Текст книги "Беспощадный целитель. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Таких с одинаковой жестокостью убивали и праведники, и последователи демонических культов. Первые – потому что верили, что лишь их пути верны, а вторые – потому что понимали: стоит Бездне открыть свои врата, и их повелители не смогут давать им силу.

Я медленно двигался, стараясь не шуметь. Ещё не хватало, чтобы толпа психов очнулась и устроила тут хаос. Лучше немного рискнуть и замедлиться, чем так глупо подставиться.

Шестая дверь по правой стороне отличалась от остальных: тяжелее, с дополнительным засовом снаружи и смотровым окошком из толстого стекла. Судя по всему, палата усиленного содержания, где содержался тот самый тип, который покалечил троих санитаров и от которого, по словам охранника, «веет чем-то по-настоящему жутким».

Охранник даже не представлял, насколько он прав. Стоило мне поравняться с этой дверью, как ядро отозвалось глухой тошнотворной пульсацией. Знакомое ощущение, которое я не спутаю ни с чем даже через тысячу лет. Внутри меня вспыхнула инстинктивная ненависть, которую у меня не вызывали даже демоны. Те были достойными противниками, а тут воняло скверной Бездны.

И куда хуже: эта вонь была не остаточной. Значит, сущность уже пустила корни в каналы ублюдка и медленно пожирала носителя изнутри. Именно поэтому он и творил все эти непотребства: принося в жертву чужую энергию, он мог протянуть подольше и заодно переродиться в тварь разлома рангом повыше.

Ненавижу… Моя война с демонами из преисподней – это война концепций, а это… – Я глубоко вздохнул и немного отпустил своё сознание. – Это мерзость, которая не должна существовать. Разломы делают нас сильнее, но и сами жрут нашу силу. Я не мастер-экзорцист и не умею очищать мир священным огнём Небес, но практика показывает, что эти твари отлично дохнут, если отрубить голову и вырезать сердце.

Тень шарахнулся от двери, как ошпаренный, и прижался к моей ноге, послав образ: «мерзость, гниль, опасность, не трогать». Умный крыс. Духовные звери инстинктивно сторонятся Бездны или же пытаются уничтожить её носителя, потому что она жрёт всех без разбора – и живых, и мёртвых, и тех, кто между.

Я заглянул в смотровое окошко и негромко выругался. Тусклый свет ночника позволял мне рассмотреть голые стены и кровать, привинченную к полу, на которой лежал человек, или то, что от него осталось. Он лежал в смирительной рубашке, привязанный ремнями к металлической раме. Худое тело, запавшие щёки, потрескавшиеся губы. Глаза закрыты, дыхание хриплое и неровное, словно лёгкие работали через раз. Спит, но сон сектанта Бездны – это не отдых, это погружение. Он сейчас там, на изнанке реальности, где его хозяева кормят обещаниями и пожирают по кусочку.

Его ядро пульсировало грязным багровым светом, и в самом центре я увидел то, отчего мои пальцы сжались в кулаки. У ублюдка начался процесс кристаллизации. Зерно Бездны уже начало формироваться в его сердечном узле. Маленькое, размером с рисовое зёрнышко, но растущее. Ещё неделя, может, две – и оно созреет, а тогда этот человек перестанет быть человеком окончательно и станет живыми вратами, через которые в мир полезет то, от чего потом не отмоешься.

Послезавтра его заберёт Бюро. Успеют ли они понять, что это? Знают ли вообще, что искать? В моём мире экзорцисты Небесного Ордена определяли зерно Бездны за секунду. Здесь я не видел ни одного экзорциста и не слышал ни об одном. Возможно, их просто не существует. Возможно, Бездна пришла в этот мир раньше, чем появились те, кто умеет с ней бороться. А может как раз с ними и борется Серый Совет.

Так, Алекс Доу, даже если он станет вратами, Бюро его быстро уничтожит, а у тебя есть другая задача. Продолжая дышать, я двигался к своей цели и остановился в крайней палате слева. Простая дверь номер сорок семь вызвала у меня усмешку.

Тень, повинуясь моему приказу, нырнул внутрь камеры с помощью фазового прыжка. Я ощущал его жажду крови: он хотел вонзить свои клыки в добычу, но сейчас его задача – быть моими глазами. Тень нырнул в стену и исчез. Секунда. Две. На третьей вернулся, и от его образа меня прошиб холодный пот.

Картинка была чёткой, слишком чёткой, как будто крыс старался передать каждую деталь, потому что чувствовал: это важно.

Палата. Маленькая, метра три на четыре. Кровать у дальней стены, капельница на штативе, ночник на тумбочке. Женщина лежала на спине, одеяло до подбородка, руки вдоль тела поверх ткани. Тёмные волосы на подушке, лицо спокойное, расслабленное. Дыхание ровное, глубокое. Идеальная картина спящего человека.

Слишком идеальная. Потому что ядро за этой стеной не спало. Подавляющие символы в стенах давили на него, сжимали, срезая мощность, но оно всё равно работало. Бодрствующее ядро в спящем теле – это словно работающий двигатель в машине с выключенными фарами.

Вывод был прост: Ингрид находилась в боевом трансе и в любой момент ждала, что за ней придут. Слишком умная? Или слишком подозрительная? Плевать, скоро она станет слишком неодарённой. Я усмехнулся кривому каламбуру и вытащил пучок игл, готовясь атаковать, как только откроется дверь.

Эта сука ждала, что за ней придут. Она не знала, кто придёт, но была уверена, что за ней придут. Кто я такой, чтобы заставлять женщину ждать? Защёлка отодвинулась, я повернул ручку, открыл дверь и, заходя внутрь, тихонько прошептал:

– Ну здравствуй, Ингрид Вольф…

Глава 7

Друзья, я написал эту главу и откровенно рекомендую ее пропустить тем людям, у кого чувствительная психика. Здесь гораздо жестче, чем в сцене с Давидом, показано насколько Линь Ша отличается от привычных нам людей и людей мира в который он попал. Если все-же решили читать, то это ваша ответственность.

Я скользнул внутрь и тут же потянул за собой дверь, которая закрылась за моей спиной с тяжёлым глухим звуком, и вместе с ней замолчал коридор. Звукоизоляция. В психиатрических палатах для буйных всегда звукоизоляция, чтобы крики одного пациента не будили остальных. Здесь это работало в обе стороны – ни один звук из этой комнаты не выйдет наружу.

Спасибо архитекторам. Вы даже не представляете, как облегчили мне работу.

Стоило мне сделать второй шаг, как мир взорвался. Мне в лицо летело одеяло, раскрытое словно нападающий скат. Тяжёлое, пропитанное энергией, которая должна была меня сбить с ног. Притворяющаяся сука вложила в этот бросок всё, что могла, несмотря на подавляющие символы в стенах лечебницы, и этого хватило, чтобы ткань летела как сеть рыбака.

Люди склонны переоценивать разум в бою. Бой – это место для инстинктов. Скользнуть вперёд и вбок, а моя левая рука перехватывает летящего монстра. Одеяло обвилось вокруг предплечья, а за ним уже летела его хозяйка.

Ингрид Вольф ударила из темноты как кобра. Быстрая, неожиданно быстрая для женщины, прикованной к больничной койке и обдолбанной седативами. Её тело было усилено под завязку, мышцы напряжены и пропитаны энергией, каждое движение экономное, точное, без лишнего замаха. Хорошая боевая школа. Рядом с ней Давид смотрелся как ученик первого года против мастера. В прямом бою она меня просто размажет, но раз она хочет потанцевать, то почему бы и нет.

Пальцы, собранные в копье, летели прямо в моё горло. Она не думала оставлять меня в живых, ей было плевать на то, кто за ней пришёл, эта сука хотела убивать. И она собиралась убить меня в первую секунду, но просчиталась, привыкшая, что она лучшая.

Сместиться и одновременно повернуть шею. Её пальцы прошли в сантиметре от кадыка, а я хлестнул одеялом, обвитым вокруг руки, как плетью, снизу вверх. Тяжёлая ткань с энергетической пропиткой щёлкнула ей по лицу. Не больно, но ослепляюще. Ткань закрыла обзор на долю секунды. Мне хватит.

Три отравленные иглы летели одна за одной, следуя базовой траектории. Бедро, плечо и шея. Стандартный расклад – треугольник, который даёт максимальное покрытие кровотока и одновременно достаточно прост для попадания.

Она отбила две из трёх. Резкий взмах левой рукой – и иглы звякнули о стену. Она действовала на чистых рефлексах, годами вбитых в её мышцы. Почувствовала атаку и сумела защититься. Мои губы расползлись в усмешке. Разве не ради этого стоит жить? Только сражение на грани делает одарённого ещё сильнее.

Третья игла вошла в правое бедро. Два сантиметра стали, покрытые составом, который я использовал против Давида, вонзились в её плоть, и яд медленно растворялся в её крови, делая её слабее.

Ингрид дёрнулась, и я почувствовал, как её ядро полыхнуло, выжигая яд. По её коже пробежали голубоватые линии, каналы расширились на максимум, тело усилилось ещё больше. Подавляющие символы в стенах давили, но она продавливала их упрямой волей и злостью. По-настоящему сильная сука, которая оставалась опасной даже запертой в этой клетке.

И тут моё сознание затопила мягкая волна. Тёплая и нежная, обволакивающая, как страсть давней любовницы, как запах жасмина летней ночью, как шёпот на ухо «иди ко мне». Второй стихией этой твари было очарование. И она пыталась затопить мой разум этой волной, и плевать на символы в лечебнице, ведь мужчина всегда будет более подвержен женской атаке.

В моей голове появился образ. Женщина, прекраснее которой я не видел ни в одном из миров. Белая кожa, тёмные волосы, губы красные как кровь, глаза, в которых тонешь, как в омуте. Она протягивала руки и шептала: «Зачем ты пришёл меня обидеть? Я же безобидная, я же слабая. Посмотри на меня, я красивая. Положи оружие, иди ко мне, иди…»

Я издевательски рассмеялся. Потому что её образ, при всём мастерстве, был бледной тенью того, что пытались сделать со мной в прошлой жизни. Очарование – страшная вещь. Я видел женщину, которая однажды заставила целый гарнизон из трёхсот солдат вырезать друг друга за одну ночь. А потом пришли мы с Лао Баем, и эта глупышка попыталась очаровать Повелителя Духов, того, для кого воля – это смысл жизни. Воля, без которой его разорвут его собственные духи. Она умерла быстро.

Сейчас мне даже не приходилось напрягать волю. В моём сознании надёжно хранился якорь, делающий меня человеком. Мира. Её лицо, её запах, её руки, её голос: «Храни тебя вороны Триединой». Настоящая женщина, которую я любил, была стеной между мной и любым очарованием. Как можно купиться на подделку, когда знаешь вкус настоящего?

– Слабовато, – сказал я сквозь ткань снуда. – Попробуй ещё раз, и сиськи стоит уменьшить. Я, знаешь ли, не фанат арбузов.

Ингрид зашипела от злости и тут же атаковала снова. Небо, хорошая школа. Кулак в висок и тут же мощный лоукик, а следом боковой, который должен был поставить точку в бою. Хорошая серия, три удара за секунду. Действительно хорошая. Но хорошая для бойца, который привык, что противник оглушён очарованием и не может нормально двигаться.

Вот только я не только мог двигаться, я это и делал, одновременно контратакуя. Уход в нижнюю стойку и тут же сместиться, а новая игла летит в её руку. Прямо между лучевой и локтевой костью, там, где проходит срединный нерв. Пальцы правой руки онемеют через три удара сердца.

Она заревела от боли и ударила левой. Сильно, с разворотом, вложив остатки усиления. Сука оказалась лучше, чем я думал, и мне пришлось принимать удар на предплечье и продолжать танцевать, разрывая дистанцию. Больно. Даже в таком состоянии она била как лошадь копытом. Синяк будет знатным. Плевать.

Новая игла летела в левое плечо, а она начала замедляться. Стальной клюв вонзился прямо в дельтовидную мышцу, там, где подмышечный нерв выходит на поверхность. Левая рука начнёт неметь через пять ударов, хотя у неё может и через десять.

Она атаковала меня на двух уровнях. Её очарование билось о мой разум как волна о скалу. Образы мелькали один за другим – то она прекрасная жертва, которую обижают, то она хрупкая девочка, которая плачет, то она богиня, перед которой нужно встать на колени. Креативно. В другой ситуации я бы оценил разнообразие подхода. Каждый образ чуть слабее предыдущего, потому что яд делал своё дело и ядро тратило всё больше ресурсов на борьбу с ним.

Между рёбрами, неглубоко, но точно пришла новая порция яда. Повреждённый межрёберный нерв сделает её дыхание прерывистым. Станет труднее дышать и кричать.

Каждая порция яда приближала мою победу, и вот я уже почти сравнялся с ней в скорости, продолжая осыпать её своими стальными подарками.

Седьмая. Бедро, задняя поверхность. Седалищный нерв. Правая нога.

Я не вступал в ближний бой, предпочитая её ослабить. Скорее это был танец осы, что двигается вокруг паука, жаля и отступая, жаля и отступая. Каждая игла – в нервный узел, в точку, где боль максимальна, а повреждение минимально. Я не хотел её убить. Я хотел её выключить. По частям. Палец за пальцем, нерв за нервом, как опытный палач снимает с заключённого шкуру полосу за полосой.

Ингрид отчаянно дралась. Я отдам ей за это должное: она дралась до последнего. Даже когда правая рука повисла мёртвым грузом, она била левой. Даже когда левая онемела, она пыталась ударить головой. Даже когда правая нога подломилась, она прыгнула на левой и попыталась достать меня коленом. Волчица. Настоящая, бешеная, раненая волчица, которая грызёт капкан и не сдаётся. Только любая стая должна знать, что связываться с тигром – верная смерть.

Яд делает сильного слабым и позволяет слабому побеждать. Недаром император издал указ, что каждый отравитель должен умереть и смерть его должна быть мучительной. С каждым ударом сердца яд расползался по крови, пробивался через ядро, которое слабело с каждой секундой. Каналы гасли один за другим, как лампочки в старой гирлянде. Усиление тела рассыпалось, очарование угасло, и передо мной стояла уже не практик C+ ранга, а просто женщина. Сильная, злая, несломленная, но просто женщина. С онемевшими руками, подгибающейся ногой и кровью на губах, которую она прикусила от боли.

Она замедлилась. Ещё шаг, ещё попытка ударить, но движение, которое секунды назад было молниеносным, теперь казалось вязким, как в воде. Яд добрался до мозжечка, координация посыпалась.

Хватит, я и так потратил тут времени сильно больше, чем планировал. Скользнуть вперёд, и правая ладонь, сложенная лапой, влетает в солнечное сплетение. Наполненная некроэнергетикой, она влетела в её тело с тем особенным хрустом, который бывает, когда диафрагма сжимается в спазме и лёгкие выталкивают весь воздух разом. Её тело согнулось пополам, из горла вырвался булькающий хрип, и она упала на колени, хватая ртом воздух, которого не было.

Следом – удар в горло, чёткий и контролируемый. Эта сука нужна мне живой. Два пальца в хрящи гортани, короткий толчок. Связки не порвутся, но опухнут. Голос исчезнет на часы, а может, на дни, мне в целом плевать. И пока я рядом, останется лишь тихий хриплый шёпот.

Она стояла на коленях передо мной, согнувшись, с лицом, мокрым от слёз и слюны. Кашляла кровью, которая текла из прикушенной губы и из горла, повреждённого ударом. Руки висели вдоль тела, непослушные, онемевшие. Ноги дрожали. Ядро тлело еле-еле, подавленное стенами, ядом и болью.

Я присел рядом с ней на корточки и медленно стянул с лица снуд, позволяя увидеть юное лицо Алекса Доу. Того самого мальчишку, которому она, смеясь, сломала ядро. Того самого парня, которого они с Давидом должны были придушить подушкой.

– Ну здравствуй, Ингрид. Узнала?

Её глаза расширились от чистого и неподдельного шока. Такое не сымитирует ни одно очарование. Губы задрожали, она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь едва слышный хрип.

– К… как?..

Я улыбнулся той самой улыбкой, от которой мои враги в прошлой жизни бледнели и старались сбежать. Той самой, которую Мира называет рабочей.

– Говорят, ты считаешь, что звук разрушаемого ядра – самый прекрасный в этом мире. – Я присел перед ней на корточки, так что наши лица оказались на одном уровне. – Давид рассказал мне это перед тем, как написал прощальное письмо. Он многое рассказал, прежде чем я попросил его показать, как он умеет вязать узлы. Например, о том, как мальчишка кричал от боли и отчаяния. О том, какой звук издаёт ядро, когда его ломают.

Её глаза стали ещё шире. Сука наконец-то всё поняла. Теперь она понимала, кто это сделал и почему. С её верным Давидом сделал мальчишка, которого они не добили, и теперь этот мальчишка пришёл за ней. Она попыталась дёрнуться, но мне хватило лёгкого толчка в голову, чтобы остановить её движение.

– Знаешь, он так вдохновенно рассказывал, как ты восторгалась звуком сломанного ядра. Пожалуй, я тоже хочу послушать, – сказал я. – Надеюсь, твоё меня не разочарует.

Моя ладонь легла ей на грудь. Точно на сердечный узел, туда, где ядро пульсировало слабым, затухающим светом. Пальцы нашли каналы, нащупали структуру, определили точки крепления. Целитель знает ядро как часовщик знает механизм: каждую шестерёнку, каждую пружину, каждый винтик, который нужно повернуть, чтобы часы остановились навсегда.

Некроэнергия хлынула в её ядро через мои пальцы. Не тонкой струйкой, как при лечении, а потоком, грубым, разрушительным, как кислота, влитая в тонкий механизм. Ядро дрогнуло, затрещало, его структура начала расползаться под давлением чужой энергии, которая жрала связи между каналами, растворяла узлы, выжигала точки крепления.

Ингрид была права. Звук разрушаемого ядра – это что-то особенное. Не треск, не хруст, а тихий, почти музыкальный стон, как будто лопается хрустальная ваза в замедленной съёмке. Тонкий, высокий, вибрирующий, пробирающий тебя до самых костей. Звук, от которого у целителя сводит зубы, потому что каждая нота – это уничтоженный канал, каждая вибрация – это нерв, который больше никогда не будет проводить энергию.

Ингрид закричала. Беззвучно, одним хрипом, потому что голоса у неё больше не было. Тело выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, из глаз хлынули слёзы. Боль от разрушения ядра не похожа ни на что. Это не физическая боль, не ожог, не перелом. Это как если бы из тебя вырывали часть души, медленно, по волокну, и каждое волокно кричало на своей частоте.

Чёрное солнце в моей груди дрогнуло и начало пить. Боль, ужас, отчаяние, осколки ядра, рассеянная энергия. Всё это текло в моё ядро как вода в сухую землю, и я чувствовал, как оно уплотняется, тяжелеет, становится плотнее. Не сильнее, нет – для этого нужно больше. Но плотнее. Качественнее. Как если бы рыхлую землю утрамбовали. Так готовят в пограничье стены.

Она затихла и тут же обмякла. Ядро в её груди погасло, как гаснет свеча, когда на неё наступают сапогом. Там, где минуту назад пульсировал C+ ранг, теперь была пустота. Выжженная и полностью мёртвая. Несколько нажатий на точки – и она вновь была в сознании, а я достал нож, который забрал у Давида.

Она увидела нож, и в её глазах, затуманенных болью, мелькнуло узнавание. Рот приоткрылся, но звука не было. Только хрип.

– Да, – сказал я спокойно. – Его нож. Он бы хотел, чтобы я использовал именно его. Поверь, вам не стоило трогать Алекса Доу. Тот милый мальчик мёртв, а вместо него теперь я. И, к твоему великому сожалению, я далеко не настолько милосерден.

Хватит игр, пора работать. Первым делом – обездвижить её. Она всё будет ощущать, сознание работает, пусть и затуманенное болью, но эта сука должна помнить всё, что я с ней сделаю.

Её тело замерло, только глаза двигались, бегали из стороны в сторону как у загнанного зверя. Хорошо. Глаза мне пока нужны. Пусть видит и помнит.

Левая рука. Разложить пальцы веером. Кожа бледная, ногти ухоженные, даже в лечебнице она следила за маникюром. Аккуратная женщина, вот только он ей больше не понадобится.

Нож вошёл точно в сустав. Между фалангой и пястной костью, там, где хрящ тоньше всего и лезвие проходит с минимальным сопротивлением. Идеальный срез. Целитель и хороший мясник оба умеют резать так, чтобы ткань не повреждалась зазря. Палец упал на одеяло беззвучно.

Тут же – некроэнергия на рану. Мгновенно, пока не хлынула кровь. Сосуды прижгло, и ткани получили некрозаплатку, закупорившую всё. Ни капли лишней крови, я не забыл, как правильно резать. Чистая работа. Сука не истечёт кровью и не умрёт от шока. Будет жить. О, как она будет жить.

Второй палец. Третий. Четвёртый. Мизинец. Тот же сустав, тот же срез, та же прижигающая некроэнергия. Пять пальцев левой руки лежали на одеяле как опавшие лепестки.

Она даже не кричала. Попросту не могла, но понимала, что с ней делают. Её жестокость была грубой и страстной; то, что делал я, – куда хуже. Сегодня я – палач, приводящий приговор в исполнение. Только крупные слёзы текли по её щекам, и глаза кричали за неё. Кричали так, что чёрное солнце урчало от удовольствия.

Правая рука. Те же пять суставов. Тот же нож. Тот же срез. И не забыть залить некроэнергетикой каждую рану. Десять пальцев на одеяле. Больше не будет набирать код на телефоне, не будет держать чашку кофе, не будет гладить чужие волосы. Не будет ломать чужие ядра. Когда-то меня пытались учить всепрощению и любви к каждому. Я хорошо усвоил уроки и действительно готов простить многое, но я слишком хорошо помню непогребённые тела моих соплеменников, которые я хоронил спустя пятьдесят лет. Не всё можно простить.

– Знаешь, Ингрид, вам надо было убить Алекса Доу. Сейчас бы и ты, и Давид были живы. Сейчас ты веришь, что расскажешь о том, кто это сделал с тобой, но печаль-беда: никто не услышит и никто не придёт тебя спасать. Как когда-то никто не пришёл спасать Алекса Доу. И за это надо заплатить.

Я взял её за подбородок и начал разжимать челюсти. Она ещё пыталась сопротивляться и попыталась укусить. Рефлексы сильнее наших желаний, и она попыталась пустить в ход последнее оружие загнанного зверя. Зубы клацнули в сантиметре от моих пальцев. Упрямая и сильная. Это хорошо. Это даст ей больше времени пожить, прежде чем она окончательно сойдёт с ума. А я, чтобы не рисковать, вогнал два пальца в правильные точки под челюсть, нажав на нервные узлы, и рот открылся сам, против её воли. И всё повторилось, только теперь моей добычей стал её язык, основание которого было залито некроэнергетикой. Живи, сука, живи.

Теперь ты никогда не сможешь говорить. Не расскажешь, кто это сделал, не опишешь моё лицо и не назовёшь имя. Будешь молчать, потому что отныне молчание – единственное, что у тебя осталось.

Я вытер нож о простыню и спрятал в ножны. Посмотрел на неё сверху вниз и увидел её взгляд, полный ненависти. Ты думала, что можешь делать всё что угодно: избивать людей, запугивать их, ломать. Но рано или поздно карма настигнет каждого из нас. Сегодня я всего лишь её орудие, которое воздаёт тебе по заслугам. Теперь ты – жалкий обломок хищника, из которого вырезали всё, что делало тебя опасной. Я разрушил твоё ядро, забрал твои пальцы и язык.

– Ингрид, если ты думаешь, что это всё, то очень ошибаешься. Я должен нанести финальный штрих. Ты несла людям тьму, теперь эта тьма будет с тобой навсегда.

Я снова присел перед ней. Заглянул в эти глаза, полные слёз, боли и ужаса. Красивые глаза, карие, с длинными ресницами. Глаза, которые восторженно смотрели на то, как у мальчишки в переулке ломалось ядро и его судьба.

– Сломав мальчишку, ты призвала того, кто должен за него отомстить, – сказал я тихо. – Мне не нужна твоя смерть, Ингрид. Но отныне последнее, что ты увидишь, будет моё лицо.

– Живи, Ингрид Вольф. Живи как можно дольше. Но твоя жизнь будет в вечной тьме.

Два движения пальцами, собранными в птичьи когти и покрытыми некроэнергетикой, – и её глаза оказались у меня в руке. Последнее, что увидела Ингрид Вольф, – улыбающееся лицо мальчишки из приюта.

Я встал и натянул на лицо снуд. Собрал все иглы и ушёл, оставив скорчившуюся на полу Ингрид, плачущую кровавыми слезами.

Чёрное солнце в груди мурлыкало от удовольствия, а я чувствовал, как осколок Алистера Пен-Искара наливается новой силой.

Перед уходом я повернулся к волку, которому выдрал клыки, и ещё раз на неё посмотрел. Она была жива, слепа, нема, без пальцев и без ядра. Она отняла будущее у Алекса Доу – и я вернул ей долг.

– Передавай привет Давиду. Уверен, вы скоро встретитесь. А я обеспечу вам уже знакомую компанию. Пока-пока…