Текст книги "Северная игра (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
* * *
Корпоратив закончился в двадцать три двенадцать.
Я проводила последних гостей и выпила с Аркадием Викторовичем его обещанный мне бокал шампанского.
С Алиной подвела итог – мероприятие отработано на пятёрку, гости в восторге, инвестор остался до конца, ни одной утечки наружу, Котов уехал в двадцать тридцать пять без скандала, всё чисто.
Обнимая на прощание, Полина вдруг спросила:
– Поцеловала? – самодовольно улыбнулась, отправила воздушный поцелуй и ушла.
Видела.
Надеюсь, только она. Ну и Игорь ещё, и бармен…
Плевать. Камер не было.
Кирилл меня встретил в фойе с моим пальто.
– Корецкая.
– Беляев.
– Поедем ко мне.
– Ко мне.
Не вопрос. Не предложение. Утверждение. Сегодня без возражений, Беляев.
* * *
Нас у меня дома встретил пустой коридор.
Это обычно.
Барона у меня нет, у Кирилла – есть. Но сейчас я на эту пустоту обратила внимание.
Это необычно.
Я разулась и молча села на пол прихожей.
Кирилл закрыл за нами дверь. Снял пальто. Поставил мои лодочки рядом со своими ботинками.
Он сел рядом со мной на пол.
В чёрном костюме. Просто на пол.
Он был рядом.
– Беляев.
– Ева.
– Расскажи мне про этого Глеба.
Кирилл одной рукой обнял меня за плечи.
– Ева. Это будет долго. Это будет неприятно. Я не планировал тебе это рассказывать. Я расскажу сейчас, потому что у меня нет права не рассказать.
– Беляев. Я слушаю.
За окном моей квартиры в Хамовниках падал первый снег зимы.
В прихожей моей собственной квартиры начиналась совершенно другая история.
Глава 16. Десять лет, один Глеб и одна закрытая компания
Кирилл говорил долго.
Не формально долго. По часам – минут сорок. Но это были такие сорок минут, в течение которых у меня дома мужчина рассказывал мне историю, к которой он шёл десять лет.
Я слушала.
Я не перебивала.
Есть одно простое правило. Когда мужчина впервые в жизни рассказывает женщине то, что у него в груди десять лет лежит как камень, – она не задаёт уточняющих вопросов. Она просто сидит рядом. И слушает.
Я сидела рядом. На полу. В чёрном вечернем платье. С Беляевым в чёрном костюме слева от меня. С первым снегом за окном.
Он говорил.
* * *
Глеб Сторожев пришёл к ним четвёртым партнёром в две тысячи тринадцатом.
Артёму тогда было двадцать три. Кириллу – девятнадцать. Игорю – двадцать шесть. Глебу – двадцать один. Они втроём за год до этого запустили небольшой проект, у которого только-только пошли первые серьёзные деньги. Им нужен был четвёртый человек, у которого был бы один конкретный ресурс.
Доступ.
К государственным контрактам.
Через знакомства.
Глеб этот ресурс имел. У него отец работал в одной государственной структуре, и у отца была своя сеть, через которую Глеб мог открывать им двери, которые без отца не открывались.
Они его взяли.
Без сомнений.
Без проверок.
Это, как Беляев сам мне сейчас признавал, было их главной ошибкой.
* * *
Два года всё шло хорошо.
Глеб приносил контракты. Они их выполняли. Холдинг рос. Они вчетвером открыли офисы в трёх городах. Они вышли на оборот, о котором двадцатилетние парни и не мечтают.
В две тысячи пятнадцатом случился один крупный государственный проект.
Самый большой за их историю.
Глеб на этом проекте допустил одну неточность.
Он не вдавался в подробности. У меня было ощущение, что у него этих деталей в груди много, и что он не готов пока ими делиться. Я не настаивала.
В общем виде – Глеб попытался обойти то, что обходить было нельзя. Не из злого умысла. Из молодости. Из той молодой уверенности, в которой парень в двадцать три года считает, что он умнее системы.
Глеб ошибся.
Артём это заметил первым.
Артём за две недели сам разобрался – без Кирилла, без Игоря, в одиночку – что там произошло, на каких бумагах. Артём составил полную картину. И когда у него на руках была полная картина, Артём сделал одну простую вещь.
Он вызвал Глеба.
Один.
Без Кирилла. Без Игоря.
Артём в этой истории был старший. Артём в этой истории взял ответственность. Артём дал Глебу выбор.
* * *
Выбор был простой.
Уйти самому – и подписать соглашение, по которому Глеб получает четверть от своей партнёрской доли. Это было около двух миллионов долларов. Из тех восьми, которые ему по справедливости полагались бы, если бы он остался.
Или быть вытолкнутым – и не получить ничего.
Глеб подумал.
Глеб согласился.
Глеб подписал соглашение. Получил два миллиона. Ушёл.
По-хорошему.
Это, как мне сейчас Беляев тихо сказал, и было их второй ошибкой.
– Беляев.
– Ева.
– Почему вы его тогда не сдали властям?
Кирилл смотрел на меня.
Он молчал секунд пять.
– Артём не захотел. Артём считал, что Глеб уходит с деньгами, без публичного скандала, без судов – и пускай дальше живёт. Что у Глеба ещё впереди есть шанс выправить свою жизнь. Что добивать молодого парня, который только что подписал соглашение и получил два миллиона, – это лишнее. Артём в нашей с ним жизни не часто бывает мягким. В тот раз он был мягким. Я с ним спорил две ночи. На третью согласился, потому что Артём не часто ошибается.
– Сейчас ты думаешь, что вы ошиблись.
– Сейчас я думаю, что мы дали Глебу десять лет, чтобы из обиженного двадцатитрёхлетнего парня вырасти в человека, который в пятницу вечером в «Лесной» знает, где стоит у бара моя женщина.
Естественно, я чётче других слов услышала их.
Моя женщина.
Он впервые произнёс эти слова. Не как обращение. Как факт.
Я вида не показала.
Но в рёбрах что-то одновременно сжалось и расправилось.
* * *
Дальше Беляев рассказывал коротко.
После две тысячи пятнадцатого Глеб ушёл в тень.
Не физически. Он жил где-то в Москве, у него были свои проекты, своя жизнь, свои деньги. Но из их круга – публично – он исчез. Их пересечения с Глебом за десять лет на отраслевых мероприятиях, в общих чатах, в публичных списках партнёров – ноль.
В тени – другое.
– Когда он вернулся?
– Два года назад. Через Берлин. Он пытался переманить Полину – она тогда работала в одной немецкой компании на серьёзных алгоритмах. Глеб об этом узнал. Он через свою сеть в Берлине трижды отправлял Полине предложение перейти к его кипрской структуре. Полина трижды отказала. Потом она приехала к Артёму в Москву.
– И?
– И в сентябре прошлого года Артём её перекупил. Не как алгоритм. Как Полину. У Артёма с ней к тому моменту уже было своё. Глеб в той игре проиграл, и Артём, я подозреваю, понял, что Глеб этого ему не простит.
– Беляев. Полина об этом знает?
– Полина знает, что Глеб её три раза пытался переманить через посредников. О том, что Артём её специально перекупил из-под Глеба, – тоже.
– У вас семья сложная.
– Я знаю.
– Дальше?
– Дальше в октябре прошлого года Глеб ещё раз через Зимина пытался к ней зайти. Она его не приняла. В ноябре – через хедхантера. Полина за две минуты отказала. Параллельно Глеб подходил к двум нашим старым партнёрам – обоих просил выйти из бизнеса с нами и пойти к нему. Один из этих двоих в четверг с Глебом подписался. Игорь нам об этом вчера доложил.
– Это значит, что Глеб на этой неделе по линии бизнеса активизировался.
– Это значит, что Глеб на этой неделе вышел из тени.
– И в эту пятницу пришёл в «Лесную».
– И в эту пятницу пришёл в «Лесную».
Я молчала.
– Десять лет – это не тишина. Это подготовка.
– Я знаю.
– Что вы планируете делать?
– Одну простую вещь. Мы ждём от Глеба следующего хода. У нас на руках нет ни одного факта, который позволил бы нам действовать первыми. Сегодня в «Лесной» он подошёл, сделал комплимент и ушёл. Это не повод для войны. Это повод для тишины и наблюдения.
– А я в этой тишине и наблюдении где?
– Ева. Ты со мной. С Артёмом. С Игорем. С Полиной. Ты не одна. И ты в эту минуту в моей жизни – самая важная задача. Я тебе это говорю не как объяснение в любви. Я тебе говорю это как то, что ты должна знать. У меня сегодня в «Лесной» был только один страх – за тебя. Не за бизнес. За тебя.
Я ничего не ответила.
Итак, я в пятницу в полночь, на полу в прихожей, в чёрном вечернем платье, с моим Беляевым в костюме рядом – я поняла одну простую вещь.
Я в своей жизни впервые не одна.
Это было – новое.
Я тихо прислушивалась к этому новому.
* * *
Почти два часа спустя, в час двадцать ночи, Кирилл встал с пола. (Спасибо мне за пол с подогревом.)
Он подал мне руку и поднял.
Мы пошли в спальню.
До сегодня у нас было одно правило. Мы ночуем у него. У него Барон, у него пространство, у него удобнее. У меня дома он бывал, но не оставался.
В эту пятницу – остался.
Без обсуждений.
Я тоже не обсуждала.
Мы легли. Я в его рубашке (он сам мне её со стула подал). Он – в чёрных боксёрах.
Свет я не выключила. Он сам встал и выключил.
Мы лежали.
– Корецкая.
– Беляев.
– Спасибо, что слушала.
– Беляев. Это была минимальная компетенция взрослой женщины.
– Ты первая проявила эту компетенцию.
– Ты делаешь мне комплимент.
– Я знаю. Я буду их делать тебе. У меня их много накопилось.
Я тихо улыбнулась в темноте.
Уснула с одной простой мыслью.
В моей кровати впервые ночует мужчина. Я пока не подобрала этому определение. Но у меня впереди есть время его найти.
* * *
В субботу утром я проснулась первой.
Беляев спал – на животе, лицом ко мне, с одной рукой, закинутой на моё бедро.
Я к этой позе привыкаю слишком быстро.
Меня это должно было беспокоить.
Не беспокоило.
Я тихо встала. Пошла на кухню. Поставила кофе.
Открыла телефон.
В чате с Алиной висело одно сообщение, отправленное в семь утра.
«Ева Геннадьевна. Доброе утро. У меня к вам один срочный вопрос по „Меридиану“. Жду удобное вам время. А.»
Я моргнула.
Алина никогда не пишет в субботу утром. У неё это правило. Она его в моей жизни ни разу не нарушала.
Если она в семь утра в субботу пишет «срочный вопрос» – в её голове ночью что-то сложилось, и это что-то у неё не получается удержать до понедельника.
«Алина. Звони сейчас.»
Она позвонила через тридцать секунд.
* * *
– Ева Геннадьевна. Доброе утро. Извините за субботу.
– Алина, не извиняйся. Что у тебя.
– «Меридиан Групп» закрылась.
Я поставила чашку обратно на столешницу.
– Когда.
– Заявление о ликвидации подано вчера в двадцать два тридцать семь. Я узнала сегодня в шесть пятьдесят, когда мне знакомый юрист с ехидной интонацией скинул скрин из выписки. Я полтора часа не могла поверить. Я звоню вам с пониманием – этого не бывает. Компании с кипрской структурой такого уровня не закрываются за один день. На ликвидацию таких структур уходит минимум три недели. Здесь – двадцать минут от подачи заявления до изменения в выписке. У этой компании в её структуре был заранее заготовлен механизм мгновенной ликвидации. Который её хозяева могли запустить в любой момент.
– Они её закрыли по моему отказу.
– Ева Геннадьевна. Я этого не утверждаю. Я подозреваю.
– Алина. Я не подозреваю. Я знаю.
Алина молчала пять секунд.
– У вас вчера на корпоративе что-то произошло, о чём я не в курсе.
– Произошло.
– Это касается «Меридиана».
– Касается.
– Я могу что-то сделать?
– В субботу – нет. В понедельник в десять утра – да. Приезжай в офис. Мы с тобой разберём один разговор, который тебе нужно знать.
– Поняла.
– И, Алина, спасибо, что в субботу утром не доверила это понедельнику.
– Я по-другому не работаю.
– Я знаю.
Алина положила трубку.
Я стояла на кухне с кофе.
«Меридиан» закрылся сразу после моего отказа. Это не совпадение. Это сообщение. Глеб через закрытую компанию оставил мне визитку. Эта визитка говорит – «я могу. Я делаю то, что хочу. Я не настаиваю. Я ухожу. Но я был».
* * *
Кирилл вышел на кухню в восемь сорок.
В моих чёрных пижамных штанах – я их в шкафу обнаружила сама ещё месяца три назад, купленные для брата Антона, который ко мне в гости ни разу не приехал, и которые Беляеву пришлись по размеру.
Без рубашки.
С волосами в разные стороны.
– Ева.
– Кирилл. «Меридиан» закрылся.
Беляев сделал короткий выдох.
Не удивление.
Подтверждение.
– Когда?
– Вчера в двадцать два тридцать семь.
– Через сколько после твоего отказа?
– Через два часа двенадцать минут.
Беляев подошёл к кофемашине.
Налил себе кофе.
Сделал глоток.
– Корецкая. У тебя кофемашина настроена под мою норму.
– Беляев, ты на новости о закрытой компании реагируешь шуткой о кофемашине.
– Корецкая, я шучу не от безразличия. Я шучу, чтобы ты знала – я не паникую. Если я не паникую – у тебя для паники тоже нет повода.
– Беляев.
– Что?
– Это сложный комплимент за одну минуту.
– Я тебе сказал – у меня их много накопилось.
Я улыбнулась.
За окном падал второй снег этой зимы.
У меня на кухне сидел мужчина. В пижамных штанах. С моим кофе под его настройку. С десятью годами знания Глеба за его спиной.
Я мысленно ответила Глебу.
Сторожев. Спасибо за визитку. Я её приняла. Но у меня сейчас на кухне пьёт мой кофе твой оппонент. Я в твоей будущей игре не одна. Я тебе об этом сообщаю на всякий случай.
Я допила кофе.
Это было – спокойно.
Это было – новое.
Глава 17. Кирилл. Не повторяй свою ошибку
В воскресенье в восемь сорок я был у себя на кухне.
Один.
Точнее, не совсем один. Барон у моих ног лежал в той позе, в которой лабрадор лежит, когда у его хозяина в голове плохо.
У Барона есть навык. Он чувствует моё состояние с точностью до одного процента – за восемь лет нашей с ним жизни накопил статистику. Если я в норме, занимается своими делами. Если у меня в голове плохо, ложится у ног и молчит. Если очень плохо – ложится и закрывает глаза, будто собрался умереть со мной за компанию.
Сегодня он просто молчал. Значит – плохо, но не катастрофа.
Я искал в холодильнике ветчину для тоста. Не нашёл. Корецкая в пятницу её доела.
Возмущения не было. Наоборот – впервые в жизни кто-то ел из моего холодильника без спроса. Это был прогресс. Это было тепло.
Сделал тост с маслом. Сел за стол.
В голове крутился вчерашний корпоратив.
* * *
Если бы у меня была кнопка перемотки – я бы нажал её ровно один раз.
Двадцать ноль восемь. Барная стойка в «Лесной». К моей женщине подходит человек со светлыми волосами и сединой у висков.
Я увидел его в двадцать ноль девять.
Одна минута.
Я прокручивал её всю ночь. С короткими перерывами на то, чтобы убедиться, что Корецкая рядом действительно спит.
В этой минуте я проиграл.
Не Глебу. Себе.
Я должен был держать её в поле зрения. Я десять лет знал, что Глеб есть, – как абстрактную возможность. Но в пятницу не увидел в нём живую угрозу, пока он не оказался в полуметре от неё.
Это моя ошибка. И моя боль после.
Барон у ног молча её разделял. У него для таких случаев есть режим – «я сейчас не задаю вопросов». Спасибо.
* * *
В голове всплыло одно.
Мне десять лет. Двор в Самаре. Лето. Я только что подрался с мальчиком из соседнего подъезда – он отнял у моей младшей сестры Маши (ей было семь) мороженое.
Я выиграл. Мальчик ушёл плакать. Маша осталась с целым мороженым. Я пришёл домой с разбитой губой и ободранной коленкой.
Мама смотрела на меня. Тёмные волосы, низкий узел. Никаких драм, никакого йода.
Села передо мной на корточки и сказала одну фразу, которую я помню дословно:
– Кирюша. Когда твоего человека пытаются обидеть, ты не идёшь спрашивать у него разрешения. Ты идёшь и защищаешь. Объясняться будешь потом. Чаще – не нужно.
Встала, пошла на кухню.
– Иди обедать. У нас сегодня котлеты.
(И отдельная задача тех лет – успеть доесть мамины котлеты раньше Маши. Сообщаю для протокола: выполняю до сих пор.)
Мама родила меня одна тридцать один год назад – отец ушёл от неё на втором месяце беременности. Я ему за это благодарен. Без него у мамы получился характер. Тот самый, что я по наследству включил у себя на этой неделе.
* * *
В девять ровно зазвонил телефон.
Артём.
– Северов.
– Беляев. Ты где.
– Дома. С Бароном. С тостом.
– Корецкая где.
– У себя. Спит.
В телефоне на секунду стало тихо. Я почти увидел тот самый взгляд, которым Артём в пятницу смотрел на нас через зал. За нас с Полиной он радуется уже год. Кажется, всё это время он живёт с одной задачей – собирать улики и пересказывать их вечером жене.
– Ты ночевал у Корецкой?
– Ночевал.
– Впервые…
– Впервые.
– Полина сегодня в восемь утра сказала мне на кухне: «Артём, у нас в семье сегодня впервые серьёзное продвижение». Я попросил уточнить, в каком блоке. Она ответила – «в блоке Корецкой». Я чуть не пролил кофе на её халат.
– Северов, твоя жена держит меня под радаром.
– Беляев. Моя жена держит под радаром нас обоих. Я ей подчинён больше года.
– Сочувствую.
– Не сочувствуй. Я этому рад.
Я тихо улыбнулся. Слово «рад» Артём раньше тратил на RS7, на пиджак от Brioni и на свой домашний штопор, который якобы открывает бутылки лучше моего, – отдельный мужской скандал двух людей с холдингом на троих, полчаса спора, у кого штопор удобнее. Теперь – на Полину. Повзрослел.
– Северов. По делу.
– Завтра в десять у меня. Игорь, юристы. Разбор по Глебу. Полный.
– Принял.
– И, Беляев. Не втаскивай Еву во всё это. Дай ей одно воскресенье без нас. Нас и так слишком много в её жизни.
– Принял. До завтра.
Артём положил трубку.
* * *
Двенадцать лет назад. Мне было девятнадцать. У меня была Татьяна.
Подробно я Еве о ней пока не рассказывал – для этого нужен правильный момент. Сейчас мне о Татьяне вспоминалось ровно одно.
Я тогда от неё ушёл.
Я был мальчик. Я испугался. Я спросил у Артёма с Игорем, как у старших по бизнесу, что делать. Артём сказал: «Если любишь – женись». Игорь сказал: «Сам решай». Две противоположные стратегии – и я выбрал третью. Ничего.
Отпустил Татьяну и уехал в Самару к маме.
Мама встретила в обычной форме – халат, чай на столе. Ничего не спросила. Два часа говорила про сестёр, про дачу, про погоду – про всё, кроме Татьяны и моего лица, на котором была написана вся история.
В конце ужина, у раковины, не поворачивая головы, сказала тихо:
– Я знаю про Татьяну. От Маши. У этой женщины был характер. Я её ждала. Не дождалась. Ты её отпустил, и я тебе слова не скажу – у тебя своя жизнь. Но одну вещь сообщу. Следующую женщину, которую ты проигнорируешь, – я тебе не прощу. Одну я уже простила.
Я взгляд выдержал. Ничего не ответил.
Уехал в Москву с одной задачей в голове. Не повторить.
* * *
Корецкая – не Татьяна. Другая женщина, другая история, другой регистр.
Если коротко: Татьяна была мой первый Жигулёнок, на котором я в семнадцать въехал в забор у дачи деда. Корецкая – это уже не машина из прошлого.
И тут память сделала подлость.
Я думал про серьёзное. Про Глеба. Про то, что не уберёг. А память, не спросив, подсунула другое.
Её.
Не лицо. Не слова. То, как она перестаёт быть Корецкой.
Есть Корецкая в броне. Чёрный костюм, восемь сантиметров каблука, бордовая помада. Входит в переговорную – у мужиков по правому ряду стола останавливается кровообращение. Открывает рот – по левому отказывает речь. Эту знают все.
А есть другая. Без брони. В темноте. Эту знаю только я.
Я финансист. Я годами держу лицо в комнатах, где одно лишнее движение брови стоит процент маржи. Не выдавать ничего – мой главный инструмент. Я им горжусь.
Рядом с ней он не работает.
Каждый раз, когда она кладёт мне ладони на грудь и говорит «хватит замечать», у меня за секунду перегорает весь контроль, который я тренировал годами. Я мужик, который не повышает голос на совете директоров. Рядом с ней я слышу собственное дыхание так, будто оно чужое.
Подробностей я пересказывать не буду – подробности остаются у тех, у кого с этой женщиной было что-то поверхностное. У меня другое.
Я помню жар. Помню, что она и там не сдаётся – командует, дерзит, выигрывает, и именно это сводит меня с ума сильнее всего остального. Помню, что впервые в жизни мне было всё равно, кто кого. И что я хотел не «получить». Я хотел остаться.
Барон поднял голову. Посмотрел на меня. Гавкнул один раз – коротко, с упрёком.
– Знаю, – сказал я ему. – Не вовремя. У меня в голове должен быть Глеб.
Барон опустил голову.
В голове был не Глеб.
А ещё – для протокола – эта женщина сделала меня на трассе на двенадцать минут. Заехав по дороге на заправку. Финиш.
Корецкую упустить нельзя. Это мой второй шанс. Третьего не будет.
* * *
В голове всплыло её лицо.
«Лесная». Пятница. Двадцать ноль десять. Минута после того, как я сказал ей, что человек у бара – Глеб.
Корецкая посмотрела на меня. Взгляд кричал: «Беляев. Я с тобой».
И поцеловала.
При всех. На корпоративе. У бара. На глазах у Игоря (который как раз подходил – и отвернулся; в его шкале это означает «потрясён до глубины профессиональной молчаливости»). На глазах у Полины (которая улыбалась в свой бокал так, будто лично выиграла Олимпиаду).
Не на пять секунд. На одну.
Но в этой одной секунде было всё.
Она поцеловала меня не потому, что перестала быть Корецкой. Она поцеловала меня потому, что за три секунды поняла то, что мне самому ещё предстояло сформулировать: мне нужно было увидеть, что Глеба между нами не существует.
Она поняла это раньше меня.
Вот тогда, у стойки, меня и накрыло окончательно.
* * *
В девять сорок я набрал маму.
– Кирюша.
– Мам. Доброе утро.
– Доброе. Что случилось?
– Ничего.
– Родной, мать не обманешь. Это из-за твоей женщины?
Я коротко закрыл глаза. Ну мама. Ни убавить, ни прибавить.
– Мам. Ты три недели назад, когда у меня ужинала, уже знала?
– Знала.
– Как?
– У женщины, которая родила и выкормила тебя одна, есть навык. Работает на расстоянии, через закрытые двери, через любые твои отговорки. В твоей квартире в тот раз пахло другим кофе, в ванной висело чужое полотенце, а Барон ходил с таким лицом, будто наконец дождался хозяйку. Мне хватило.
– Мам, ты сама себе делаешь комплимент.
– Делаю. И что с того? Я, к слову, на её агентство в инстаграме подписалась. Лайк не ставлю – будет подозрительно. Просто смотрю.
Я тихо засмеялся – впервые за это утро.
– И, Кирюша. Привози. Когда созреешь.
– Принял, мам.
Мама положила трубку.
Я стоял с пустой чашкой и одной короткой мужской слезой в правом глазу. Барон сделал вид, что не видел. У нас режим – «я не показал, ты не видел».
* * *
За окном второй снег уже не падал. За час моих воспоминаний в Хамовниках лёг тонкий слой – простое сообщение: началась зима.
Я допил кофе.
Глеб – моя забота. Не Евина. Я рассказал ей всё, что нужно знать; дальше не её война, а моя, Артёма и Игоря. Это я решил молча и пересматривать не буду. Докладывать ей об этом решении не стану.
Барон у ног коротко стукнул хвостом по полу. Мужская солидарность.
* * *
В десять ноль три я набрал Корецкую.
Она подняла на пятом гудке.
– Беляев.
– Корецкая. Доброе утро.
– У тебя голос как у мужика, у которого утро пошло не по плану.
– Корецкая, у меня утро по плану.
– Беляев, твой план звучит как импровизация.
Я тихо засмеялся.
– Я тебя сегодня вечером забираю.
– Вечер – это во сколько в твоей системе?
– Через двадцать минут.
– Это не вечер.
– У меня сегодня шкала сместилась. На десять часов вперёд.
– Ты звучишь как мужик, у которого с утра кончилось терпение.
– У меня его в принципе нет. Тренировал трижды – все три раза на этой неделе.
– Кого ждал?
– Тебя. До корпоратива – в кабинете. На корпоративе – у бара. Сегодня – на моём диване.
– Беляев. Это очень дерзкий перечень.
– Корецкая, дерзостью я прикрываю одну простую вещь.
– Какую?
– Я по тебе с пятницы скучаю как мужик, у которого в груди застряло одно слово. Вслух я его пока не произнёс.
Она выдохнула в трубку. Она тоже.
– Приезжай за мной.
– Уже.
Я положил трубку и посмотрел на Барона.
– Барон. Через полчаса привезу гостью. Подними дисциплину.
Он стукнул хвостом по полу.
Я пошёл переодеваться и провёл в гардеробе рекордные четыре минуты, выбирая между джинсами и другими джинсами. Для финансиста с моим стажем – серьёзный сбой: контракты на миллионы я подписываю, не думая о собственном костюме дольше двенадцати секунд. Сегодня – четыре минуты на джинсы.
Выбрал тёмные. Те же, в которых вёз её к себе в прошлый понедельник впервые.
Она этого, подозреваю, не помнит.
Я помню.
Барон уже сидел у двери на изготовке. Он понимал одно: привезти её сюда, закрыть дверь, дальше – наше дело.
Десять двенадцать. Корецкая едет ко мне. Барон у двери. Кофе свежий. Хамовники в снегу.
Лучшее воскресенье за тридцать один год.
У меня к ней накопилось слишком много фраз – буду произносить их по одной. План рассчитан надолго.
Сегодня – первая.
