Текст книги ""Святые" 90-е Пионер. Том III (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Хоронили парней по высшему разряду – даже с оркестром. Погода только подкачала, мороз – так что дыхание перехватывало, да поднимающий поземку ветер, разбрасывающий мелкое крошево над головами собравшихся.

А народу – тьма. Честно сказать, не ожидал, что так много придет. Пока гробы стояли возле пятиэтажки где жил Стас, пришлось в спешке искать ещё четыре автобуса к уже поджидавшим трём. Водители курили у обочины, пряча лица в воротники, а старухи из соседних подъездов крестились, шепча: «Царствие небесное…» В числе носильщиков заметил Виталика – он стоял у края толпы, в потёртой вельветовой куртке, и хотя узнал меня, подходить не спешил. Видно, стеснялся своего вида: стоптанные и совсем не зимние сапоги, спецовочные штаны, скатавшаяся шапка-гондон, ну и куртка не самая презентабельная.

Минут сорок, если не больше, жители пятиэтажки прощались с парнями. Бабки-плакальщицы, нанятые за бутыль самогона, завывали так, что мурашки по коже бежали. Их крики сливались с гулким плачем родственников, а мужики, пряча слёзы за рукава, поминали водкой из гранёных стаканов. Дети, словно воробьи, толклись среди толпы – заглядывали в открытые гробы, охали, пугались и убегали обратно к матерям.

Первым подняли Леху. Его гроб, тяжёлый, из лакированного дуба с бронзовыми ручками, несли шестеро. Казалось, сама смерть налилась свинцом. Впереди шли две женщины в чёрных платках, разбрасывая заледеневшие гвоздики. За ними – плакальщицы с распущенными из-под вязаных шапок волосами, человек с портретом в траурной рамке, носильщики… Оркестр заиграл «Похоронный марш» Шопена, но фальшивил – трубач, видно, с перепоя, путал ноты.

Гроб Стаса был проще – чёрный, без изысков, его несли четверо. Когда процессия тронулась, из-за угла выползли два ржавых ПАЗа, исполнявшие роль катафалков. Один, тот что шел первым, заглох прямо на дороге, окутав всех сизым выхлопом. Водитель, ругаясь матом, полез под капот, а народ замер в неловкой тишине.

Дождавшись когда пазик «оживет», я кивнул Михе и Соне – пора было выдвигаться. Наша «девятка», хоть и остывшая, завелась с полтычка. Миха, достав пачку «Мальборо», сунул сигарету в зубы и щёлкнул зажигалкой.

– Коляна когда хоронить будем? – спросил он, выпуская дым в приоткрытое окно.

Я пожал плечами, потому что этой темой пока даже не интересовался.

– Что, вообще никаких вариантов? – настойчиво повторил он.

– Без криминала и то неделями тянут, – буркнул я, следя за автобусами. – А тут… Могут и до весны в холодильнике оставить.

Подрыв автомобиля из гранатомёта ещё не стал обыденностью, наверняка будет серьезная экспертиза, а нужных людей и необходимого оборудования в нашем городишке нет. Поэтому пока в областной центр отправят, пока там анализы все сделают, пока оформят как полагается, не только до весны, может и год пройти.

– Правильный пацан был, – неожиданно встрял Яша-Боян. Он редко говорил больше двух слов, и все обернулись. Его лицо, изрезанное оспинами, оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то вроде боли.

– Лучшие уходят первыми… – Соня стрельнул сигарету у Михи, чиркнул зажигалкой и сунул «калаш» под ноги.

Колонна тронулась. Автобусы поползли, буксуя на обледенелом асфальте. Я пристроился позади, держа дистанцию. Через стекло видел, как пацаны в салоне ПАЗа-катафалка ёжились от холода, пряча стволы под куртками и пуховиками.

Прибавив печку, немного расслабился. Дорога петляла между хрущёвками, обшарпанными гаражами и заснеженными пустырями. На светофоре у моста головной автобус неожиданно свернул направо – мы договорились заранее поехать в объезд, следуя принципу – «Лучше перебдеть». Не то чтобы что-то напрягало, но так, на всякий случай.

Степь за городом встретила колючим ветром. Снег здесь лежал неровно, обнажая жёлтую траву, а вдали чернели остовы каких-то разрушенных построек.

Ехали долго, автобусы едва тащились, притормаживая перед крутыми поворотами почти до полной остановки. Гололёд местами, дороги хоть и посыпают, но в основном на центральных улицах, здесь же, ближе к окраине, экономят. Парни успели покурить раза четыре, я же съел с десяток ирисок когда наконец мы выползли на финишную прямую.

Военное кладбище возникло неожиданно – серые ворота с потёртой звездой, могучие обелиски, ряды одинаковых могил с блестящими на зимнем солнце табличками. «Советский пантеон» – подумал я. Здесь всё дышало порядком: памятники со звездами, красивые оградки, венки из пластиковых цветов, выцветших до блёкло-розового. Новые могилы рыли на взгорке, куда автобусы лезли, буксуя и рыча моторами.

Когда колонна остановилась, из обоих «ПАЗов» вывалились носильщики. Гробы поставили на табуретки у края ям, а народ столпился вокруг. Бабки-плакальщицы завыли с новой силой, и оркестр – теперь почти не фальшивя – заиграл что-то похожее на «День Победы».

Быстро покинув машины, парни разбежались, осматриваясь. Оружие хоть и прятали под куртками, но выглядело это неестественно. Вспомнился эпизод из культового сериала начала двухтысячных, где Вася Рогов на стрелке бутылку самогона под курткой прячет. Очень похоже, даже одежда у парней примерно такая же. Обычно они в камуфляже ходят, ну или в чём-то вроде кожанок, джинсы, а тут оделись все «по домашнему», чтобы внимания лишнего не привлекать. Но так или иначе, задачу свою выполняют, смотрят за территорией.

А время тянулось медленно. Медленно и холодно. Первыми пошли прощаться родственники, и под это дело бабки-плакальщицы завыли еще громче, периодически перекрывая своим воем оркестр. Обстановка царила самая унылая, как и положено на кладбище. Чужих, в смысле вызывающих подозрение, я, как ни смотрел, не увидел. Обычные люди: старики, среднего возраста, молодежь, дети. Молчат в основном, мороз хоть и ослаб к обеду, но зато задувает так, что приходится отворачиваться, пряча лицо.

– Привет, Димон, – кто-то тронул меня за плечо. Обернулся – Виталик. Его лицо обветрилось, а в глазах стояла та же наивная решимость, что и в школе, когда он брал на себя вину за разбитое окно. Видимо здесь тоже решался, боясь подойти.

– Здорово, – кивнул я, снимая перчатку. Рукопожатие его было крепким, ладонь – шершавой от работы.

– Друзья твои? – он кивнул на гробы.

– Угу. Были. Оба. – сказал я, хотя на самом деле со Стасом даже почти не разговаривал. Так, здоровался, да по делу спрашивал что-то.

– Жалко. Молодые… – Виталик повернулся к ветру. – Говорят, убили их?

– Авария. Камазист пьяный.

– А мне сказали… – он замялся, переминаясь с ноги на ногу, – что на разборках застрелили.

Я промолчал, наблюдая, как мать Стаса причитает над гробом.

– Слушай, можно спросить? – Виталик внезапно сжал мой рукав, будто боясь, что я уйду. – Возьми меня к себе. В бригаду!

– Не надо тебе этого Виталь, ничего хорошего там нет. – почти не удивился я его просьбе. – Со стороны кажется круто, при деньгах, на тачках, а реальность вон она, в лакированных гробах лежит.

– Деньги нужны! – выпалил он, и глаза его вспыхнули. – А я… я готов. Я надёжный и честный, ты знаешь!

Насчёт надёжности, вопрос спорный, в детстве за ним не замечалось, а вот с честностью да, прямо-таки зашкаливала. Ещё в школе, сделает не то что-нибудь, накосячит, никогда отказываться не станет, всегда прямо скажет, не боясь ответственности.

– Знаю. – Я взглянул на его стоптанные сапоги и перепачканную краской куртку.

– Но не надо тебе этого, – повторил, отворачиваясь. – Голова целее будет.

Оркестр смолк. Наступила тишина, прерываемая только всхлипываниями и завываниями ветра. Виталик стоял, сжимая и разжимая кулаки.

– Ладно – еле слышно прошептал я. – Подумаю.

Он замер, потом резко повернулся и пошел к автобусам. Он шел, а я, глядя ему в спину, почему-то вспомнил, как в детстве мы с ним хоронили ворону – тоже с «оркестром» только детским, из свистулек и слёз.

– Пошли прощаться? – голос Михи вырвал меня из оцепенения, я дёрнулся, и едва не упал. – Ты как в трансе, Диман. Соберись, а то щас с ног сдует. – Поддержал меня Миха.

Мы двинулись за вереницей чёрных силуэтов, петляющих между могил. Ветер забирался под воротник, выстуживая аж до самого копчика. Снег так громко скрипел под ногами, что это почему-то казалось неуместным. Оркестр, пряча покрасневшие носы за медными трубами, заиграл знакомую мелодию из «Офицеров». Звуки плыли неровно – тромбонист промахнулся на высокой ноте, кларнет захлёбывался от порыва ветра. Казалось, сама зима насмехалась над этой жалкой попыткой торжественности.

– Смотри, – прошипел Миха, хватая меня за локоть. Его пальцы в чёрных кожаных перчатках впились в сустав больно, как клещи.

В гробу лежал Лёха, а на бархатной подушке рядом аккуратным строем выстроились награды: Красная Звезда с потускневшим серпом и молотом, две медали «За отвагу» со следами полировки, «За боевые заслуги» – её ребристый край блестел, будто только что из коробки. Боевые награды смотрелись чужеродно рядом с его мертвым лицом. «А ведь там, возле хрущевки где начиналось прощание, этой подушечки не было». – подумал я.

– Слушай, Мих… – я обернулся, обратив внимание что щеки него горели румянцем, как у пьяного деда Мороза, а кончик носа побелел, будто присыпанный солью. – В каком звании он был?

– Майор, – выдохнул Миха, с силой сморкаясь в клетчатый платок. Звук получился громким и противным, как сигнал клаксона.

«Майор. Герой войны. И такой нелепый конец. А ведь не появись я здесь, оба этих парня были бы живы.»

Толпа вдруг зашевелилась, как муравейник, потревоженный палкой. К могилам пробирался мужчина в сером пальто с каракулевым воротником – типичный райсоветовский чинуша. Лицо одутловатое, будто замешанное из теста, а сам круглый словно колобок. Он взмахнул рукой, и оркестр замолчал на полуслове, оставив в воздухе затухающий дребезжащий звук.

– Дорогие товарищи! – его голос сорвался на визгливую ноту. Бумажка в руках трепетала от ветра. – Мы собрались здесь, чтобы… мм… отдать долг памяти… – он запнулся, лихорадочно скользя глазами по тексту.

Я перестал слушать. Ветер нёс обрывки фраз: «верные друзья… жертвы… скорбь…». Чиновник путал фамилии, называл Стаса «Андреем», Лёху – «героем мирного времени». Где-то сзади всхлипнула старуха в потёртом платке поверх вязаной шапки, но большинство стояли молча – мужчины с каменными лицами, женщины, кутавшие детей в шали.

– Он заканчивать думает? – прошипел Миха. – Словоблуд проклятый…

Как будто услышав, оратор резко закончил: «…земля пухом!» Оркестр завопил снова, фальшивя ещё отчаяннее. Тромбонист уронил ноты; листы, подхваченные ветром весело заплясали по снегу.

– Пошли, – толкнул Миха. Мы начали пробираться к гробам, расталкивая плачущих старух и застывших, как памятники, мужиков.

Стас в гробу казался спящим. Волосы аккуратно уложены гелем, губы подкрашены бледно-розовой помадой – гримёр постарался. Но синева под глазами уже проступила сквозь грим, не оставляя никакого сомнения что смотришь на труп.

«Подняв» глаза, я встретился взглядом с укутанной в чёрный платок женщиной, матерью Стаса. Ещё молодая, лет сорока, или около того, она так пристально смотрела на меня, что мне стало не по себе, и я отвернулся.

Женщина же, наклонившись вперёд над гробом, прошептала, словно выплюнула,

– Ненавижу… – и уже громче добавила – Тварь! Это ты во всем виноват! Чтоб ты сдох!

Моими нервами можно гвозди забивать, но тут пробрало. Да, я прекрасно понимал что не будь меня, Стас бы здесь не лежал. Но заботило меня это мало. Не он, так другой кто-нибудь. Так я рассуждал. Сейчас же, стоя рядом с гробом, всё воспринималось иначе. Я даже ответить что-то хотел, повиниться вроде, но тут внезапно кто-то толкнул меня в спину.

Машинально шагнув в сторону, я стал оборачиваться, но толчок повторился – сильнее, целенаправленнее.

– Мих?..

«Не может быть!»

Третий толчок.

Я полетел вниз, в зияющую пасть свежей могилы. Успел увидеть вспышку – ослепительно-белую, грохот оглушил, выбив из лёгких воздух. Тело ударилось о мерзлую землю, и тут же наступила тишина.

– Гей!.. Ти там не вбився? Чого мовчишь? – по подвалу скользнул луч света, и я, подыгрывая, тихонько промычал не своим голосом.

– Ногу злома, здается… стать не можу… – и для пущего эффекта пошевелил лежащим сверху трупом.

– Ось ти балбес! Нахрина полиз?

– М-мм… Боляче-то як… – снова простонал я, но судя по наступившей тишине, во второй раз получилось не очень убедительно. Вообще, по-украински я зразумию, нахватался, но, видать, акцент не тот подобрал.

– Олексий? Леха? – встревоженно позвал немец, тут же отпрянув от окна.

Я затаился, очень надеясь что пронесёт.

– Шо мовчишь? Гранату кину! – пригрозили сверху.

– Ну? Вважаю до трих! Раз!

Сбросив с себя мертвого Олексия-Леху, я снял с подсумка эф-ку, выдернул чеку, и на счёт три, бросил её в окно.

Рвануло сразу, и очень близко, похоже что попал прямо в немца. Расстояние-то плевое, поэтому мне тоже не сладко пришлось, как сопля в навоз влип, так покойный батя говаривал.

Закашлявшись, отполз в угол, хотел Лехой-мертвецом накрыться, но даже через шум в ушах услышал противное жужжание, и больше ничего не успел.

Очнулся от холода. Зубы стучали, попытка пошевелиться обернулась волной боли – голова гудела, как рассерженный улей.

«Где я?» Темнота. Руки нащупали землю – холодная, липкая, пахнущая снегом. Ещё запах… Бензин? Горелая плоть? Или это моя куртка тлеет?

Стерев с лица перемешанную со снегом грязь, с трудом поднялся. Над головой серое небо. Память возвращалась обрывками: похороны, Лёха в гробу, чей-то знакомый силуэт за спиной… Тот самый, что видел перед взрывом.

– Кто?.. Как?.. – прошипел я, скребя ногтями мерзлый грунт. Вспомнил про нож за голенищем, достал, и вырубая ступеньки, бормотал сам себе «Раз… два… держись, сука…»

Выбравшись, застыл в оцепенении.

Поляна смерти. Повсюду раскиданные тела. Кто-то еще шевелится, кто-то уже нет. Женщина в разорванном пальто ползет куда-то в сторону. Оркестрант лежит, навалившись на сломанную трубу, чиновник, тот самый что «толкал» речь, валяется ничком возле дороги, старуха с окровавленным лицом пытается встать, но не может, падая на стылую землю. Чуть в стороне перевернутый гроб Стаса, огляделся, гроба с Лехой нигде нет.

– Бомба… в гробу… – понял я, сопоставляя увиденное.

Человек десять «двести», если не больше. Раненых десятка два. Те кому повезло, убежали к автобусам, здесь только мертвые и те кто не может передвигаться.

Взяв себя в руки, поковылял к женщине в разорванном пальто. Она что-то сказала, но я не слышал, слух пока не вернулся. Попросил ее лечь набок.

Осколки в спину, с десяток точно. Нехорошее ранение, куски ткани с пальто попали в рану, неизвестно чем кончится.

– Встать сможете? – прокричал, и показывая на уши, объяснил что не слышу.

Женщина мотнула головой.

Попытался поднять её, но не вышло, сам толком на ногах не стоял, ещё и стошнило.

Внезапно вспомнил про Миху, он же рядом был. Потом про того кто меня в яму столкнул, помню жутко удивился увидев его, но кто такой, вспомнить не мог. Пройдёт, последствия контузии.

Подошёл ближе к месту взрыва – там была небольшая воронка, пол метра глубиной. Получается самый эпицентр, мне повезло что в яму упал, точнее столкнули.

Михи нигде не было.

«Что ж его, на куски порвало?»

Заметив меня, со стороны машин бежали парни. Соня, Яша-Боян, ещё кто-то.

– Миха где? – спросил я, мне что-то сказали, но ответа не услышал, а через мгновение вообще провалился в беспамятство.

Глава 4

Белый потолок. Слишком белый, будто выбеленный известью. Над головой – трещина, извивающаяся как змея. Знакомый запах антисептика въелся в ноздри, смешиваясь с металлическим привкусом крови на губах. Трубка в руке покалывала кожу холодным пластиком. Я моргнул, пытаясь собрать мысли в кучу.

Больница. Как пить дать.

Горло горело адским пламенем. Я облизал потрескавшиеся губы, ощущая на языке шершавую поверхность. Прислушался. Тишина. Не та, что обволакивает перед сном, а глухая, давящая, будто ватой забили уши. Пошевелил ногой – одеяло не шелестело. Рука дёрнулась рефлекторно, и тут же резкая боль в запястье, скосил глаза – наручники.

Дверь скрипнула. В палату вошла медсестра – полная женщина в белоснежном халате, напоминающем парусину. Шапочка съехала набок, открывая прядь седых волос. Губы её двигались беззвучно, словно у рыбы, выброшенной на берег.

– Не слышу, – хрипло произнёс я, ощущая, как язык прилипает к нёбу. – Пить…

Она кивнула, исчезла и вернулась со стаканом. Вода хлынула в горло ледяным потоком. Я захлебнулся, кашляя, но протянул стакан снова. Медсестра покачала головой, жестом показав на капельницу. Её глаза – серые, без эмоций – скользнули по наручникам.

– Зачем это? – дёрнул я цепь, позвенев металлом.

Она развела руками, будто говоря: Не моё дело, и вышла, оставив дверь приоткрытой.

Спустя время, которое я измерял по каплям в капельнице, вошли двое – капитан с трехдневной щетиной, и майор с по-монгольски квадратным лицом. Майор что-то говорил, размахивая папкой. Я указал на уши, показывая: Глухой.

– Я вас не слышу, оглох. Вы можете объяснить зачем это? – показал на наручники.

Майор вновь пооткрывал рот, и мне пришлось повторить про свою глухоту. Капитан тем временем зашёл мне за спину, наверняка будет там сейчас резко хлопать, топать, и тому подобное.

– Наручники зачем нацепили, напишите хоть, а то словно преступника. Я, вообще-то, пострадавшая сторона, так, на секундочку.

Майор посмотрел мне за спину, наверняка переглянувшись с товарищем, полез в свою папку, и поковырявшись там, достал слегка помятый листок. Сел на стул, положил его на папку, и какое-то время писал.

«Вас подозревают в убийстве следователя Козлова, и гражданина Патрина.» – было написано корявым почерком.

– Что за бред? Чтобы я, Анатолия Борисовича? А этого следователя вашего я даже не знал никогда.

«Не надо выкручиваться, он вас допрашивал в районном отделе не так давно»

– А-а, вы про опухшего такого? С мешками под глазами?

«Да, значит отпираться не будете?»

– Буду конечно. В том отделе я видел его первый и последний раз.

«Что он от вас хотел?»

– Я сам толком не понял, расспрашивал о моих передвижениях, интересовался автомобилем. Откуда взял, на кого оформлен.

Мент который был у меня за спиной вышел вперед, и оба отвернувшись, долго о чем-то говорили. Лиц я не видел, догадался по жестам и движениям тел. Потом оба синхронно обернулись, позыркали друг на друга, снова на меня, и сняв наручники, покинули палату.

«Вот и славно» – подумал я, а может и вслух сказал, для меня сейчас это было одинаково. Глухая тетёрка – так бабушка говорила.

Полежав ещё сколько-то, мне захотелось в туалет, и когда я встал – не без помощи медсестры, понял что ещё не так здоров как хотелось бы. И самое главное, мне толком никто не мог объяснить сколько я здесь лежу, кто меня сюда привез, ну и вообще, выдать хоть какую-то информацию. Спрашивать-то, я спрашивал, и мне даже отвечали, но толку? Я ж не слышал ничего. А заморачиваться с писаниной никто не хотел.

К вечеру – а о времени я догадывался по освещенности окна с матовыми стеклами, дверь открылась – и вошёл Гусь. Его прыщавое лицо светилось радостью.

– Ничего не слышу, ручку и бумагу спроси у сестры. – с ходу посоветовал ему я, и следующие два часа смотрел как Гусь старательно корпит над письмом. Переводя с неграмотного на русский, удалось узнать следующее.

Бомба была в гробу, взорвать хотели меня, и хорошо ещё что пошел я уже под конец, когда народ разошелся. Остались только самые близкие, они и пострадали больше всех. Девять человек сразу наглухо, – среди них мать Стаса, ещё двое в больнице умерли. Бомбу болтами начинили, поэтому раненых много. Афганцы мои частью разбежались, но костяк занял оборону в Патринском доме. Всё это время – а провалялся я почти двое суток, парни дежурят у больнички. Внутрь их не пускают, так они в машине напротив входа сидят.

«Выслушав» Гуся, я ещё раз попробовал подняться. Вышло получше, но о том чтобы прямо сейчас покинуть палату, не было и речи. Максимум на что я мог рассчитывать, походы до туалета, а если повезёт, то в конец коридора, к окошку. А потом, когда Гусь ушел, медсестра еще и уколы какие-то сделала, дала горсть таблеток, отчего я как-то незаметно вырубился. Думал проснусь, если лучше станет, свалю всё же.

Но когда проснулся, а проснулся от холода, подумал что всё ещё сплю.

Сырость и темнота. Под спиной – бетон, шершавый и мокрый, ощущения не из приятных. Похоже на подвал.

Попытался пошевелиться – верёвки впились в лодыжки. Руки онемели за спиной. В горле встал ком – не от страха, от злости.

Кляпа нет. Значит, кричи не хочу.

Но зачем кричать? Наверняка здесь только крысы да пауки.

Совсем близко приоткрылась дверь. В луче фонаря мелькнули сапоги – армейские, с начищенными носками. Человек присел рядом, направив фонарь мне в лицо.

Зажмурившись, я попытался рассмотреть «гостя», но не преуспел – свет бил в глаза, холодный и резкий, словно прожектор. Я щурился, но всё сливаясь в одно слепящее пятно. Запах пыли и металла щекотал ноздри.

Меж тем в дверь зашёл ещё один. Подхватив с двух сторон, меня дёрнули вперёд, и я споткнулся о порог, ударившись коленом о бетон. Потащили наверх, волоча по грязным ступеням. Десять ступеней – каждая отдавалась болью в рёбрах. Потом короткий коридор: стены облупившейся краски, потолок низкий, провода жгутами. Ещё одна дверь, ржавая, со скрипящими петлями. Обстановка прямо как на заводе – успел подумать я, прежде чем меня выволокли наружу.

Ну точно, обычный токарный цех. Станки рядами, козловой кран, стеллажи.

Незнакомый лысый мужик на стуле. Что-то говорит, шевеля тонкими губами, но я, понятно, ни черта не слышу.

Надо бы объяснить, что я оглох, но его лицо – мясистое, с обвисшими щеками и бородавкой над бровью – вызывало отвращение. Рука сама сжалась в кулак, и захотелось ему вмазать.

Но вмазали мне. Резко так, под рёбра, выбивая из легких воздух. Горло сжалось, глаза застилали слёзы. Не удержавшись, почти рухнул на пол, но двое схватили подмышки, потащили к стойке. Руки вывернули за спину, верёвка врезалась в запястья. Повис, как мешок с картошкой, пальцы сразу же онемели.

Незнакомец подошёл, прищурившись. От него пахло потом и табаком. Рот открывался и закрывался, будто он говорил под водой. Невысокий, в потёртой кожанке, с золотым клыком вместо зуба.

Не дождавшись реакции, он махнул рукой, подзывая ещё одного, и этого я кажется знал. Уголовник из ресторана, то ли Зверь погоняло, то ли Вепрь. Тот который с парашником бухал. И судя по тому как он смотрел на меня, узнавание было взаимным.

Лысый сказал ему что-то, потом повернулся ко мне, и в течении минуты примерно, беззвучно открывал рот.

– Не слышу… – пробормотал я, но во рту пересохло, и получилось не очень. Во всяком случае никто на моё признание не отреагировал.

Думал бить дальше будут, но лысый сказал что-то, и все дружно ушли, оставив меня висеть.

Крепился сколько мог, но контузия, плюс общее состояние организма, заставили отключиться.

Сколько пробыл без сознания, не понял. Очнулся от резкого холода, оно и так не жарко в цеху, а тут ещё и водой облили. Глаза открыл, лысый стоит в метре, и опять ртом своим беззвучно хлопает.

Хотел сказать что не слышу, а он мне кулачком своим прямо в лицо ткнул, потом схватил трубу, и ещё дважды по рёбрам съездил. Сломал – не сломал, не знаю, но больно было так, что я снова вырубился.

Пока в отключке был, снились родители. Мама на кухне чай пьет, а отец возле форточки курит. Пепельница хрустальная на подоконнике стоит, он в нее пепел стряхивает.

Я вроде подойти хочу, а не пускает что-то, словно стена невидимая. Кричу, но они внимания не обращают, а тут вдруг звонок в дверь, подхожу, в глазок заглядываю, а там Шухер. Открываю, он стоит молча, потом вдруг улыбается, и тянет меня куда-то.

Очнувшись, какое-то время не шевелился, пытаясь разделить воспоминания: гроб, вспышка, черная земля, и… его лицо. Шухер. Тот, чья рука толкнула меня в яму за мгновение до взрыва. Но он же умер? Нет? Он и Бондарь?

Мысли путались, цепляясь за обрывки логики. Если они инсценировали смерть – зачем? И почему меня не предупредили? В ушах звенело, словно кто-то бил в наковальню внутри черепа. Тогда в машине был кто? Следак?

Ну да, если он, а я рядом проезжал, свидетели могли номер запомнить, отсюда и подозрение.

Получается если жив Шухер, значит жив и Бондарь.

Совсем чушь какая-то. Зачем им тогда прятаться? Зачем меня одного оставлять?

Открылась дверь, по стене проползла тень. Узкие черные берцы с коричневыми шнурками, запах табака – узнал раньше, чем увидел лицо. Шухер. Весь побитый, на виске – свежий багровый шрам, будто кто-то провел по кровавому слепку пальцем. Ухмыльнулся, доставая нож.

Прирежет. Мелькнуло с идиотской ясностью. Но лезвие лишь скользнуло по веревкам. Когда он взвалил меня на плечо, я успел разглядеть цех: длинные ряды станков, груды металлолома, бочки с облупившейся краской, на стене – плакат «Слава КПСС» с надорванным углом. Вроде говорил он что-то на ходу, я это чувствовал, но что именно, не слышал, а потом опять отключился.

Очнулся уже в горизонтальном положении на чем-то достаточно мягком. Пошевелился, руки не связаны, ноги тоже. Вокруг полумрак, лампочка под потолком едва светит. Попробовал сесть, тело отдалось болью. Ноги, ребра, шея, живот – проще перечислить что не болело, – зубы наверное, да волосы. Встать не смог – ноги подкосились. Так и остался, опираясь на локоть. Комната: потолок низкий, стены из голого бетона. Стол, топчан на котором лежу, шкафчики для спецодежды – замки сорваны.

Каптерка?

Заметив на столе банку, потянулся, – вода. Пил жадно, но аккуратно. Напившись, поставил банку на место, обнаружив на столе ещё и пакет. Потрогал – хлеб. Шухер позаботился? Но есть не хотелось, во всяком случае сейчас.

Хотел встать осмотреться, но как-то внезапно силы покинули меня, и я снова уснул.

Следующее пробуждение было не менее болезненным, но в голове как будто прояснилось. Опираясь на локоть, я повернулся на бок, и спустив вниз ноги, принял сидячее положение.

Сильно болел бок, ныл затылок, и спина в том месте куда приложили трубой.

Выпил треть от остатков воды в банке, и отломив кусок хлеба, принялся сосредоточенно жевать.

Дверь распахнулась внезапно. Шухер, с сигаретой за ухом, поставил на стол авоську. Колбаса «Докторская» с жирными прожилками, треугольный пакет молока, батон – всё как в детстве.

– Колян? – повернулся я.

Тот беззвучно пошевелил губами.

– Колян, я не слышу ничего, можешь не стараться. Рад что ты живой, и спасибо что спас меня. – сказал я, меньше всего желая сейчас что-нибудь выяснять.

То что Шухер тоже пострадал, было заметно даже в отсутствии нормального освещения. Свежий ожог на запястье, ноготь с засохшей кровью, на лице кроме шрама огромный синяк, припухший нос, и вообще, выглядит так, будто только что встал из могилы.

Кивнув, он похлопал себя по карманам, достал блокнот и небольшой обрезок карандаша. Писал быстро, то и дело поднимая на меня глаза.

«Как ты себя чувствуешь?» – с трудом разобрал я каракули.

– Нормально. Скажи лучше что за херня происходит?

«Долго объяснять, но всё почти кончилось.»

– Что, всё? По-человечески можешь объяснить?

«Не сейчас. Тебе что-нибудь нужно?»

– Не знаю, лекарства бы какие-то от ушей. Не слышу же ничего…

Он усмехнулся криво, будто вспомнил старый анекдот. Нацарапал размашисто печатными буквами: «ПРОЙДЕТ» – и подчеркнул дважды, едва не порвав листок.

То что глухота в следствии контузии в девяноста процентов случаев проходит самостоятельно, я и так знал. Но знал так же что времени это обычно занимает очень немало. Неделя, месяц, может быть больше.

– Мне нельзя без слуха…

«Терпи, обещаю, скоро всё будет нормально» – написал Шухер.

– Зачем вы с Бондарем встречались с Бухтоминым и следаком?

«Для дела, но долго объяснять, всё потом, просто поверь мне на слово»

– Капитана Михеева помнишь? – бросил я наугад, следя за его зрачками, потому что не знал как иначе подойти к этому вопросу. Напрямую же не спросишь?

Уголок рта дёрнулся. Карандаш заплясал, выписывая знакомые очертания: 'Росомаху? Как забыть?"

Капитана Михеева с позывным Росомаха мы с Шухером повстречали осенью двадцать второго. С виду обычный, я бы даже сказал невзрачный парень лет двадцати пяти, был одним из лучших специалистов в своём деле. Что называется – муху в глаз. Снайпер от бога. Месяц, может чуть больше мы делили с ним кусок хлеба и тесный угол в разбитой пятиэтажке, успели сдружиться, но потом он ушел на задачу и больше не вернулся, как в воду канул. Мы искали, разумеется. Тела не нашли, подумали в плен попал, такое частенько случалось, но не в этот раз, Россомаха так и не нашелся. Скорее всего действительно попался хохлам, но если официально нигде не объявился, значит завалили его.

Вспомнив о Россомахе, я думал за реакцией Шухера последить, но следить не пришлось, увиливать он не стал, сразу признался.

– Лосев тоже?

Тут Шухер просто кивнул, опять чему-то усмехнувшись.

– Бес? – продолжил я.

Снова кивок, но уже какой-то неуверенный.

– Что с ним не так?

«Потом, долго объяснять, мне уже пора.»

Дописав, он вырвал листок из блокнота, сказал что-то – я не расслышал, и скрылся за дверью.

Но всё равно, почвы для размышлений он мне подбросил.

Первое, и самое важное – я не один такой. Не знаю, правда, радует меня сей факт, или не очень. Да и остальное тоже, мягко сказать, спорно. О причинах я не думал, они могут быть разными. Не знаю, – эксперимент учёных, аномальная зона, новое оружие – гадать можно до бесконечности. А вот результат – перенос стольких людей в прошлое, это уже данность.

И главное густо как: я, Шухер, Бес, Лосев. С ним, кстати, непонятно. Если посчитать, то на двадцать пятый год ему должно быть уже хорошо за семьдесят, и на войне побывать он вряд-ли бы мог.

Возбуждённый открывшимися фактами, я взялся за еду. Ножа не было, об этом Шухер видимо не подумал, поэтому хлеб пришлось ломать, а колбасу есть прямо так, откусывая с краю. Но на аппетит не влияло, и я жевал, запивая молоком, чувствуя как поднимается настроение.

Наевшись, уснул. При всем своём состоянии, первый раз за последнее время нормально, крепко и без сновидений.

Проснулся от чего-то присутствия. Не слышал и не видел никого, но почуял. Медленно открыл глаза, за столом сидел доктор. Тот самый которого приводил Бондарь.

Осмотр глухого пациента напоминал пантомиму: прижал холодный стетоскоп, сморщился, буркнул что-то, потом долго разглядывал зрачки, смотрел в уши, и положив на стол несколько блистеров с лекарствами, распечатал один, жестами показав что четыре таблетки надо выпить.