, но с силой, которой не бывает ни у одного грызуна.

– Доктор, – Стоун позвал пожилого врача, который стоял в дверях и делал записи в планшет.

Доктор Хольц, невысокий сухой мужчина с аккуратной бородкой, подошёл.

– Что можете сказать по горлу?

Хольц снял очки и наклонился к ране.

– Тут совершенная дикость, инспектор. Горло не перерезано и не вскрыто. Оно перегрызено. Характер повреждений однозначно указывает на зубы – мелкие, игольчатые, с чудовищной силой сжатия. Три шейных позвонка вырваны вместе с мягкими тканями одним рывком. Ни один известный мне хищник не оставляет таких следов. Не собака, не волк, не кошка. Прикус слишком мелкий для крупного животного, но сила не соответствует размеру. – Он выпрямился. – Если бы я не знал лучше, я бы сказал, что ему перегрызла горло крыса. Очень большая и очень злая крыса.

– Не крыса, – тихо произнёс новый голос.

Обернувшись, Виктор увидел в проёме дверей человека в сером плаще. А вот и ищейка Совета.

– Это сделал астральный зверь, и у этого зверя есть хозяин. Я чую след, но он странный и не похожий ни на один из известных мне типов контракта. – Он чуть повёл носом, словно действительно чувствовал энергию. Хотя нюхачи Совета могут и не такое. – Ещё стоит отметить, что тут пахнет некроэнергией, но она, опять же, нетипичная. Лично я подобное не встречал, она словно живая. Прошу прощения, что прервал вас, доктор.

– А что с сердцем? – спросил Стоун.

– А вот сердце – совершенно другая история. – Хольц надел очки и перешёл к грудной ране. – Грудина рассечена одним движением, ровно, по центральной линии. Рёбра разведены анатомически корректно, без лишних переломов. Сердце извлечено хирургически: аорта, лёгочные артерии и вены перерезаны чисто, в правильных точках, с минимальным повреждением окружающих тканей. Это работа человека, который знает анатомию не хуже меня. Может быть, лучше.

– Кто-то сделал нашу работу, – вновь произнёс серый.

Его голос был ровным, но Стоун уловил в нём что-то похожее на уважение.

– Очень грубо и жестоко, но идеально точно. Зерно бездны извлечено полностью, ни одного фрагмента в тканях; шансов, что мертвец встанет, нет.

– Что вы имеете в виду?

– Лучший способ очистить заражённого бездной – сжечь. Если нет такой возможности, то нужно отделить голову и вырвать сердце. Хотя тут явно дикарская жестокость, но с точки зрения остановки распространения заражения всё сделано просто идеально.

– Зерно бездны, – повторил Блэкхаунд, и его лицо стало на тон темнее. – Снег, вы знали?

– Подозревали. Поэтому и оформляли перевод в такой спешке.

– И не сообщили мне. Бездна в моём графстве. – Иногда работать с Хромым – это настоящая мука, этому псу плевать на всё, что не относится к его земле.

– Прости, Александр, но сам знаешь: протокол есть протокол.

– Вот поэтому ваши мундиры и вызывают у меня изжогу. – Блэкхаунд сплюнул на пол.

– Кто-то забрал зерно, – сказал Стоун, глядя на пустую грудную клетку. – Знал, что оно там, и забрал. Это значит, что этот человек умеет видеть зерно бездны. А людей, которые это умеют и при этом не из Совета, в империи можно пересчитать по пальцам.

– Пойдём глянем вторую, – Блэкхаунд двинулся к лестнице. – Может, поймаем какую-то связь.

Палата номер сорок семь выглядела ещё более жуткой, но здесь не было запаха Бездны. Здесь было куда тише – криминалисты уже закончили основную работу, остались фотографии и протоколы.

Стоун вошёл и остановился.

Женщина. Молодая, темноволосая, когда-то красивая, но сейчас она валялась прямо на полу, свернувшись в позе эмбриона. Живая – судя по мелкой дрожи, время от времени проходящей по телу. Больничная рубашка в пятнах крови, но крови на полу почти не было.

Первое, что выхватил взгляд, – руки. Все десять пальцев отсечены по суставу. Культи обработаны и выглядели так, словно их засыпали пеплом. Женщина дёрнулась, беззвучно открывая рот, и он увидел, что у неё так же удалён и язык. Но куда хуже были её пустые глазницы, залитые запёкшейся кровью, в которых глазные яблоки отсутствовали напрочь. Он рефлекторно просканировал её ядро и едва слышно выругался, когда понял, что ядро полностью разрушено.

– А это Ингрид Вольф, – со смешком сказал Блэкхаунд. – Двадцать один год, помещена сюда по решению суда. Деваха поломала кучу людей. Из интересного: до поступления сюда её ядро было не слабее твоего, честный С+. К тому же редкое сочетание двойной стихии: усиление тела и очарование. И вот это, – он кивнул на тело, – тот же почерк, что внизу. Раны обработаны идентично. Пальцы по суставу, между фалангой и пястной, точнее некуда. Работал один и тот же человек, если это, конечно же, человек.

– Доктор, – Стоун повернулся к Хольцу. – Расскажите мне о ней. Не о ранах, а о ней самой. Возможно, тогда станет понятно, почему кто-то это сделал с ней.

Хольц снял очки и присел на край койки.

– Ингрид Вольф поступила с диагнозом «прерывистое взрывное расстройство». Реальный диагноз, который я установил в первые дни: антисоциальное расстройство личности с выраженными садистскими наклонностями. Клиническая психопатия в сочетании с нарциссическим расстройством.

– Психопатка и нарцисс в одном флаконе. Интересная связка, – повторил Стоун.

– Скорее, очень логичная, инспектор. Перед вами функциональная психопатка с высоким интеллектом и патологической потребностью в контроле и восхищении. Человек, который физически не способен воспринимать других людей как равных, только как инструменты или препятствия. При этом ей жизненно необходимо видеть собственное отражение в чужих реакциях. Страх, восхищение, желание – всё это её топливо. Без этого топлива она не существует.

– И кто-то забрал у неё всё топливо разом, – тихо произнёс Артур.

Хольц повернулся к нему. На его лице мелькнуло одобрение – парень попал в самую точку.

– Почему он не проколол ей барабанные перепонки? – спросил Стоун. – Ведь она может нас слышать и натолкнуть на того, кто сделал подобное с ней.

Хольц посмотрел на него с одобрением.

– Правильный вопрос, инспектор. Он оставил ей слух намеренно. Чтобы она слышала мир, в котором больше не может участвовать. Для нарциссической психопатки это в сотню раз хуже смерти. Нарцисс существует через отражение, через чужие реакции. Он разбил все зеркала, но оставил ей возможность слышать, что мир продолжается без неё. Она объект, а не субъект. Вещь, которая слышит.

– Не понимаю, что ей мешает навести нас на своего палача? – спросил Стоун.

– Потому что вы, инспектор, мыслите как солдат, – Хольц надел очки обратно. – Видите угрозу и нейтрализуете все каналы: зрение, речь, слух, осязание. Максимальная изоляция. Логично и эффективно. Но тот, кто это сделал, мыслил иначе. Он специально оставил ей слух.

– Зачем?

– Чтобы она слышала мир, в котором больше не может участвовать. Голоса врачей, шаги санитаров, шёпот пациентов. Звуки жизни, которая течёт мимо, а она не может ни увидеть её, ни ответить, ни прикоснуться. Она не субъект. Она объект. Вещь, которая слышит.

Хольц встал и прошёлся по палате.

– Для обычного человека это чудовищная жестокость. Но для нарциссической психопатки это нечто иное. Нарцисс существует через отражение. Его личность конструируется из реакций окружающих. Без отражения нарцисс перестаёт существовать как личность. А здесь разбиты все зеркала до единого. Она не может увидеть себя, не может увидеть чужую реакцию, не может заставить кого-то обратить на неё внимание, не может манипулировать. Но при этом слышит, что мир продолжается без неё.

– Вы хотите сказать, что психованная не сможет передать нам нужную информацию? – спросил Блэкхаунд.

– Нет.

– Но почему?

– Потому что передать информацию – значит попросить о помощи. Значит показать, что она жертва. Что кто-то её победил. Нарцисс скорее сгниёт, чем позволит кому-то узнать о своём унижении. Каждая попытка коммуникации – стук ногой, кивок головой – это признание зависимости. А зависимость для нарцисса означает, что ты не главный. Что ты нуждаешься. Что ты слабый. Её мозг это отвергает на уровне инстинкта.

– Ваш прогноз? Есть шанс, что она сможет отвечать? – спросил Стоун.

– Никакого. У неё нарциссический коллапс. Через несколько недель она перестанет реагировать на любые стимулы. Через месяц-два ярость, запертая без выхода, окончательно разрушит когнитивные функции. Вывести из этого состояния невозможно даже с помощью опытных менталистов, потому что менталисту нужен осколок рабочего «я», чтобы зацепиться. А у неё этого осколка скоро не будет. – Хольц помолчал. – Для психопатичного нарцисса такое в сотню раз хуже смерти.

– И тот, кто это сделал, знал, – сказал Стоун. – Знал её, знал, что оставить слух хуже, чем отнять. Знал, что она не заговорит, и именно поэтому не стал лишать её остальных методов связи.

– Именно. Либо знал, либо настолько глубоко понимал природу подобных людей, что пришёл к тому же результату без теории. В любом случае, инспектор, этот человек пугает меня значительно больше любого пациента в этих стенах. Включая Вента. Потому что Вент был сломанным ублюдком. А этот – не сломан. Он рационален, методичен и абсолютно точно понимает, что делает. И хуже всего, что он на свободе.

– Есть какая-то связь между жертвами? – спросил Стоун.

– Никакой очевидной, – ответил Блэкхаунд. – Вент – серийный убийца с зерном бездны. Вольф – бывшая подруга наёмника из Блэкфена, который повесился три месяца назад. Разные миры, разные люди. И при этом уничтожены в одну ночь, одним исполнителем.

Стоун кивнул. Его серые глаза были задумчивыми, и Блэкхаунд, знавший Стоуна кучу лет, увидел, что тот зацепился за что-то.

– Астральный зверь внизу, – сказал Стоун медленно. – И вырванные глаза наверху. – Он помолчал. – Ничего не напоминает?

Блэкхаунд нахмурился, понимая, к чему тот клонит, но он не верил. Серый чуть наклонил голову, как будто прислушиваясь к чему-то далёкому.

– Повелители духов, – произнёс Стоун ещё тише. – Астральные звери. И забранные глаза. Есть один род, для которого это практически ритуал.

Блэкхаунд хмыкнул. Громко и грубо, как лает пёс.

– Снег, если бы за ними пришли Пен-Искары, тут была бы кровавая бойня, а не тихая операция. Старый Коналл и его родственнички не размениваются на хирургию. Они приходят со своими проклятыми воронами и уходят, когда не остаётся ничего живого. Я видел, как работает Палач. После этого я беспродыха пил три месяца, и мне до сих пор время от времени снится это дерьмо.

– Я не говорю про Коналла или кого-то из семьи герцога, – ответил Стоун. – Я говорю про почерк. Глаза. Астральный зверь. Может, кто-то стилизует свои убийства под них – например, восхищается? Или…

– Или? – Блэкхаунд ждал.

– Или мы ещё что-то не знаем.

Серый у окна чуть кивнул. Едва заметно, но Стоун уловил.

– Я доложу Совету, – сказал серый. – Зерно бездны извлечено чисто. Это самый важный приоритет. Кто бы это ни сделал, он знает, что такое бездна, и умеет с ней работать. Таких людей нужно находить и присоединять к нашему ордену. Каждый из них слишком ценен.

– Что с охраной? Они что-то видели? – Стоун переключился на практические вопросы.

– Четверо патрульных, – ответил Блэкхаунд. – Ещё двое сидели за мониторами – тупицы даже не поняли, что смотрят зацикленную запись. Взлом систем делал профи, подключился удалённо. Патрульные делали обход в рваном режиме, обе пары докладывают, что всё было чисто.

– Значит, мы имеем дело с профи, который за условные двадцать минут совершил два жестоких убийства и его прикрывал другой профи. Очень интересно.

– Одно убийство и одно… не знаю даже, как назвать это, – вмешался Хромой.

– Нет, два. Доктор сказал, что фактически она труп.

– Пусть будет по-твоему.

– Кто-то пришёл за одним и по дороге зашёл ко второму. Или наоборот. Вопрос – за кем пришли в первую очередь.

– За ней, – сказал серый уверенно. – Вента убили попутно. Зерно забрали, потому что увидели, а не потому, что искали. Тот, кто умеет видеть зерно бездны, не пройдёт мимо. Физически не сможет, это будет разрушать его психику. Если есть хоть малейший шанс исправить ситуацию, то он вмешается. Это как врачу пройти мимо умирающего ребёнка.

– Значит, приоритетная цель была эта Вольф, – подвёл итог Блэкхаунд. – Её кто-то хотел наказать, очень жестоко и точно, понимая, кто она такая. А Вент – бонус. Случайная жертва, которой не повезло лежать по дороге.

– Или повезло, – тихо произнёс Хольц.

Все повернулись к нему.

– Повезло в том смысле, что зерно бездны в его сердце дозрело бы через неделю-две. И тогда этот человек стал бы вратами. Живыми вратами. Кто бы ни убил его этой ночью, он, возможно, предотвратил нечто значительно худшее, чем два трупа в лечебнице.

Тишина повисла в палате. Ингрид Вольф лежала на полу и мелко дрожала. За окном солнце пробилось через тучи.

Серый оттолкнулся от стены.

– Я доложу Совету о зерне. Рекомендую Бюро проверить все лечебницы графства на предмет аналогичных случаев. Не исключаю, что тот, кто это сделал, не знает о существовании наших экзорцистов и верит, что он единственная надежда этого мира. Если наткнётесь на него, брать только живым. Я говорю от имени Серого Совета, и мои слова освящены светом Озарённого.

Глава 9

Выбраться было куда проще, чем проникнуть. Не знаю, чем думали эти идиоты-охранники, когда оставили открытым окно второго этажа, на котором стояла пепельница, полная окурков. Даже с базовой подготовкой человек может спокойно спрыгнуть со второго этажа. Да, высота тут чуток повыше, чем в обычном офисном здании, но всё же вполне терпимо, особенно если знать, как правильно гасить инерцию падения.

Пальцы в перчатках зацепились за окно, и высота падения тут же уменьшилась на мой рост. Немного энергии в тело – и вот я уже на земле рядом с лечебницей. Тень, спрятанный в татуировке, благостно урчал, довольный от того, что я разрешил ему убить ублюдка, одержимого бездной.

Духовный слуга растерзал горло с такой яростью, что даже я удивился, но времени на удивления не было, и я максимально быстро вырезал сердце ублюдка, в котором зрело зерно, и, завернув его, забросил в рюкзак, там же, где покоились глаза Ингрид.

Не знаю, зачем я забрал её глаза, оставив на месте всё остальное, но в моменте мне показалось это правильным решением. Только если зерно бездны – вещь, которая поможет мне усилиться, то глаза – обычный мусор. Осознав эту мысль, я понял, что забрать их было не вполне моим решением, и это, мягко говоря, меня напрягло. Мало мне Владыки Металла, который пытается перехватывать контроль над этим телом, так ещё и осколок Алистера пытается влиять на принятые мной решения, но в отличие от демона он делает это куда мягче. Похоже, мне придётся пересмотреть своё отношение к ежедневным медитациям и усилить контроль разума.

Перебравшись через трёхметровый забор, я первым делом направился к небольшой речушке, протекающей через парк. Нужно быть последним идиотом, чтобы таскать в рюкзаке за спиной вырезанные глаза и сердце. Любой патруль – и пуля в лоб мне обеспечена. Полиция империи – не самые добрые ребята, от которых лучше держаться подальше.

Поверье о том, что ожившие мертвецы не могут пересечь текущую воду, появилось не просто так. На деле, конечно, могут, особенно по приказу. Она им просто неприятна, так как текущая вода и горящий огонь лучше всего убирают чужеродную энергетику, такую как некро, и самое главное – остаточную эманацию бездны.

Речушка вилась через парк тёмной лентой, чёрной от ночи и чуть желтоватой там, где её касались редкие фонари с того берега. Метра три ширины, быстрое течение и, судя по берегу, каменистое дно. Самое то, чтобы уходить от преследователей с собаками. Я усмехнулся своей реакции: пусть пройдёт ещё две сотни лет, а я всё равно буду помнить, как раз за разом сбегал из рабского лагеря, и плевать мне было на побои. Лишь когда узнали, что у дикого мальчишки есть лекарские навыки, тогда меня стали брать ассистентом военные врачи, а увидев мой талант и способности, один из докторов добился моего перевода из рабов в слуги, что основательно изменило мою жизнь. Небо, как же давно всё это было. На теле Алекса нет шрамов от хлыста надсмотрщика, но они всё ещё в моей душе и памяти.

К демонам воспоминания, пора закончить то, что я начал. Я выбрал место, где вода ныряла под низкий каменный мостик и сразу за ним вырывалась на перекат с белыми гребешками. Ниже по течению находился широкий бетонный коллектор, соединённый с ливневкой. Что туда попадает, через десять минут окажется в большой реке, а через несколько дней окончательно уйдёт в Северное море.

Самое то для моих целей. Я опустился на корточки у самой воды и снял рюкзак. Мелкий дождик продолжал накрапывать, и капли с капюшона падали мне на руки. Под фонарём через дорогу прошёл, шатаясь, какой-то поздний гуляка, негромко напевая под нос фривольную песенку. Кажется, у кого-то был отличный вечер.

Первым делом я достал тряпку с глазами. Развязал тугой узел и раскрыл ткань. На моей ладони лежали два остекленевших глаза, которые незряче смотрели куда-то в запределье. Алистер Пен-Искар, мне плевать, что ты хотел с ними сделать. Мы связаны клятвой, но если ты ещё раз попробуешь влиять на меня в подобном ключе, то клянусь Небом, я придумаю, как выжечь тебя из останков ядра. А теперь пора прощаться с Ингрид Вольф.

– Не найди покоя, сука, – сказал я негромко. – И пусть твои демоны терзают твою душу так же долго, как ты терзала чужие тела.

Короткий взмах – и два глаза улетели по широкой дуге, а вместе с ними платок спланировал в бурлящий поток. Воды речушки проглотили глаза практически без звука. Пара ударов сердца – и эти глаза уже не найдёт даже самая опытная ищейка. Кто-то предпочёл бы более ритуализированный исход, но Небо не любит театральщину. Небо ценит результат, как и я.

Тень в татуировке отозвался коротким одобрением. На крысином языке это значило что-то вроде «правильно, вожак, ненужная добыча отдана воде. В глазах нет крови. Невкусные». Мой слуга становится умнее с каждой охотой.

Теперь нужно заняться сердцем одержимого ублюдка. Я расстелил на плоском камне второй кусок ткани и достал тёмный, тяжёлый комок плоти, ещё хранящий чужой жар. Внутри продолжало пульсировать крошечное зерно, размером с рисинку, тёмное и матовое, как застывшая капля смолы. Оно дёрнулось, ощутив меня, и попыталось спрятаться глубже в мышцу. Слишком поздно, тварь, ты в моей власти.

Я опустил руки в ледяную воду по локоть, пальцы свело за пять ударов сердца. Некроэнергия в холодной текущей воде ведёт себя совсем не так, как в воздухе. Воздух её разносит, тёплая стоячая вода её копит, а холодное течение её разъедает и тут же уносит прочь. Старики говорили, что хороший некромант после работы всегда моет руки в горной речке. Иначе через пару лет начинает гнить заживо. Не совсем верно с медицинской точки зрения, но крупицы истины есть в подобной практике. Пусть я и не некромант в полной мере, но работа с некроэнергетикой всегда оставляет отпечаток на своём носителе.

Чёрное солнце в груди подалось вперёд, тёплое и жадное оно хотело сожрать зерно. Я аккуратно направил тонкую нить некроэнергии в сердце Вента. Тут важно чётко контролировать поток, чтобы не повредить зерно. Плоть практически сразу начала постепенно темнеть, сморщиваться, а следом рассыпаться чёрным жирным пеплом, который течение тут же подхватывало и уносило прочь. Шаг за шагом я дезинтегрировал эту мерзость, а река тут же уносила прочь. Мышечные волокна. Жировая прослойка. Слой за слоем, как опытный скульптор из простого куска камня делает произведение искусства, так и я очищал зерно бездны.

Со стороны это, наверное, выглядело очень глупо. Парень с капюшоном на корточках у воды, держит руки в речке и смотрит на свои пальцы, как алкаш, обронивший последнюю монету в прорубь. Я коротко усмехнулся. Плевать, как это выглядит, важен результат.

Зерно я почувствовал кончиками пальцев раньше, чем увидел. Маленькое и плотное, оно оседало на дне ладони, как камешек на дне сита. Я аккуратно поднял ладонь над водой, и в свете далёкого фонаря оно блеснуло тусклым красным. Как засохшая капля крови, спрессованная до твёрдости рубина. От него тянуло той же сладковато-гнилостной мерзостью, которую я чуял через смотровое окошко в палате психа, но пройдет буквально полчаса и оно окончательно уснет перестав так сильно фонить.

Я завернул его в чистый кусок ткани, отдельный, и убрал в самый дальний кармашек рюкзака. Что с ним делать – решу позже. Слишком уж сильно на меня повлияли демонические пути, которые говорят, что силу надо использовать.

Стоило мне вытащить из воды красные кисти с плохо слушающимися пальцами, как я почувствовал судороги. Это всего лишь неудобства, главное, что текущая вода унесла всё с собой, и даже если кто-то сумеет взять мой след, то он закончится именно тут.

Поверья людей не возникают на пустом месте. Текущая вода останавливает мертвецов, просто потому что она очищает всё на своём пути. Моя умница не мешала мне, но в закреплённом наушнике я время от времени слышал её дыхание. Глянув на часы, я понял, что у нас есть ещё целое утро, прежде чем мне придётся возвращаться в Блэкфен.

Самое удивительное, что поймать таксиста на улице оказалось на удивление легко, и я вышел за квартал от квартиры Миры – застарелая паранойя не лечится. Проверив, нет ли за мной хвоста, я аккуратно обошёл все места с камерами и уже через несколько минут тихонько постучался в дверь, которую мне открыли практически мгновенно.

– Целый. – Одно слово, а сколько в нём было эмоций. Страсть, облегчение, радость и ещё такой дикий коктейль ощущений. Не успел я закрыть за собой дверь, как она впилась в меня поцелуем, и всё, что было за пределами этой квартиры, осталось где-то далеко. Мне было плевать на всё, кроме того, что эта прекрасная женщина хочет меня, а я хочу её.

Одежда и ботинки полетели в сторону, а я уже прижимал Миру к стене, приподняв на руках. Я чувствовал, как часто бьётся её сердце, и это эхо отдавалось в моей груди. Не было ничего, кроме ритмичных движений и бешеной страсти, захватившей нас с головой.

Спустя вечность мы сидели на кухне и пили вино.

– Алекс.

– М?

– Это действительно было нужно?

Я ответил сразу. Не потому, что не знал ответа, скорее наоборот – потому что знал слишком много ответов. И ни один из них не был полным и честным. Даже ей я не мог рассказать полностью всё: такая информация может сломать и сильнейших, а я не готов её потерять.

Задумавшись, я смотрел в окно, за которым начинался рассвет, пробивающийся через серую морось, и думал, что мне ответить этой прекрасной женщине. Вдох-выдох – и решение принято: мне нужно рассказать ей ещё один фрагмент правды. Я не хочу ей лгать, хоть и за годы моей прежней жизни научился это делать почти идеально.

– К сожалению, да, – сказал я. – Это был мой единственный шанс выжить.

Мира медленно подняла бокал. Сделала большой глоток, а потом поставила обратно на столик.

– Алекс, это уже не первый раз, когда ты ведёшь себя совсем не так, как восемнадцатилетний парень, выросший в приюте. И меня это немного пугает.

– Знаю. И могу понять, что ты думаешь.

– Ингрид уже была в лечебнице, из таких не выходят, и рано или поздно она стала бы овощем. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Но ты всё равно пошёл туда, невзирая на охрану. Я верю, что твоя кровь может тебя толкать на такие безумства, о вашем роде даже в приграничье говорят, что вы безумцы, но можешь объяснить почему? Почему ты её не оставил гнить там?

Я отвёл взгляд и задумался, как ей всё это объяснить. И я словно услышал чуть рычащий голос в моей голове: «Нет, брат. Ты должен рассказать ей правду, пусть частичную, но правду. Она заслужила». Спасибо тебе, Лао Бай, что даже когда тебя нет рядом, ты всё ещё со мной, и твои мудрые советы помогают мне жить.