Текст книги "Нантская история (СИ)"

Автор книги: Константин Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Между прочим, госпожа Альберка, вы забыли сообщить, что выяснили сами.

– Ах да. Не расстраивайтесь, господа, потому как и я ничего путного не узнала. В церковном информатории есть следы отца Гидеона, и я смогла их распутать, но эти следы, опять же, никуда нас не вывели. Вполне обыденная биография для не очень амбициозного городского священника. Родился в таком-то году… ага… Уроженец графства Арагон. Записался наемником во Вторую Конфланскую Сотню, что нам и без того известно. Воевал двенадцать лет и побывать успел во многих уголках Империи. Войны, мятежи, гражданские склоки… Информации об этих годах его жизни почти нет, и неудивительно, судьба простого солдата не слишком интересна для церковного информатория. Когда он покинул армию и поступил в семинарию Льежа, его следы начинают обретать какую-то видимость. Проходил курс богословия… Держал экзамен под руководством… В период обучения написал теологические работы под названиями «Духовное окормление паствы на территории апостольского викариата в течении ратных действий» и «Чаша жизни, чаша искушений». Я бегло просмотрела оба трактата и не нашла в них ничего примечательного. Довольно скучное чтиво, если по правде. Так… Был рукоположен в сан отцом Павлом в Льеже. После этого три года служил в храме Святого Иосифа в Ванне, а потом был переведен по той же части в Нант, где поступил в услужение при известном нам Соборе Святого Дометиана.

– Значит, никаких ужасных секретов? – осведомился Ламберт, ловко укрывая сарказм за внешней невозмутимостью.

– Святые отцы умеют хранить свои секреты, и делают это лучше всех прочих, но факты, не представляющие для них особой ценности, они редко скрывают. Например, многие подробности карьерных перипетий из жизни священников можно обнаружить в открытом церковном информатории. Опять же – если знать, где его можно читать между строк и по пустотами, уклончивым записям и ремаркам восстанавливать истинную картину. Уверяю вас, многие биографии святых отцов грешат весьма… интересными вещами. Но отец Гидеон чист и здесь. Увы. Насколько я вижу его след, протянувшийся в информационном лоне Церкви, ровным счетом ничего предосудительного за ним не замечено. Учился достойно, правил и предписаний не нарушал. Впрочем, оно и понятно – там, где молодые семинаристы порой не против тайком гульнуть, поддавшись сладостному пороку, отец Гидеон, тогда еще Сигивальд-Утопленник, отведал хмельного веселья на поле боя. Хорошее подспорье для душевной стойкости. Так что, думаю, соответствующих обетов он не нарушал. Никаких следов грызни с другими священниками, какая скука… Ни тайных завистников, ни злопыхателей, ни высокопоставленных покровителей. Подумать только – ни одной интрижки, ни слухов, ни подмоченной репутации. Подумать только, это же какую скучную жизнь надо вести… Даже место в Соборе Святого Дометиана он, судя по всему, получил совершенно честно. Этот собор при всей своей значимости для Нанта, не представляет собой теплого местечка, в которое рвутся свежеиспеченные священники. Работа здесь хлопотная, но не очень хлебная. Район довольно бедный, и паства соответствующая. Пожалуй, если бы не граф с его особым отношением к нему, собор давно бы превратился в руины. Должность настоятеля собора отец Гидеон получил совершенно легально, после смерти предыдущего настоятеля, отца Иеремии, который скончался вследствие долгой продолжительной болезни. Как хотите, господа, а я не очень верю в то, что отец Гидеон душил умирающего подушкой. Значит, и тут все чисто и законопослушно до такой степени, что аж зубы сводит. Когда отец Гидеон закончит свое земное существование и вознесется в райские кущи, в следующий же месяц оттуда, теряя по пути перья, сбегут все ангелы – в настолько добродетельном обществе положительно невозможно существовать. И все это значит, что…

– Что мы совершенно напрасно потеряли день в поисках, – подсказал Ламберт.

– Почти. Клаудо, подать вина! У нас торжественный повод, и ему надо соответствовать – Клаудо поспешно протянул мне наполненный стакан, – Господа! Нас действительно ждет противостояние с Темным культом! Вполне может быть, что для некоторых из нас оно станет завершающим деянием на пути земных свершений. Черт возьми, может и для всех нас! Но зато нам будет чертовски весело вплоть до того момента, это я могу вам пообещать со всей уверенностью. Если раньше у меня еще были сомнения относительно того, с каким врагом нам предстоит схлестнуться, то теперь они отброшены. Нас ждет Темный культ, и это наполняет меня верой в то, что скука вернется ко мне не скоро.

Я опустошила стакан под хмурыми взглядами Бальдульфа и Ламберта. Кажется, торжественность минуты наполнила их отнюдь не энтузиазмом.

– Ну же, веселее! Терпеть не могу смотреть на кислые лица.

– Что дальше? – просто спросил Ламберт. Как префектус, он интересовался в первую очередь тактикой, и я не могла его в этом винить.

– Сперва наше тайное общество несколько расширится, до четырех человек. Да, мы включим в наши ряды отца Гидеона, с которого сняты все подозрения, теперь уже как полноправного участника заговора сумасшедших. С этого момента будем считать его нашим товарищем, без подвоха и потайного дна. Возможно даже, стоит уведомить его о всех наших изысканиях в области его биографии…

– Вряд ли в этом есть нужда, – сказал неожиданно чей-то звучный и вместе с тем мягкий голос.

– Семь оргазмов Святой Тамары! – рявкнул Бальдульф, подскакивая на месте.

Ламберт отреагировал сдержаннее, и хорошо, иначе в придачу к нашим неприятностям с Темным культов добавилась бы солидная прореха в потолке. Но по тому, как легко и быстро его рука легла на кобуру, я убедилась в том, что врасплох его застать довольно трудно.

– Эй, святой отец, – сказала я недовольно, – Это, конечно, был эффектный выход, но, черт побери, это же совершенно избитый и попахивающий беллетристикой прием. Я имею в виду это ваше появление с репликой «Вряд ли в этом есть нужда». Откуда вы его почерпнули? Из дешевых пьес?

Отец Гидеон пожал плечами. Он стоял на пороге своей комнаты, и очки его загадочно блестели.

– Не хотел вам мешать. Но я рад, что теперь мое общество не покажется вам обременительным.

– Так вы… – Ламберт не договорил.

– С самого начала, – лаконично ответил священник, – Вот это кольцо на моем пальце – направленный лучевой приемник акустической волны. Модель не самая совершенная, но рабочая.

– Темная технология? – спросила я жадно.

– Отнюдь. Одобрена Церковью. Только для служебного использования, – поспешно добавил он, – Я приношу свои извинения за этот невольный шпионаж. У меня не было права вторгаться в вашу беседу, тем более на правах тайного слушателя.

– А вы не нарушили этим каких-нибудь церковных запретов?

– Я вынужден был действовать соответственно обстоятельствам, а обстоятельства немного пугающие, согласитесь. Ведь я вполне мог допустить, что кто-нибудь из вас состоит в Темном культе, и моя изоляция здесь – лишь повод для завершительного этапа устранения…

Прозвучало это так зловеще, что даже я прикусила обычно безотказный язык. Молодец, святой отец! Хороша хватка! Давно было пора показать, что такое – священник с хорошим боевым опытом!

– Отец Гидеон!..

– Ничего, – он махнул рукой, – Теперь, полагаю, подозрения оставлены в прошлом. И ваши недомолвки ничуть меня не обидели. Так же, как и я, вы вынуждены были предусмотреть все варианты и, признаться, мне лестно работать вместе с людьми, которые справились с этим так легко и просто. Я думаю, Темный культ обломает о нас пару зубов!..

– Садитесь, отче, – сказал Бальдульф растроганно, отодвигая для священника стул, – Покорнейше просим присоединиться. Что до меня, я лично положу свою седую голову заради вашей безопасности!

– Спасибо, Бальдульф, я верю в вашу преданность. Но надеюсь, что мы обойдемся меньшей ценой. Итак, раз все предварительные стадии мы уже миновали и наш враг, хоть и смутно, но очерчен, давайте приступать к основному.

– Верно, – сказал Ламберт, – Мы провели рекогносцировку и выяснили, кто где. Теперь впору приступать к активным действиям. Что скажет на это наш штаб?

Они все сейчас смотрели на меня – сдержанный Ламберт, грозный Бальдульф, внимательный отец Гидеон, и даже безучастный Клаудо. Они были моей маленькой армией, и они ждали моего слова. Почему-то у меня самым пакостным образом защипало в горле. Должно быть, театральная драматичность минуты, подхваченная всеми присутствующими, задела даже мое черствое каменное сердце.

Я вздохнула. Сейчас я была их штабом и, кто знает, может именно от меня сейчас зависели их жизни. И жизни еще многих людей в этом проклятом отвратительном гнилом городишке, который когда-нибудь наконец провалится прямиком в геенну огненную, но пока вынужден рассчитывать на меня. На беспомощную, наглую, невоспитанную и не в меру отважную парализованную девчонку.

Я была готова.

– Вы правы, – сказала я, стараясь чтобы голос звучал в меру торжественно, – Нам нужно действовать. Нам нужно действовать решительно, быстро, сосредоточенно и неожиданно. Нам нужно быть незаметными, но в то же время все замечать. Нам нужно вскрыть логово скверны и выжечь ее одним стремительным всесокрушающим ударом. Короче, – я перевела дыхание и обвела всех присутствующих взглядом, – Нам нужен мертвец.

SEXTUS

«Пробуждаясь от сна, будем думать, что не доживем до вечера, и, опять ложась спать, будем помышлять, что не доживем до утра, всегда помня о безвестном пределе жизни нашей. Живя так, мы не будем ни грешить, ни иметь похотения к чему-нибудь, ни воспламеняться гневом на кого-либо, ни собирать себе сокровищ на земле, но, каждый день ожидая смерти, будем презирать все тленное».

Преподобный Антоний Великий

Ребята Ламберта оказались пунктуальны под стать своему патрону – в дверь постучали когда большая стрелка на хронометре почти уперлась в десятку. От этого стука Бальдульф не напрягся, как обычно, а напротив, немного сдулся в объеме и погрустнел.

– Дурное дело ты затеяла, Альби, – сказал он, со вздохом отпирая засов, – Ох и дурное…

– Относись к этому философски, – посоветовала я, – Ведь это не первое мое дурное дело из всех. И, если повезет, не последнее.

– Не первое… Да только именно в этот раз у меня плохое предчувствие.

– Это не предчувствие, это совесть давит на твое брюхо изнутри, старый хитрец. Нечего было столько есть за завтраком! Ну давай же, отпирай живее!

В комнату зашли четверо стражников в сопровождении самого Ламберта. При виде нас с Бальдульфом они не выказали ровно никакого удивления, должно быть, на своем веку в Нанте повидали и не таких рож. Добро еще, они не знали, что за груз содержится в массивном пластиковом контейнере с поперечными ручками, который они пыхтя затащили в прихожую и разместили около стены. Контейнер был самым непримечательным – простой герметический ящик вроде тех, в которых хранят цинки с патронами или пищевые концентраты. И только непривычное обилие кнопок и индикаторов на его верхней панели могло свидетельствовать о том, что его внутренности созданы для более капризного и необычного груза. Что же до стражников, вряд ли те задавались этим вопросом – с облегчением сгрузив контейнер, они, повинуясь кивку Ламберта, убрались за дверь.

Ламберт легко приподнял странный груз одной рукой, только скрипнул пластик креплений, и перенес его в центр комнаты. В руках префектуса он казался не тяжелее чертежного тубуса. Бальдульф лишь уважительно крякнул.

– Вы вовремя, – сказала я удовлетворенно.

Но Ламберт не спешил радоваться похвале.

– До сих пор не верю, что пошел на это. Одно дело – выслушивать странные разговоры и смешные предположения девчонки, обладающей не в меру бурной фантазией, другое – похищать вещественные доказательства.

– Будет вам… И не стройте такую кислую рожу, а то у меня, того и гляди, все вино в доме скиснет. Не говоря уже про бутылочку «Бароло», которую я все еще надеюсь заполучить. Это вполне невинная шутка.

– За подобную невинную шутку человек вроде меня может лишиться чина за одну минуту. А еще через десять обнаружить себя в арестантском вагоне, движущемся к южной границе.

– Разве ваше баронское звание не предоставляет соответствующей защиты?

У Ламберта скривились губы.

– Шутите? Его Сиятельство и не за такие фокусы может снять голову. А я всего лишь баронский сын, а не какой-нибудь герцог. Если станет известно, что я нарушил свои полномочия, да еще и таким образом… Пожалуй, я бы предпочел выйти на бой против всех Темных культов империи, сколько бы их ни было, имея из оружия одну лишь столовую ложку.

– И именно то, что я собираюсь предпринять, может приблизить осуществление вашей мечты, капитан.

– Ладно еще мое ведомство… – Ламберт не выглядел утешенным этой новостью, – Но вот если весть о вашей задумке коснется кого-то из церковников… Извините, отец Гидеон.

– Ничего, – священник махнул рукой, – Понимаю вашу обеспокоенность, и разделяю ее. Церковь достаточно жестко относится к надругательству над прахом умерших. И, пожалуй, застукай нас кто за таким занятием, под епископский суд может угодить не только капитан Ламберт, но и мы все.

– Можно подумать, в церковных лазаретах не препарируют мертвецов, точно крыс! – огрызнулся Ламберт. Слова отца Гидеона были еще одной порцией раскаленного дегтя на его раны.

– Препарируют, – сдержанно кивнул отец Гидеон, блеснув линзами очков, – Но Церковь практикует научный подход даже в таком деле, и действует соответственно накопленной веками теории. Уверяю вас, лучшие лекари и костоправы Империи никогда не достигнут того уровня, на котором, как вы выразились, препарируют мертвецов точно крыс в монашеских обителях.

– Я слышал об одном парне, – вставил Бальдульф, взволнованный не меньше прочих, – из Восьмой Пехотной Сорбонской. Ему в наступленьи в брюхо осколочный снаряд угодил, да так, что всю внутренность по ближайшим соснам развесило, ну чисто как прачка белье при стирке. Да только у него тестем церковник был, и вроде не последний. Этого парня едва ль не в корзинках в лазарет унесли, и там над ним три дня и четыре ночи ваш брат, клирик, колдовал. И вышел он как новенький, служил еще лет десять. Только заметили за ним, что пьет он, как все добрые люди, вино и воду, а выходит из него, извиняюсь, чистая сливовка, да такая ароматная и крепкая, что сам господин префектус изволил отведать и оценить. Такая-то у них сила, у монахов…

Спорить с ним никто не стал – не до того было.

– Возможно, и у нас в городе были бы толковые специалисты, – сказал Ламберт, упрямо мотнув головой, – Если бы Церковь расщедрилась хотя бы на треть тех технологий, которые она благоразумно придерживает в рукаве сутаны…

– Церковь защищает Империю от темных технологий, – ответил ему отец Гидеон, – А вам, мальчишкам, все бы вывалить все игрушки из сундука…

– Хоть бы и так. Половина лекарей графства не имеет представления не то что о своем деле, а даже об элементарной гигиене или профилактике. В то время, как в лазаретах монашеских орденов проводят операции по пересадке печени, наращивают сетчатку и упражняются в нейро-хирургии.

– Вот уж вздор! – дернулся и отец Гидеон, – Церковь милостью Божьей применяет накопленные ей за долгие века знания, и делает это осторожно и осмотрительно. И если хотите пенять ей и за это, не забудьте прежде всего своего графа и его высокородных предков, которые на протяжении проклятых чумных веков интересовались только своими игрушечными армиями. В то время, как они воевали, Церковь накапливала крохи знаний, служащих для спасения человеческих жизней. Теперь вы ставите ей это в вину, хорошо же!..

– Для спасении жизней? Охотно верю. Только стоит при этом и уточнять, чьих именно. Например, архиепископ милостью, так сказать, Божьей, сидит на своем стуле уже без малого триста лет, все благодаря вашей братии, отец Гидеон, которая переливает ему кровь, чистит костный мозг и обновляет нервную систему. В то время, как последняя эпидемия серой чумы только в графстве унесла под двести тысяч жизней!

– Вы судите о технологиях, как солдафон о каше! – резко парировал священник, – И это возмутительно. Технологии – это не кнопка, которую вы вольны нажать чтоб принести всем окружающим благо и процветание, они скорее сродни змеиному яду, который ядовит и смертелен, стоит ошибиться хоть самую малость… Именно поэтому Церковь много лет назад взяла на себя попечение человечества и защиту его от темных технологий, непригодных для мирной жизни. Хотите знать, отчего так велика смертность от эпидемий, а лекари лечат толченой сажей и пиявками? Спросите прежде всего своего хозяина, графа. Это ему выгодно чтоб его подданные плодились как кролики, проживали короткую жизнь в непосильном труде и мерли, как мухи осенью, обеспечивая места для новых душ и корм для его армейской машины!

– Ваш страх перед армией служит достаточным объяснением для того, чтобы понять, отчего вы оттуда так быстро дернули, святой отец!

– Настоящий страх у меня вызывает не армия, а дубоголовые солдафоны, не способные разбираться в предмете сложнее своей кокарды!..

Отец Гидеон и Ламберт смотрели друг на друга исподлобья, и воздух между ними, казалось, трещал от злых электрических разрядов. Ну и ну. Картина эта была столь грозной, что даже неустрашимый обычно Бальдульф с испугом глядел то на одного, то на другого, вероятно прикидывая, что делать, если обе дискутирующие стороны повысят накал беседы до того уровня, когда основными доводами выступают кастеты, ножи и булыжники. Меня эта ситуация откровенно забавляла – и мечущий громы Ламберт, замерший, как перед решительной атакой на ощетинившийся стволами бретонский редут, и отец Гидеон, расправивший плечи и ставший похожим не на добродушного священника, а на свирепого кряжистого гладиатора. Я бы с удовольствием любовалась этим и дальше, но с сожалением признала, что подобного рода развлечения тратят драгоценные крохи времени, которых в наших песчаных часах оставалось все меньше и меньше. Что ж, даже праздникам свойственно заканчиваться.

– Эй, вы! – гаркнула я, и оба спорщика от неожиданности едва ли не подскочили на месте, – Если многоуважаемые господа изволят наконец заткнуться, я смогу начать то, ради чего все мы сегодня собрались тут. Если же нет – продолжите полемику на улице. Этот дом выдержал два налета и одну атомную бомбардировку, но для ваших споров он определенно хлипковат.

Они смутились. Может, им показалось стыдным, что лежащая девушка вынуждена напоминать им, взрослым мужчинами, о рассудительности. Оба выглядели как увлекшиеся лаем молодые уличные псы, на чьих загривках уже встала дыбом шерсть в предвкушении славной драки.

Мальчишки. Я презрительно фыркнула. Надень на них хоть механизированный неподъемный доспех, хоть монашескую сутану, они всегда останутся прежними. Это в их природе. А в природе женщины – время от времени шлепать их по носу, чтоб не слишком забывались в своих играх. Этих глупых, опасных, безрассудных, бессмысленных, жестоких, извечных играх.

– Простите, госпожа Альберка, – Ламберт склонил голову, – Это моя вина. Приношу извинения отцу Гидеону.

– Я… кхм… тоже… погорячился, – пробормотал, покряхтывая, святой отец, – Простите меня. Это было недостойно священника.

– Закончили? Замечательно. Тогда избавим темных адептов от неприятной судьбы умереть от старости в своих постелях и перейдем к делу. Мне понадобится ваша помощь. Ламберт, поставьте эту штуку, которую вы приволокли, на стол. Надеюсь, он выдержит. Отец Гидеон, сможете заняться разморозкой? Вы не знахарь, но должны что-то в этом понимать… Просто приведите мне его к комнатной температуре. Бальдульф? Подавай мне Стальной Венец.

– Не стоило бы тебе его надевать, – неодобрительно прогудел Бальдульф, – Ты же сама знаешь, что после каждого сеанса у тебя голова раскалывается.

– Знаю. Да что толку? Кто из здесь присутствующих сможет меня заменить?

– Может, святой отец?..

– Он клирик, но не костоправ, и ланцета сроду в руках не держал.

– Ты тоже.

– Я проштудировала столько медицинских атласов, сохранившихся с древнейших времен, что легко получила бы патент лекаря хоть в самом Аахене. Кроме того, я читала периодические выпуски «Жизни и чуда», выпускаемые францисканцами. Так что во внутренностях человека я разбираюсь не хуже, чем во внутренностях фаршированной рыбы. Правда, мои пациенты должны быть неподвижны и холодны. Живые меня пугали бы.

Отец Гидеон, колдующий над тихо трещащими регуляторами и шкалами, оторвавшись от своей работы, с любопытством следил за тем, как Бальдульф вытаскивает из потайного места Стальной Венец.

– Это то, что я думаю? – осведомился он с интересом.

– Наверно. В зависимости от того, что вы думаете.

Стальной Венец выглядел неказисто – простой металлический обруч, похожий на какую-то причудливую, ощерившуюся электродами и проводами, корону. В руках Бальдульфа она выглядела не более, чем забавной игрушкой, но эта игрушка стоила, пожалуй, дороже всего прочего имущества в нашем доме.

– Я думаю, что это полевой нейро-трансмиттер, – сказал отец Гидеон, помедлив.

– Тогда вы угадали, отче. Не беспокойтесь, это не темная технология, вот клеймо Церкви.

– Одобрен для служебного пользования, – пробормотал он, не очень, впрочем, уверенно.

– А я и пользуюсь им сейчас именно по долгу службы. Разделка мертвечины не относится к сфере моего досуга, знаете ли. Это развлечение для детей…

– Если об этом узнают, у вас могут быть неприятности, – неуверенно сказал священник.

– Взгляните правде в глаза, – отозвалась я беззаботно, – Если о наших изысканиях станет кому-то известно, всем нам не поздоровиться. Ламберту крупно влетит от графа, вам от Церкви, а мы с Бальдульфом и подавно такие мелкие сошки, что нас сдует первым же порывом. Так что не время переживать из-за подобных мелочей, отче. Мы идем по следу.

– Если этот след приведет нас к Темному культу… То есть, если он действительно приведет…

– Обещаю вам, если присутствие культа станет зримым и несомненным, мы поставим в известность Церковь.

– И графа, – многозначительно сказал Ламберт.

– Черт с вами, и графа… А теперь открывайте!

Ламберта не пришлось просить дважды. Взявшись за рукоять, он легко распахнул контейнер, точно створки легкого трюмо. Изнутри, из его стылых, распространяющих тяжелый химический запах, недр, поплыли невесомые клубы липкого пара. То ли отец Гидеон не совсем верно провел разморозку, то ли это было в порядке вещей. Прежде мне не приходилось размораживать мертвецов.

– Это и есть он? – с сомнением спросила я, – Какой-то он тощий.

– Бескормица, – Ламберт пожал плечами, – Живым он не очень отличался.

– Господи, вы же разорвали его пополам!..

– Гидравлическая дыба, госпожа Альберка, инструмент грубый. Может, в ведомстве отца Гидеона его допрашивали бы, щекоча павлиньими перьями…

Я бросила быстрый взгляд на отца Гидеона, но опасения были напрасны – священник с такой внимательностью изучал лежащее в контейнере тело, что пропустил эту реплику мимо ушей.

– Значит, это и есть тот бедолага, что стащил у меня манипул? – наконец спросил он.

– То, что от него осталось.

– Несчастный… – отец Гидеон осенил мертвеца крестным знамением. Я хотела сказать на этот счет что-то язвительное, но священник был при этом столь серьезен, что я на всякий случай промолчала.

– Этот несчастный может быть исполнителем Темного культа, – сказал Ламберт, не без злорадства, – И как вы можете видеть, у него удалена метка, наложенная при крещении.

– Очень жаль.

– Насколько я знаю, метка содержит всю информацию о подданном Империи, от его группы крови до краткой биографии. Не удали он ее, ваши братья, думаю, живописали бы нам его жизнь за несколько секунд.

– Мне жаль не этого. Он обрек свою душу на вечные муки ада.

Это прозвучало достаточно сухо чтобы Ламберт не делал попыток устремиться в новую словесную атаку, и я мысленно поблагодарила его за это – когда тебе на голову водружают Стальной Венец, мозг и так грозит расплавиться.

Бальдульф делал это медленно и аккуратно. Я почувствовала, как прохладная сталь коснулась моих висков. Несмотря на клеймо Церкви этот головной убор явно был произведен не без дьявольского участия, и всякий раз, когда предстояло им пользоваться, меня била легкая дрожь.

– Приготовь Клаудо, – приказала я резко чтобы собственная нерешительность не бросилась им в глаза, – Дай ему ланцет и смотри чтоб не выронил. Мне понадобится секунд сорок на нейро-контакт.

На темени Клаудо Бальдульф укрепил небольшой датчик размером не больше ореха. Сервус смотрел в стену мертвым рыбьим взглядом и все происходящее его совершенно не интересовало.

– Начали! – приказала я.

Темнота упала на меня так быстро, что я чудом подавила испуганный вскрик. Это было точно падающий сверху потолок, только никакое перекрытие, пусть даже каменное, не может быть настолько плотным и неподатливым. Это была темнота другого, не нашего, мира, и, чувствуя как мое сознание тонет в ней без остатка, я успела подумать только о том, что, наверно, сейчас глупо смотрюсь со стороны…

Щелчок. Он был оглушающий, но с ним в этот изолированный мир, состоящий из сплошной бездонной темноты, вторгся звук. Я услышала чье-то громкое хриплое дыхание – так отчетливо и ясно, точно сидела на огромной чугунной трубе гигантского подземного трубопровода.

Только это дыхание уже не было моим.

Мутной невыносимой волной нахлынула тошнота, и какое-то время я задыхалась, пытаясь сопротивляться ее неумолимому давлению, выжимающему желудок и внутренности, точно грязную тряпку. Я знала, что это надо перетерпеть, и была готова к этому. В какой-то момент эта самовольная пытка стала казаться невыносимой – меня точно прокручивали во внутренностях огромной мясорубки, и органы чувств, смятенные, перепутанные и беспомощные, как слепые котята, выли от напряжения.

Это можно было легко прекратить. Один мысленный крик – на Стальном Венце загорится тревожный красный огонек, и Бальдульф с готовностью снимет его с моей головы, вернув в привычный мир, знакомый и понятный. Но я вспомнила капитана Ламберта и отца Гидеона, которые сейчас стояли где-то рядом со мной. Каждый из них уже рискнул больше, чем собиралась я, и не оправдать их надежд было бы стократ отвратительнее, чем сплющится в желеобразную медузу в недрах этого непроглядного черного мира, чьим ветром было чужое мерное дыхание.

– … за дьявольщина эта штука?

Кажется, это был Ламберт. Наверняка сказать я не могла – слух восстановился едва-едва, и чужие голоса звучали хриплым вороньим карканьем с рваным тембром.

– Полевой нейро-трансмиттер, – теперь я уже различала интонации отца Гидеона, – Неприятная штука, насколько я слышал.

– Судя по ее лицу, она сейчас переживает все муки ада.

– Не стану опровергать это предположение.

– И она…

– Собирается управлять сервусом. Точнее, управлять – не совсем то слово. Она подключилась к его нервной системе и фактически на время стала ее симбионтом.

– Она будет внутри его тела?

– И да и нет. Она будет воспринимать мир его органами чувств, но это не полное слияние, если вы это имеете в виду… Просто способ установить связь оператора с подопечным. Увеличивает координацию и слаженность действий. Это как радио-связь напрямую, тактильно, для которой не нужны слова. Оператор думает – и подопечный безошибочно понимает его мысль мгновенным импульсом.

– Уже жалею, что спросил… Конечно, из ваших закромов штучка?

– Старая довоенная разработка, – сказал отец Гидеон неохотно, – Изначально предполагалась для полевых лазаретов монашеских орденов. Как раз для тех случаев, когда опытный лекарь вынужден направлять на расстоянии действия обслуживающего персонала…

– Судя по тому, что прежде я таких аппаратов не замечал, идея оказалась не очень удачна?

– Как сказать, – сказала я, – Если считать, что в двадцати процентах случаев этот трансмиттер выжигал часть мозга подопечному, можно сказать, что не очень удачна.

Собственный голос звучал неестественно, глухо и в высшей степени омерзительно. Точно рождался не в человеческом рту, а в сырой каменной пещере. Но я могла управлять им, а это значило, что попытка была успешна.

Теперь я снова могла видеть. Но мир, который я теперь видела, хоть и не был миром сплошной тьмы, через который я прошла, не походил и на тот, что я оставила. Он был… Больше. И у него были настолько иные пропорции, что мне стоило огромного труда унять накатившее головокружение. Это было нормально. Разум просто пытался освоиться в своей новой скорлупе, и беспокойно ворочался. Теперь я взирала на мир с высоты роста Клаудо.

– Святая Матерь! – воскликнул обычно невозмутимый Ламберт, отшатываясь. Даже сейчас он казался высоченным, как колокольня собора. Но из этого ракурса худо-бедно походил на человека, а не на нависшую крепостную стену.

– Где ваше хладнокровие, барон? – губы Клаудо двигались с отвратительным негромким скрипом. И понятно – его ротовая полость много лет назад перестала выделять слюну. Поэтому слова, рожденные в его глотке, казались высеченными рашпилем на нёбе.

– Вы… Вы уже там?

– Тут. Теперь я вижу то, что видит Клаудо, и чувствую то, что чувствует он сам. Я не могу управлять напрямую его действиями, но могу… скажем так, нашептывать ему необходимое. Это хлопотнее, чем обычные приказы, но на порядок эффективнее. Как вы заметили, Клаудо не очень сообразителен. Даже вымести пыль для него непосильная задача. Поручить ему важную операцию невозможно. Зато о сохранности его мозга можно не переживать. Так что сегодня мы будем работать вместе.

Зрение Клаудо функционировало нормально, как для старого сервуса. Он видел мир в немного иных цветах, но к этому можно было быстро привыкнуть. Я приказала ему выпрямить руку с ланцетом, и тело с небольшой задержкой отреагировало. Это было похоже на управление башенным краном, только потрепанным и медлительным. Но я знала, что уже через несколько минут полностью освоюсь в этом теле.

А еще я видела себя со стороны, и эта картина не выглядела очень привлекательно. Сухая восковая статуя с полупрозрачной кожей, возлежащая на простынях. Она выглядела жалкой, какой-то брошенной и бесполезной, как скинутая змеей кожа. Истончившиеся пальцы, заострившийся нос и тонкие губы выдавали крайнюю степень истощения, а волосы цвета меди, рассыпавшиеся вокруг ее беспомощно задранной головы, выглядели неестественно живыми. Я всмотрелась в это лицо, знакомое и в то же время пугающе новое. Глаза закатились и веки быстро подрагивали, из уголка рта протянулась ниточка слюны, которую Бальдульф заботливо стер платком.

Это не было похоже на живого человека. Скорее – на какое-то загадочное человекоподобное лабораторное устройство. Живой сосуд, созданный старанием неизвестного вивисектора. И этот сосуд жил и дышал – я видела, как поднимается и опадает грудь, как по побелевшему от напряжения лицу пробегает судорога, как подрагивают веки. В этом зрелище было что-то отвратительное, но вместе с тем и завораживающее. Точно я наблюдала за тем, как шевелится жизнь в чем-то, для этого вовсе не предназначенном. За человекоподобной куклой, в которую какой-то проходящий волшебник скуки ради вложил искру жизни. И тотчас ушел, позабыв про свое неудачное творение.