Текст книги ""Святые" 90-е Пионер. Том III (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Чтоб хоть как-то отвлечься, поехал к отцу в мастерскую. И не потому что переживал, нет. После того случая с погромом, когда Абхаз мне послание таким образом передавал, меры были приняты самые основательные. И не без помощи Лосева. Не знаю уж каким образом, но он умудрился выделить отцу несколько «Макаровых». Буквально всучил в руки. И даже сопроводил их какой-то хитрой бумажкой от своего ведомства – мол, «в целях охраны объекта стратегического значения» – чтобы исключить проблемы с законом. Я тоже не бездействовал. Подогнал мужикам пару «Ксюх». Правда, без бумажек. Кому их показывать? Бандитам?

И теперь, чтобы взять приступом столярку, надо будет очень постараться. Ну а что? Стены толстые, кирпичные, основательной, советской кладки. Ворота железные, металл десятка – автогеном резать полдня. Окна узкие, высоко от земли, как амбразуры – пролезть нереально. Да еще и с решетками из арматурины. Крепость. В общем, поехал я не от того что переживал, а так… поговорить хоть. Отвлечься. Хотя бы на час.

Доехал, глушитель рявкнул на выбоине у ворот. Заглушил движок. Тишина снаружи – обманчивая. Прислушался. Где-то далеко закричали, послышалась ругань, потом тишина. Стандартно. Закрыл машину на все замки, постучал в железную дверь – не в ворота, в калитку. Жду. Слышу щелчок тяжелого засова изнутри. Дверь открылась на несколько сантиметров, цепь натянута. Пара глаз – настороженных, усталых – мелькнула в щели. Узнали. Цепь сбросили.

В нос ударило деревом. Свежей стружкой, смолой, ёлками. Приятно. Я этот запах с детства люблю.

У входа – двое из последнего «набора». Не просто мужики, а столбы, отец специально таких искал, чтоб внушительные. Один Данила – бородач, лицо в шрамах и веснушках, ручищи – молотом махать. Стоит чуть вполоборота, правая рука свободна, но ясно – лежит на рукояти Макарова под курткой. Взгляд сканирует двор за моей спиной, потом меня – быстро, оценивающе. Не помню, вроде бывший военный? Или мент? Неважно. Свой. Второй Архип – помоложе, но не легче. Коротко стрижен, взгляд холодный, звериный. Стоит чуть сзади, прикрывая фланг и проход вглубь. Оружия не видно, но по тому, как куртка натянута на правом боку, ясно – не пустой. Оба – на низком старте. Хорошо.

Кивнул им коротко. «Свои». Они едва заметно расслабились, но бдительность не ослабили. Молча посторонились.

Здороваясь, прохожу дальше. Гул. Шум. Здесь, в бывшем заводском складе, с высоченными, закопченными потолками, во всю кипит работа. Не просто кипит – ревет. Циркулярка воет, отрывая куски сосны. Рейсмус грохочет, выравнивая доски. Где-то стучат молотками, скрепляя шипы. И сквозь этот индустриальный гул – запах. Глубже, навязчивее. Смола, лак… и что-то еще. Основная продукция всё так же гробы. Простые, сосновые, без изысков. Спрос на них просто бешеный. И тут даже не потому что народу мрет больше – хотя и поэтому тоже. Просто у отца совсем не осталось конкурентов. Одних сожгли, другие сами сбежали, третьи… легли в свой же товар. Жестокая ирония.

Осматриваюсь. Натыкаюсь глазами на Борисыча. Он стоит у верстака, что-то чертит карандашом. Заметил меня, поднял голову. Глаза усталые, узнал сразу. Махнул рукой, мол, сейчас подойду. Почесал затылок, отложил карандаш, вытер руки о брюки. Подходит. Походка тяжелая, но твердая.

– Какими судьбами? – голос хриплый, от табака и пыли. Протягивает ладонь – мозолистую, как наждак, с врезавшейся в кожу грязью и смолой. Рукопожатие крепкое, деловое.

– Да вот, проведать заехал, новости узнать… – отвечаю, чувствуя шершавость его кожи. Моя рука на его фоне – городская, мягкая.

Борисыч поворачивается, кивает на старую, закопченную плитку в углу на которой «шумит» чайник.

– Чайку не желаешь? С конфетами! – предлагает он. В голосе – тень былого радушия, приглушенная временем. На столе рядом – жестяная коробка. В ней – три карамельки в обертках. Роскошь.

Чай не водка, много не выпьешь – гласит народная мудрость. Но для неспешной беседы – самое то. И для передышки. Наливаю в граненый стакан, обжигаю пальцы. Кладу карамельку. Она шипит, растворяясь в темной жиже.

Мне торопиться некуда. После случившегося настроение у парней не самое хорошее. Пусть «перебулькают» меж собой пока меня нет. И определятся уже чего хотят. Или окончательно принять моё решение, или… Или что? Уйти? А то даже Миха с Гусем – свои, казалось бы, – смотрят косо. Как на чужого. На слабака. На того, кто помешал «справедливости». Отпиваю горячего чаю. Горечь. Сладкое послевкусие. Гул станков заглушает мысли. Ненадолго.

– Ну что, Борисыч, как вы тут? – спросил я, ставя стакан на заляпанный смолой стол. Звук циркулярки на мгновение заглушил голос.

Он не сразу ответил. Взял свою стеклянную кружку, – как из-под пива, посмотрел на просвет и только протерев рукавом, заговорил.

– Ничего. Особенно если точно знаешь, что могло быть хуже…

– Понятно… – протянул я, не удивляясь такому ответу. Отцов напарник в последнее время вообще в философию ударился, то ли возраст, то ли обстановка так повлияла. Книжки стал странные почитывать: про карму, церковное что-то, как бы в секту какую не угодил. – Новостей никаких нет?

Борисыч фыркнул, коротко и беззвучно. Подошел к плитке, налил кипятка в свою «помытую» кружку. Пар заклубился в холодном воздухе цеха.

– Хороших точно не слыхал. А так… шепчутся. Будто в Москве очередных «правителей» разогнали. Якобы выборы хотят устроить, срочно, причем. Слухи, чтоб им пусто было! Радио – только «любители» вещают. Один – хрипит про конец света да псалмы читает. Другой – орёт, что надо всех бандитов на вилы. Третий… третий просто матерится в эфир, часами. Телевизор – все так же молчит. Вот и гадай, где правда.

– А газеты? – спросил я.

Борисыч резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то острое – смесь усталости и презрения.

– Да ну их к лешему! – Он отмахнулся так, словно газета была реальной мухой у лица. – Брешут! Как сивые мерины! Цель одна – чтоб народ последние крохи за них отдавал! Пойми: им лишь бы напечатать что угодно. Соберут сплетни со всех помойных ям города, переврут в десять раз – и на первую полосу! А народ-то… – Он ткнул толстым пальцем куда-то в пространство, за стены мастерской. – Народ-то наш, какой? Всему напечатанному верит, как Евангелию! Вот и дурят, сволочи окаянные! Пока последнее барахло не вытянут! – Он тяжело дышал, гнев накатывал волной, смешиваясь с бессилием.

– Да что я тебе рассказываю… – он вдруг оборвал себя, резко шагнул к верстаку. – Вон, сам посмотри! Глянь, чем мозги пудрят!

Оттуда, из-под банки с гвоздями, он грубо выдернул газету. Она была сложена в грязную, мяклую трубку – явно служила мухобойкой. Бумага шершавая, дешевая, пахла типографской краской и чем-то затхлым. Он сунул её мне в руки, будто передавал оружие.

Первая полоса. Кричащий шрифт заголовка: «ДОКОЛЕ⁈». Под ним – сплошное море текста, разбитое на узкие колонки. Читать не стал – бегло пробежал глазами. Ключевые фразы выпрыгивали сами: «…полный коллапс…», «…власть бездействует…», «…банды хозяйничают…», «…голод на пороге…», «…когда же это кончится⁈». Суть была пронзительно проста: Всё рухнуло. И рушится дальше. Быстрее. Глубже.

Я машинально перевернул газету. И замер.

Вся нижняя половина второй полосы была занята… стодолларовой купюрой. Большая, детализированная, но мутная от плохой печати. Заголовок рядом бил в глаза жирным шрифтом: «РУБЛЬ ВСЁ?». Подзаголовок мельче: «Курс „черного рынка“: 1 доллар = 500 ₽ Будущее – в зеленых?».

– А что, разве киоски работают? – вырвалось у меня с искренним удивлением. – «Союзпечати»? Сколько мимо проезжал – все наглухо заколочено.

Борисыч хрипло рассмеялся, но в смехе не было веселья. Только горечь.

– Нет, конечно! – Он ткнул пальцем в газету. – Этим… пацаны торгуют! Мелкие, шустрые, как тараканы. По дворам шныряют, у магазинов дежурят. «Свежая пресса! Все новости! Только десять рублей!» – Он передразнил тонкий, назойливый голосок. – Вчера купил у таких. – Он снова махнул рукой, отвернулся к верстаку, схватил рубанок. Лезвие с сухим скрежетом поехало по доске, снимая тонкую, почти прозрачную стружку. – Информация… – пробурчал он в такт движениям. – Теперь тоже товар. Гнилой. Но товар…

Стружка кучкой упала на пол. Газета в моих руках казалась липкой, чуждой. Не окном в мир, а дырой в помойку. Я бросил её обратно на верстак, рядом с банкой с гвоздями. Она легла трубкой – снова готовая стать мухобойкой в этом мире, где правда стоила дешевле бумаги, на которой ее печатали, а будущее мерилось не рублями или долларами, а толщиной стен и количеством патронов в обойме.

Допив чай и попрощавшись с Борисычем, сразу к пацанам не поехал – свернул к гаражу. Вообще без надобности, но так, проверить. Мужики хоть и дежурят, и даже с пушками вроде как, но гаражи всё равно «бомбят», умудряются. Основной арсенал отсюда вывез давно, оставил лишь старый «наган» с пятью потемневшими от времени патронами. Спрятал под бетонной плитой у стены, где пол треснул от морозов.

Подъехал – калитка на месте. Вышел из машины, достал ключи, с трудом, но открыл капризный замок.

Заглянул, щёлкнул выключателем – облом, электричества нет. Вернулся в машину, достал фонарик. Луч света выхватил знакомые очертания: буржуйка с закопчённой трубой, продавленный диван, стеллажи, густо заросшие наслоениями прошлой жизни. Ничего не изменилось.

– Угля бы прикупить… да замок новый врезать, – пробормотал я, проводя пальцем по пыли на столе. Ценного – грош, но этот гараж был для меня коконом, где когда-то плелись умные мысли. Жаль, если тварь какая вломится.

Проверил схрон с сухарями на предмет мышей, но вроде ничего, не добрались пока. Открыл бутыль с водой, понюхал – нормально. Достал сверху ящик тушёнки, точнее то что осталось, отставил в сторону. Три банки заберу, Ане закину, пусть будет. Тем более последнее время с ней почти не вижусь, как белка в колесе, всё времени нет. Как раз и проведаю, а то мало ли?

Посидев немного, попытался «поймать» то состояние при котором здесь так хорошо думается, но не получилось. Не хватает чего-то, то ли потрескивания углей в печке, то ли завывания морозного ветра за стенами. А может и всего вместе взятого. В общем, не вышло подумать, взял тушёнку, закинул на заднее сидение, закрыл гараж, и к Ане.

Время уже к вечеру, в её окне – жёлтый квадрат света. ГРЭС пока не подвела – чудо.

Лестница пахла сыростью и жареной на старом, прогорклом масле, рыбой. Дверь открылась почти сразу – бойко щёлкнул замок.

– Привет, проходи. – посторонилась Аня. Выглядела она устало: в поношенном домашнем халате, волосы собраны в небрежный хвост. Под глазами – синяки недосыпа, но взгляд живой, встревоженный.

Шмыгнул в прихожую. Здесь пахло по другому, варёной картошкой и стиральным порошком. Скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку.

– На кухню проходи, чай будешь? – крикнула девушка из комнаты. За стеной – шорох джинсов о кожу. Переодевалась. Быстро.

Пока Аня не пришла, я выставил на кухонный стол жестяные банки тушёнки и заглянул в холодильник – тот густо пахнул остротой солений и чем-то ещё, чуть подтухшим. На полках царил знакомый пейзаж позднесоветского безвременья: полупустая пачка маргарина, желтоватая и плотная, несколько банок с мутными огурцами, в блюдце лежал кусок сала, аккуратно нанизанный на вилку – явно для смазывания сковороды под блины. На дверце притулилась початая бутылка водки без этикетки, тут же десяток яиц и треугольный пакет молока, уже слегка помятый.

– Богато живёшь! – обернулся я на скрип двери, услышав её шаги за спиной.

Аня, переступая порог кухни, смущённо отвела глаза. На ней были синие джинсы, волосы распущены и причесаны.

Я сел за покрытый клеёнкой с невыцветающим цветочным узором стол, оседлав одну из двух табуреток.

– Эдик вчера заезжал, – оправдывающе улыбнулась она, поправляя волосы, – там ещё в морозилке целая курица лежит. – В её улыбке мелькнула надежда на одобрение, и тут же, словно вспомнив долг гостеприимства, спросила: – Ты, может, кушать хочешь? Разогреть тушёнку? Или яичницу сделаю?

От еды я решительно отказался, кивнув лишь на чайник: «Давай лучше чаю, если есть». Аня оживилась, засуетилась у плиты. Вода закипала не спеша, наполняя кухню шипящим гулом. Я поудобнее устроился на табурете, наблюдая, как она ставит на стол две фаянсовые кружки с позолотой, уже потёртой по краям, и небольшую вазочку с каким-то вареньем.

– Рассказывай, – отхлебнул я горячего, обжигающего губы чая из своей кружки. Пахло пылью и слабой заваркой.

Аня, наливая себе, вдруг поджала губы. Тонкие линии у рта стали резче. Она отпила, поставила кружку с глухим стуком, и её взгляд, скользнув по мне, утонул где-то за окном, в сером переплете соседних хрущёвок. На её лице отразилась целая буря – усталость, какая-то затаённая обида на весь мир, и главное – безнадёжность. Она сморщилась, будто от внезапной боли, и нервно сжала кружку пальцами, побелевшими у суставов.

– Что рассказывать-то? – голос её звучал пресно, без интонаций. – Утро. Вечер. Утро. Вечер. И так по кругу, как белка в этом проклятом колесе. Ничего нового. И уж тем более… ничего хорошего. Всё дороже, всё недоступнее. Хлеба почти не найти, мясо – сказка, на рынке цены – космос, денег почти нет, а о перспективах даже думать страшно. Тупик какой-то.

– Да ладно тебе, – попытался я смягчить горечь, – живы, уже хорошо.

Девушка горько усмехнулась, коротко и безрадостно.

– Ну если только это считать хорошим… – выдохнула она. Мы помолчали, слушая, как кричат, гоняя мяч, дети за окном и гудят трубы в стене. Я говорил что-то обнадеживающее, о том что «надо переждать», что «скоро всё наладится», но слова казались плоскими и фальшивыми, и все мои потуги не имели никакого действия.

Вскоре я поднялся. Чай был допит, разговор иссяк, исчерпав себя в повторяющихся жалобах и беспомощных утешениях. Аня проводила меня до двери, «дежурно» поцеловав на прощанье. Мне, конечно, хотелось большего, но за то время что мы «встречаемся», поцелуй в щеку был тем максимумом что позволяла девушка.

Спустившись по лестнице вниз, я сел в свою «девятку», сунул ключ в замок зажигания, повернул. Стартер скрежетнул раздражённо, двигатель чихнул и затарахтел. Теперь на базу, хоть и не хочется.

Ещё только подъезжая, издали увидел скопление машин – пара «москвичей», шестерка, копейка, и даже солидная Волга цвета слоновой кости. Уже почти стемнело, свет из окон лился на заасфальтированную площадку, где толпился народ. Куда больше, чем обычно. Некоторых я узнавал, но были и незнакомые, с колючими, оценивающими взглядами. Моё появление на мгновение привлекло всеобщее внимание, разговоры стихли.

Миха, растолкав парней, выдвинулся вперёд. Его коренастая фигура, в натянутом свитере поверх тельняшки, казалась центром этой мужской сходки. Лицо его было сосредоточенно, в глазах читалось и напряжение, и какая-то виноватая решимость.

– Мы тут подумали… – начал он, громко, обращаясь ко мне, но будто и ко всем остальным. Голос его пытался быть твёрдым, но выдавала лёгкая хрипотца. – Ты прав был насчёт мальчишек… – Он сделал паузу, собираясь с мыслями, явно подбирая слова для оправдания, для объяснения. Говорил о вспышке злости, о том, что «горячие головы», о том, что «не рассчитали»… О том что надо что-то делать. Его речь была попыткой объяснить необъяснимое, списать дикость на человеческую слабость.

Глава 14

Его возглас – «Надо что-то делать, как-то влиять на всё это!» – прозвучал резко, почти истерично на фоне приглушённого гула мужских голосов. Он топнул ногой по растрескавшемуся асфальту, и сжал кулаки, его обычно добродушное лицо исказила беспомощная злоба.

– Влиять? – переспросил я, – И как, например? Конкретно?

Миха метнулся ко мне, глаза его горели лихорадочным блеском.

– Пойти к этим… к властям! К тем, кто ещё сидит в райисполкоме! Поговорить, втолковать! Найти какое-то решение, черт возьми! Люди же мрут как мухи, грабят друг друга! Надо же порядок наводить! – Он размахивал руками, его свитер, а вместе с ним и тельняшка задралась, открывая полоску волосатого живота.

Я слушал, разглядывая облезлую стену.

– Миш, я тоже думал. – начал я тихо, но так, чтобы слышали ближние. – Толку? Ну вот скажи, что может эта местечковая власть сейчас? Кто они? Такие же обездоленные клерки, сидящие в пустых кабинетах без связи. Финансирования – ноль. Бюджета – нет. Откуда им взять деньги на пенсии старикам, на зарплату врачам в поликлинике? на милицию?

– Продадут что-нибудь! – Перебил Миха, но я поднял руку, продолжая методично разбивать его наивные надежды:

– Что-нибудь? А что? Недвижимость? Так кому она нужна сейчас, когда вокруг хаос и никто ничего не гарантирует? Предприятия? Да они почти стоят, цеха пустые. Рынка нет, Миш. Рыночных отношений – нет. Время не наступило. Оно где-то там, в тумане. А здесь и сейчас… – Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. – Здесь и сейчас, если смотреть на вещи трезво, без розовых соплей, всё, что нам остается – ждать.

Миха отвернулся, пнул ногой пустую консервную банку. Она звякнула и покатилась по асфальту.

– Рынки есть! Их много в городе! Можно пацанов организовать на охрану! – неправильно поняв мои слова про рынок, выпалил он с новой силой, обернувшись. – Свои патрули! Взаимодействовать с теми ментами, кто еще не сбежал! Хоть какой-то порядок навести!

Я горько усмехнулся.

– А платить им чем будешь, герой?

Миха молчал.

– Бесплатно, при всём моём уважении к стремлению пацанов помочь, городить тут заборы и гонять шваль по темным улицам – никто не будет. У всех семьи, дети, которых тоже кормить надо!

Миха продолжал молчать, насупившись. Он чесал затылок, его взгляд блуждал по замызганным стенам склада, по грязным лужам на асфальте, по лицам собравшихся – усталым, озлобленным, непонимающим. Вопрос был мучительно сложен, но ответ лежал на поверхности истории. Революции, смуты, времена безвластия… Они всегда рождали одно и то же. Анархия пожирала сама себя, пока не появлялась новая сила, готовая навести порядок железной рукой и… взять за это плату. Любая власть, даже наша, самозваная, требует денег. А самое простое – взять их с тех, кого защищаешь. Налог. Подать. Оброк. Мзда. Назови как угодно, суть одна: есть доход – плати. Нет дохода – плати за сам факт существования под защитой. Подушно. Поквартирно. С палатки. С цеха. В нашем случае, когда старый государственный уклад рухнул как карточный домик, это неизбежно превращалось в банальный рэкет. Может, и с благородным оттенком «защиты», но рэкет.

– Парни готовы! – вдруг выкрикнул Миха, проигнорировав мои мрачные рассуждения о финансах, словно не слыша их. – Говорю тебе, готовы начать хоть сейчас! Им лишь команду дай!'

– Начать что, Миха? – устало переспросил я. – Конкретно что они готовы делать прямо сейчас?

– Работать! – он ударил кулаком по ладони.

К нам вплотную подошли еще двое, пробираясь сквозь полукруг зевак. Слава Солдат со своим коротким ежиком волос и привычно прямым взглядом, и незнакомый мужик, сразу приковавший к себе внимание. Лет сорока, может чуть за, среднего роста, но коренастый, плотно сбитый, с широкими, словно налитыми свинцом, плечами. Лицо – обветренное, с резкими, восточными чертами: широкие скулы, тяжелый подбородок, крупный нос с легкой горбинкой, глубоко посаженные глаза холодного, черного цвета. Взгляд – цепкий, оценивающий, без тени суеты. Над левой бровью заживал свежий шрам, багровый и неровный. Одет был просто, но добротно: темная, прочная куртка, грубые шерстяные брюки, заправленные в тяжелые, начищенные до матового блеска берцы. На руках кожаные перчатки с отрезанными пальцами, обнажающие узловатые, покрытые мелкими шрамами костяшки пальцев. От него веяло спокойной, опасной силой и опытом человека, видавшего виды и не боявшегося ни работы, ни драки. Он стоял чуть позади Славы, молча, но внушительно.

– Диман, Миха дело говорит, – вступил Слава, его хорошо поставленный голос звучал очень отчетливо. – Мы тут всё обсудили. Реально готовы. Пацаны рвутся. – Он кивнул на мужика. – Тимур из коммерсов, он знает как всё организовать.

Мужик по имени Тимур медленно кивнул, неотрывно глядя на меня. Его голос, когда он заговорил, был низким и хрипловатым:

– Ага. Знаю. – сказал он, да так уверено, что мне захотелось послушать продолжение.

– Ладно, – вздохнул я. – Давайте за мной, нормально поговорим.

Я развернулся и пошел вдоль стены, к узкой металлической двери, ведущей в пристройку. За мной, переглянувшись, потянулись Миха, Слава и Тимур. Толпа молча расступилась.

Кабинет Виталика встретил нас унылыми стенами и бардаком на столе.

– Присаживайтесь. – предложил я, кивая на стулья. – Могу чаем напоить, будет кто?

Пить чай желающих не было.

– Ладно, рассказывайте тогда что вы там надумали?

Первым слово взял Тимур.

– Любой кипиш требует бабла, но это не проблема. – Спокойно начал он. – У меня три палатки, плюс точки в старом городе, я буду вам половину прибыли отстёгивать, и ещё человек десять знакомых приведу. Охрана в обмен на возможность нормально вести дела, в данной ситуации это выход для всех. Начнем с охраны рынков. Сейчас торгашей так прижали, что они носа высунуть боятся, даже на «колхозном» базаре почти никто не торгует. Навести там порядок, и от этого уже и плясать. Рынков и коммерческих точек в городе немало, деньги можно будет поднимать не хилые.

Сбор дани за реальную защиту отторжения у меня не вызывал, тем более что магазины не работают, а за продуктами людям куда-то ходить надо. Дело, по сути, благое. Если Тимур этот не пустозвон, а он на такого не похож, будет с чего стартовать, плюс у меня есть блокнот который я конфисковал у Жёлтого. Времени прошло не так много, и информация устареть не успела. А там, если я ничего не путаю, точек больше чем достаточно. Проехать по адресам, найти контакты, предложить защиту, думаю половина точно согласится.

– И желательно с ментами добазариться, чтобы уж совсем все гладко прошло. – после короткой паузы, добавил Тимур.

– Какими ментами? – перебил я. – Райотдел пустой. Остались трое-четверо участковых, если и эти ещё не сбежали. И чем они помогут? Мотивации у них ноль. Да и какая разница чья рука будет пушку держать, обычного пацана или мента?

– Тут ты не прав, Пионер. Мент это форма, а людям в форме народ привык доверять. Отдел только наш разбежался, в центре, как и в «Ленинском», тянут еще. А мотивация такая же как у нас, они тоже жить хотят, у них тоже дети которых кормить надо.

Звучало убедительно, и каким бы я не был скептиком, вынужден был согласиться.

– Ладно, может ты и прав, менты так менты. Но я бы ограничился своим районом, весь город нам не потянуть, народа не хватит. – озвучил свои сомнения я.

– Тут уж только от желания зависит, других охотников нет, поэтому сколько возьмём, всё наше будет.

Дальше разговор затянулся, упираясь в конкретику. Листок бумаги, вырванный из старой бухгалтерской книги, быстро покрывался моими корявыми пометками: адреса, имена, фамилии. Тимур, сидящий напротив, методично курил одну за одной, его черные глаза не отрывались от схемы района, нанесенной на оборотную сторону плаката с улыбающимся трактористом. Миха нервно постукивал костяшками пальцев по столу, а Слава Солдат, откинувшись на стуле, слушая что говорят, делал «умное» лицо и надувал щеки. Несмотря на хаос вовне и усталость, давившую на плечи, план, вырисовывавшийся из этого сумбура, неожиданно обретал черты работоспособности. Как ни странно, в нем была жестокая, но понятная логика.

– Итак, резюмируем, – я отложил карандаш, разминая затекшую руку.

– Первым делом берём под охрану рынок на районе, объявляя его безопасной зоной. Как само место торговли, так и близлежащую территорию.

– Точно! – Миха оживился, привстав. Его глаза горели азартом новоиспеченного стратега. – И патрули! Круглосуточные! Ставим блокпосты на всех подходах: тут – под ЖД мостом, контролируем дорогу с промзоны. Тут – на въезде с «Гудрона», откуда вся шпана лезет. Здесь – на «Ключе», перекресток пяти дорог. И сюда – на объездной к «Старому городу», чтоб не прорвались с той стороны. – Он энергично колотил пальцем по карте, словно уже видел бойцов на постах. – Каждый пост – трое, с рацией и пушками!

Слава Солдат хмыкнул, перестав надувать щеки.

– Патрули патрулями, но нужен кулак. Что-то вроде группы быстрого реагирования. Десять, а лучше пятнадцать человек, на колесах – Он мотнул головой в сторону двора где стояли машины. – Чтоб могли домчаться куда угодно и затыкать дыры, если где-то начнется движ!

Я вздохнул, собирая мысли. Цифры быстро складывались в голове.

– Считаем: блокпосты – четыре по три человека, это двенадцать. Рынок – минимум десять на постоянку, плюс смены. ГБР – десять. Еще резерв, связные, координаторы… Итого, как минимум пятьдесят штыков. На постоянной основе. И это только старт. Плюс оружие, боеприпасы, горючка, жратва…

Миха отмахнулся, его лицо расплылось в самоуверенной ухмылке. Он явно чувствовал себя героем момента.

– Пфф, не проблема, шеф! Считай, что народ уже есть! Половина пацанов готовы, еще по району наберем – мужики тоже не дураки, порядка хотят. Оружие? Со склада раздадим что есть, на первое время хватит. Разобьем на группы, назначим старших – и вперед! Можно хоть завтра начинать! – Он выпятил грудь, словно готов был прямо сейчас возглавить штурм.

Обговорив последние детали, договорились: завтра утром – общий сбор на базе. Огласить план, сформировать группы, назначить командиров. Ну а пока – разойтись. Надо было выспаться перед новым днем, который обещал быть долгим и тяжелым.

Я вышел первым. Время всего девять, а уже задолбался как раб на галерах. Сел за руль, завёл двигатель, и порулил домой. Пока разговаривали, прошел дождь, асфальт почернел, и казалось что фары почти не светят. Спасали редкие фонари, которые еще горели, отбрасывая желтые, расплывчатые пятна на мокрый асфальт. Прохожих – ни души. Мертвая зона. Только где-то вдалеке завыла собака, да ветер шевелил обрывки газет в лужах.

Я ехал не спеша, стараясь объезжать особенно глубокие колдобины, думая о горячем ужине и постели. Только размечтался – как справа оглушительно хлопнуло!

Звук был громкий, сухой, как выстрел. Машину резко, с ужасающим скрежетом понесло влево! Руль вырвало из рук! Я инстинктивно вдавил тормоз в пол, чувствуя, как «девятка» идет юзом, разворачиваясь боком. Едва не вписавшись в огромное, облезлое дерево у обочины, она содрогнулась всем корпусом, подпрыгнула на кочке и замерла, накренившись на правый бок. Двигатель заглох. Наступила гробовая тишина, нарушаемая только моим собственным прерывистым дыханием.

Огляделся по сторонам – мало ли. Улица пустынна. Темные подворотни. Заброшенные гаражи. Окна ближайшей пятиэтажки – глухие, безжизненные. Не раздумывая, нащупал под водительским сиденьем холодную рукоять дежурного ТТ. Вытащил его, сжал в руке. Металл был успокаивающе холодным.

Только теперь осмотрел машину. Правое переднее колесо. Оно ушло «на выстрел» – покрышка была разорвана в клочья, словно ее изнутри разорвало гранатой. Ну и ладно, – подумал я с горькой иронией. Запаску воткнуть – дело десяти минут. Бывало и хуже.

Открыл багажник, достал запаску, бросил ее с глухим стуком на мокрый асфальт рядом с убитым колесом. Теперь нужен баллонный ключ. А вот с балонником так же лихо не получилось. Перерыл весь багажник: запасные свечи, тряпки, кусок троса, пустая канистра… Ключа не нашёл. В салоне тоже, ни под водительским, ни под пассажирским сиденьями. Черт!

Возвращаться обратно на базу? В принципе, недалеко, километра три всего отъехал. Но… бросать тачку на дороге опасно. Особенно здесь, на окраине, возле этих гаражей. Велик шанс, что вернувшись, просто не найду её. Разберут на запчасти за полчаса, а то и спалят для потехи.

И машин-то, как назло, нет. Раньше здесь, на этой дороге к промзоне, даже вечером было движение. Сейчас – пустыня. С последними событиями народ не катается особо, а вечерами вообще из дома носа не сует. Страшно.

В общем, подождал я немного, прислушиваясь. Тишина. Закрыл машину на ключ, сунул руки в карманы куртки, и пошагал обратно, по направлению к базе. Быстрым, но не бегущим шагом, стараясь слиться с темнотой у обочины.

Раньше, когда только очутился здесь, да и позже, гуляя по городу, я порой ловил себя на странном чувстве – наслаждался обстановкой. Ностальгия, если хотите. Знакомые хрущевки, запах сирени весной, крики детей во дворах – отголоски нормальной, пусть и небогатой, жизни. Сейчас же чувствовал себя как в тылу врага. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Каждый темный проем, каждый куст таил угрозу. Постоянно оглядывался, и пушку из рук не выпускал. Глаза бегали, выискивая движение, уши ловили каждый звук.

Где-то через километр, дорога шла мимо длинного, мрачного здания общаги и соседней с ней АТС – низкой бетонной коробки с решетками на окнах. Я прибавил шаг, стараясь быстрее миновать это мрачное место. И вдруг заметил шевеление. Тени метнулись в глубине узкого прохода между зданием и забором. Лезть не хотел категорически. Думал, проскочу мимо, не привлекая внимания.

Но меня окликнули.

– Эй, мужик! – Голос был сиплый, агрессивный. – Стопэ!

Я замер, медленно поворачиваясь к источнику звука. Из тени прохода вышли трое. Фигуры коренастые, в темных куртках, лица скрыты капюшонами и шапками надвинутыми на лбы. Один, пониже, держал в руках монтировку. Другой, повыше и шире в плечах, сжимал в кулаке трубу. Третий, стоявший чуть позади, казался тоньше, его руки были пусты, но он нервно ерзал на месте.

– Парни, я мимо иду, – ответил я спокойно. Левая рука была в кармане, правая, с ТТ, спрятана за спиной. – Дела свои делайте, я вам не мешаю.

– Пойдешь мимо, только лавэ нам скинешь! – угрожающе поднимая монтировку, прошипел тот что пониже.

В этот момент раздался пронзительный, старческий голос сверху:

– Эй вы, сволочи! А ну отстали от человека! Слышали⁈ Я щас милицию вызову!

Все, включая грабителей, невольно взглянули наверх. Из окна третьего этажа общаги, высунулась голова бабки. Она размахивала костлявой рукой.

Я понимал что просто так не уйду, и хотел просто попугать шпану пистолетом, но ее крик сработал как сигнал, все трое ринулись в бой.

Не желая убивать, выстрелил в ногу парню с трубой. Выстрел грохнул, оглушительно гулкий в вечерней тишине. Он вскрикнул, подпрыгнул, и тут же растянулся во весь рост на асфальте. Второй, вместо того чтобы отступить, заорал и рванул ко мне, занося монтировку для удара по голове.

Третий же, достав откуда-то нож, прыгнул сбоку. Я выстрелил дважды, тощий захрипел, выпустил нож и рухнул на колени, хватаясь за шею, издавая булькающие звуки. Парень с монтировкой просто свалился лицом вниз. Бабка завизжала, и испугавшись произошедшего, с глухим стуком захлопнула окно.