Текст книги "Северная игра (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Глава 7. Двенадцать минут, заправщик и обаятельный мерзавец
В четверг в час дня я открыла свой шкаф.
Я в этот раз думала не очень долго. Задача дресс-кода была одна – мне нужны были туфли, в которых я могу одновременно сесть за руль на полтора часа и при этом не выглядеть ниже Беляева на парковке загородного офиса в Подмосковье.
Шпильки.
Восемь сантиметров. Не десять (десять для воскресных встреч с владельцами клубов, не для тестовых групп аналитиков). Чёрные. Лодочки.
Чёрные брюки, белая блузка, чёрный пиджак, низкий хвост, красная помада (Беляев её сегодня обратно у меня получит).
Я посмотрела на себя в зеркало.
В зеркале – Ева Корецкая, у которой сегодня в шестнадцать ноль ноль есть в Подмосковье одна тестовая группа, один аналитик с фамилией Соколов, один мужчина с очень неудачной для него ставкой и один Porsche 911-й, который сегодня проиграет.
Я выбрасывала одну единственную мысль из своей головы: насколько опасно было надеть блузу на голое тело.
Я улыбнулась.
Уголком рта.
В моём собственном стиле.
* * *
В половину второго мне позвонила Полина.
– Светлова.
– Корецкая. У тебя сегодня сафари?
– Сегодня сафари.
– Ева, я к тебе по одному вопросу.
– Слушаю.
– У тебя пари с Беляевым на ужин. Ты должна приехать раньше.
– Полин, ты в этом, я надеюсь, не сомневаешься.
– Ева, я не сомневаюсь. Я тебе просто хочу одну вещь сказать.
– Какую?
– Не через МКАД. Сегодня в районе четырёх вечера на МКАДе в западном направлении прогнозируется аварийная пробка. У Артёма в холдинге есть аналитика по дорожному движению, я её сегодня утром у него на столе случайно увидела. Поезжай через Минское после Сколково. Там сегодня будет нормально.
– Полина.
– Что.
– Только самая лучшая подруга подсматривает дорожную аналитику Артёма ради меня.
– Ева, только самая лучшая подруга устраивает спор на ужин с Кириллом. Я тебе обязана аналитикой. Это у меня называется «расплачиваюсь за интригу». Я платежеспособна, я знаю.
– Светлова. Я тебя люблю.
– Корецкая, я знаю. Иди.
Я положила трубку.
Моя лучшая подруга ради моей победы дала мне нелегальный совет по дорожной обстановке.
Это была не дружба. Это был картель.
Я этим картелем дорожила.
* * *
В Сити на парковку у «Северного» я подъехала в четырнадцать пятьдесят.
Кирилл уже стоял там.
Беляев в четырнадцать пятьдесят на парковке Сити – это значило, что он сюда приехал в четырнадцать сорок минимум. У меня это попадало под категорию «беспокоится».
Кирилл был в обычном – чёрный костюм, чёрное пальто внакидку. Не воскресный пуловер. Это было его способом сказать «сегодня у меня броня обратно на месте».
Я вышла из машины.
Кирилл посмотрел на мои шпильки и поднял одну бровь.
– Корецкая. Восемь сантиметров.
– Беляев. Восемь.
– Корецкая. Ты на восьми сантиметрах сядешь за руль?
– Беляев. Ты узнаешь это через час сорок.
– Корецкая. Хорошо. У меня к тебе один последний вопрос перед стартом.
– Слушаю.
– Ты сейчас ставкой не подтасовываешь?
– Что ты имеешь в виду?
– Корецкая. У меня по моим источникам ты на дороге в Москве профессионально опасна. У моих источников есть один очень тревожный отчёт от твоей лучшей подруги, которая мне как-то лично сообщила фразу «Кирилл, ты мне Еву на дороге не догонишь». Я тогда подумал, что это шутка. Но у меня появились подозрения, что это была не шутка.
Я вдруг вспомнила, что я Полину Светлову за многое люблю, но за фразу «Кирилл, ты мне Еву на дороге не догонишь» я её сейчас готова расцеловать.
– Беляев. Полина пошутила.
– Корецкая. Полина не шутит.
– Поехали, дорогой.
– Поехали, дорога-ая.
Я села в машину и поняла:
У Беляева в его ожиданиях на сегодня уже есть подозрение, что у меня есть преимущество, которого он не видел. У Беляева сегодня уже есть готовое объяснение его будущего поражения.
Я не имею права на трещину. Если я сегодня выиграю меньше чем на двенадцать минут – Беляев это спишет на удачу. Если я выиграю на больше – Беляев это запомнит.
Я хотела, чтобы он запомнил.
* * *
В четырнадцать пятьдесят семь мы выехали с подземной парковки.
Беляев на красном 911-м. Я на моём тёмно-сером Macan.
Он свернул направо. На Третье кольцо.
Я свернула налево и улыбнулась. У Беляева на сегодня уже была одна простая стратегия – пройти всю дистанцию на максимальной скорости по прямой. У меня же другая стратегия – пройти всю дистанцию по дороге, на которой максимальная скорость не нужна, потому что у меня нет препятствий.
Я через Кутузовский. Тише, без МКАДа, без западного направления Третьего кольца, с одним нюансом – у меня в районе Кунцево есть один поворот через старый дворовый комплекс. Полина когда-то открыла мне этот поворот, сказав: «Ева, этот двор – твой подарок от Москвы за то, что ты в ней живёшь. Береги».
Я этот подарок берегла.
Я открыла плейлист. Не рэп. Сегодня – нет. У меня сегодня был особый плейлист, который Полина мне оформила в одну общую папку «Ева на трассе». В этой папке у меня были песни, под которые у меня в моих внутренних статистиках росла на пять процентов средняя скорость на каждый километр.
Я подключила плейлист, перевела машину в спортивный режим и поехала.
* * *
На Кутузовском всё шло хорошо.
На пересечении с Третьим кольцом у меня сложилась картина – Беляев в эту секунду уже въезжает на МКАД и попадает в ту самую аварийную пробку, о которой меня моя лучшая подруга предупреждала через дорожную аналитику.
Я рассмеялась.
Беляев. Ты сейчас стоишь на МКАДе. Я за свою жизнь заметила, что мужики в дорогих машинах в пробках на МКАДе очень характерно нервничают. Они в пробках на МКАДе впервые в их жизни понимают, что их мотор стоимостью двадцать два миллиона на двадцати метрах в час работает ровно так же, как у курьера на Ладе.
На Минском шоссе после Сколково у меня по плану была одна стратегическая остановка.
Заправка.
Не потому, что мне нужно было заправиться. У меня в макане был полный бак. У меня была другая задача – мне нужны были две вещи для победителя.
Первая – бутылка воды. Победителю нужна гидратация.
Вторая – шоколадка. Победителю нужны калории.
Я остановилась у заправки в Одинцово и зашла в магазин.
За кассой стоял молодой парень с одной маленькой особенностью – он за свою смену днём в Одинцово очень редко видел женщин в чёрных шпильках в восемь сантиметров.
– Здравствуйте. Воду и тот шоколад с малиной.
– А...
– Это всё.
Я расплатилась картой.
– Удачи на дороге.
– Спасибо. У меня сегодня пари с одним мужчиной. Я мужчине нужна со свежей помадой и со скоростью на дороге. Я обоим требованиям сейчас соответствую.
– А...
– Хорошего дня.
Я вышла, села в машину и поняла, что этот парень из Одинцово будет дома вечером своей маме рассказывать историю о том, как у него в магазине покупала воду одна женщина в шпильках, которая на дороге воевала с каким-то мужчиной. Этой истории, я подозревала, у этого парня хватит на следующие пять лет.
Я ему мысленно пожелала, чтобы у него в дальнейшей его жизни было ещё много историй с этим сюжетом и тронулась с заправки в пятнадцать пятьдесят шесть.
* * *
Загородный офис партнёров «Северного» в Подмосковье – это было одно очень неожиданное место.
Не строительная коробка из стекла. Не корпоративный комплекс с парковкой на двести машин. Это была большая старая усадьба, перестроенная под бизнес-центр. Двухэтажное здание из тёмного дерева. У входа – деревянная вывеска без логотипа. На парковке – три машины.
Моя стала четвёртой.
Я в шестнадцать ноль две вышла из моего макана и посмотрела на циферблат.
Беляева на парковке не было.
Я улыбнулась.
Углом рта. Ладно, не скрою, сейчас обоими уголками.
* * *
Внутри меня встретил мужчина.
Высокий. Очень худой. В очках с круглыми оправами. В сером свитере на голое тело, в джинсах, без обуви (у них в этом загородном офисе была культура без обуви, я этой культуре в первую секунду удивилась, а во вторую – одобрила).
– Вы Ева Корецкая.
– Я Ева Корецкая.
– Я Денис Соколов. Я ваш аналитик на сегодня.
Я пожала ему руку со всей искренней благодарностью к разработчикам этой планеты. У Соколова было лицо человека, у которого в голове в эту секунду работает один очень сложный алгоритм, и который при этом в своей голове параллельно ведёт со мной нормальный человеческий разговор. Это в моей жизни я видела ровно у двух людей. Артёма Северова, и теперь – Дениса Соколова.
– Денис. Беляев приедет позже.
– Я в курсе. Он мне написал. Сказал – задерживается на МКАДе. Из-за вас.
– Денис. Я не виновата «в МКАДе».
– Ева Геннадьевна. Кирилл Викторович в его сообщении ко мне выразил вам своё полное профессиональное уважение и одну непрофессиональную обиду.
– Денис, спасибо. Я обиду принимаю. Я за двенадцать или больше минут компенсировать пока не намерена.
Денис улыбнулся.
Очень тонко. В уголках. И я поняла – он не часто улыбался.
– Ева Геннадьевна, проходите. Кофе?
– Чёрный, без сахара.
Я разулась в прихожей и в чёрных колготках пошла по тёплому деревянному полу за Денисом.
* * *
Кирилл вошёл в шестнадцать четырнадцать.
Я сидела в гостиной с Денисом Соколовым, пила кофе из большой чашки, и слушала Соколова, который мне рассказывал про одну деталь их тестовой группы.
Я подняла глаза.
Кирилл в дверях остановился и на мгновение завис.
У него было одно выражение лица.
Я уточняю – у него было одно очень короткое, очень настоящее, очень несовместимое с его обычной публичной маской выражение лица.
Это был – завороженный взгляд.
Обаятельный мерзавец. Даже когда проигрывает.
Я ему улыбнулась.
Углом рта.
В моём собственном стиле.
– Беляев. Двенадцать минут.
– Корецкая. Я знаю.
– Я в своей жизни через Кунцево хожу.
– Я в своей жизни через Кунцево теперь тоже буду ходить.
– Это будет тебе профессионально полезно.
– Я знаю. И, Корецкая.
– Что?
– Ты сегодня без обуви.
– Беляев. Здесь все без обуви. Это политика дома.
– Корецкая. У меня твои шпильки стояли перед глазами примерно полтора часа. Я проигрываю второй раз за вечер.
– Беляев. Заплатишь за всё. Разувайся.
Кирилл разулся.
Денис Соколов в углу гостиной профессионально (читай, со всем тактичным удовольствием) сделал вид, что он не понимает, что в его собственном офисе на его глазах в эту секунду происходит один маленький, очень тёплый, очень опасный разговор. И добавил то, что я успела ему рассказать за кофе:
– Она еще и на заправку заезжала.
Пам-пам-пам.
* * *
Полтора часа в тестовой группе прошли быстро.
Соколов показал мне за полтора часа ровно то, что мне нужно было для контр-презентации, и при этом не превратил эту демонстрацию в скучную аналитическую лекцию.
Кирилл сидел в стороне на диване и работал на ноутбуке.
Я за этих полтора часа примерно семь раз поймала себя на том, что я мысленно засекаю его боковым зрением. Кирилл в эти полтора часа боковым зрением меня тоже засекал.
Мы оба профессионально не подавали виду. «Параллельная работа на двух фронтах», чтоб ее.
В семнадцать сорок пять мы закончили.
Соколов пожал мне руку. Соколов сказал мне одну фразу:
– Ева Геннадьевна. У вас в этой контр-презентации есть один шанс действительно сделать хорошо. Я за этот шанс болею.
– Денис, спасибо. Я постараюсь.
– Я не сомневаюсь.
Соколов попрощался и ушёл.
Я надела свои шпильки в прихожей.
Кирилл за моей спиной молча смотрел.
Я засекла его взгляд где-то в районе моей левой лопатки.
* * *
На парковке загородного офиса был тёмный ноябрьский вечер.
Восемнадцать ноль семь. Снег пошёл – лёгкий, мокрый, медленный. У нас две машины на пустой парковке. Между нами на свежем снегу – два метра.
Мы сейчас должны разойтись по двум машинам и поехать обратно в Москву.
Полтора часа в одиночестве.
По темноте.
По снегу.
И сейчас я решилась: я перестала думать.
Для меня это было преступление. У меня в жизни голова работает двадцать четыре часа в сутки. У меня в жизни голова в восемнадцать ноль семь в подмосковном снегу на парковке загородного офиса с Кириллом Беляевым в двух метрах сделала одну вещь.
Она замолчала.
И у меня появилось одно простое решение.
– Беляев.
– Корецкая.
– Ты мне должен ужин.
– Я знаю.
– У меня здесь в двадцати минутах есть один загородный дом.
Кирилл смотрел на меня.
Не двигаясь.
Я продолжила.
– Это мой дом. Мой собственный. На моё имя. Я в нём бываю одна. У меня там хорошая кухня. Я готовить умею. Я тебе там сегодня готовлю ужин. Ты мне за это его не должен. Это будет считаться моим выигрышем по другому пари, которое я тебе сейчас объявляю.
– Какое пари.
– Пари на то, что ты поедешь сейчас со мной.
Кирилл смотрел на меня.
Снег падал.
Между нами на земле в эти десять секунд появилось ещё немного снега.
– Корецкая.
– Беляев.
– Я поеду.
– Я знаю.
– Корецкая. У тебя там будет очень опасно.
– Беляев. Я знаю.
– И всё равно?
– И всё равно.
Кирилл моргнул.
Обаятельный мерзавец… Или просто обаятельный?
* * *
Я села в свой Macan. Кирилл сел в свой 911-й.
Я вышла с парковки первой. Кирилл за мной.
Двадцать минут по тёмной подмосковной дороге через снег.
В моём зеркале заднего вида у меня всё это время горели два жёлтых огонька от его машины.
Я эти двадцать минут совсем не думала, и это было по-новому.
К дому я ехала с одной простой ясностью: у меня в этом вечере не было ни единого сомнения.
* * *
Я заехала на подъездную дорогу в восемнадцать тридцать одну.
Мой дом – это не вилла. Это не дача. Это нормальный частный дом, который я купила три года назад на свои собственные деньги без всякого мужчины и который я обустраивала под себя одну.
В нём никого не было.
Я припарковалась у входа.
Кирилл припарковался за мной.
Я открыла дверь машины и вышла.
Кирилл вышел из своей.
Он подошёл ко мне.
Не близко. Полтора метра.
Снег падал. И у него во взгляде в эту минуту была одна эмоция, которую я в нашей с ним истории до этого момента у него ни разу не видела.
Это было желание.
Открытое.
Без брони, без улыбки, без шуток, без двух часов задержки на МКАДе, без двенадцати минут моего выигрыша.
Просто желание.
Я смотрела на Кирилла.
У меня в жизни сегодня есть один шанс на то, чтобы перестать ненавидеть саму себя за одну ноябрьскую ночь, которую я уже год держу в моей внутренней папке.
Я этот шанс брала.
– Беляев.
– Корецкая.
– Заходи.
– Корецкая. Я тебя сегодня не разочарую.
Я улыбнулась.
Углом рта.
В моём собственном стиле.
Я повернулась к двери.
Я открыла её ключом.
Кирилл шёл за мной.
Дверь моего дома за нами закрылась в восемнадцать тридцать четыре.
Глава 8. Кирилл. Краткая хроника одного моего поражения
Я еду за её машиной.
Тёмно-серый Macan, в задние фары которого я смотрю последние девятнадцать минут. Снег. Подмосковное шоссе. До её дома по GPS одна минута.
У меня в груди работает то, чему у меня нет нормального имени. Я не могу вспомнить, когда в последний раз у меня внутри так колотилось. Я в этом году отыграл шесть сделок на двести миллионов долларов каждая. Я в этом году сидел в одной переговорной с одним очень опасным человеком из правительства, у которого можно было пропустить дыхание раз и потерять всё. Тогда не колотилось.
Сегодня в моей машине по дороге за её Macan – колотится.
По факту: я попал.
Не в смысле, в каком я попадал раньше. Раньше попадать означало одну простую вещь. Я провожу с женщиной хороший вечер, она у меня уезжает утром с улыбкой, мы потом друг другу пишем три-четыре дружелюбных сообщения, и история закрывается.
Сегодня – другое.
Сегодня попасть означает одну простую вещь. Сейчас есть только один маршрут. За её машиной, в её дом. И никаких других маршрутов в ближайшие лет двадцать.
Это и есть, я думаю, у мужчин то, что в их жизни называется попасть.
У меня это было ровно один раз. В две тысячи двенадцатом году. Имя той женщины я сейчас в моей машине не произнесу. Я к нему за двенадцать лет привык не возвращаться.
Но я знаю одно.
Тогда я струсил.
Сегодня – нет.
За двадцать минут дороги я перебрал всё, что у нас с Корецкой было за год. Каждое её слово. Каждое её движение у бара. Каждый поворот её головы, когда она у меня под носом сегодня впервые посмотрела вверх в её чёрных колготках.
* * *
В первый раз я её увидел в прошлом ноябре.
Наш корпоратив. Бар. Я подошёл к ней с моей дежурной заготовкой. Эта моя заготовка не подводила лет с двадцати трёх. У меня там в работе одна короткая фраза, один наклон головы, одна улыбка с лёгким прищуром глаз. У женщин эта комбинация на дне моих корпоративных корзинок не залёживалась.
Я к Еве подошёл.
Она на меня посмотрела.
Спокойно. Без всякого волнения. С её красной помадой, у которой за весь вечер не сдвинулся ни один миллиметр. И коротко сказала:
«Я с детства видела крашеных павлинов с разрешения мамы. С тех пор я их хорошо узнаю. У вас в зале мама есть?»
Я не отвечал ей пять секунд.
Пять секунд для меня в социальной ситуации – это много. В моей профессии в переговорах пять секунд тишины обходятся в один процент маржи. Я обычно эти пять секунд держу под контролем.
В баре с Корецкой эти пять секунд держали меня.
Я ей что-то промямлил, отошёл к стене бара, и впервые за десять лет на корпоративе моего собственного холдинга – отступил.
В голове в этот момент работала одна простая вещь.
Кирилл. У тебя в этом баре одна женщина за пять секунд сломала твою многолетнюю социальную привычку. Эта женщина опасна. Эта женщина мне нужна.
Я её в эту секунду внёс в один маленький список, в котором у меня в моей жизни до того момента было ровно одно имя.
Я этого факта испугался и боялся следующие две недели.
* * *
Через две недели у меня появился предлог.
Артём за обедом обмолвился: «У Аркадия в пятницу мероприятие, его ведёт Корецкая». Артём это сказал не специально. Артём вообще ничего не делал специально. Он по моим глазам понял, что у меня на это имя сработал триггер, и пятнадцать лет нашей с ним дружбы научили его одну простую вещь: на мои триггеры он не реагирует.
Я к нему подъехал в стиле «ты идёшь – я с тобой».
Артём в моей машине молчал три минуты. На четвёртой коротко сказал: «Кирилл. Это не моё дело. Я тебя только об одном попрошу – не делай при мне ничего, за что ты в моей жизни заранее извинялся бы». Я ему пообещал. Не сдержал.
На вечеринке у Аркадия я её увидел сразу.
У бара. В чёрном смокинге. С планшетом.
У меня в груди в этот момент произошло что-то, чего за двенадцать лет не было. У меня под рёбрами один раз очень сильно сжалось. Это был тот тип сжатия, который у спортсменов случается перед стартом в Формуле – короткий, очень физический, очень полезный, потому что после него у тебя правильно работают нужные мышцы.
Я к ней не подошёл.
Я подошёл к её сотруднице.
Не буду себя оправдывать. По факту, я в эту секунду струсил. Я к Еве не подошёл, потому что у меня в моей голове в эту секунду не было заранее проверенной фразы, на которую у неё была бы заранее проверенная реакция. У меня в моей жизни перед каждой женщиной всегда была заранее проверенная фраза. У Корецкой её не было.
Я подошёл к Алине – высокой брюнетке в красном платье – и с моими старыми заготовками проверил, что они вообще ещё работают.
Они работали.
Алина мне улыбалась через тридцать секунд. Алина на тридцать пятой минуте уже наклонялась ближе ко мне. Алина в той ситуации требовала не больше тридцати минут до её квартиры.
Я в эту минуту смотрел через зал на Еву.
Ева через планшет в её руках на меня в эту минуту тоже смотрела.
Это в моей голове в эту секунду в моих ощущениях лежало двумя слоями. Под зрением – Алина в её красном с её попыткой заинтересовать меня. Над зрением – Корецкая в её чёрном со её спокойным наблюдением. И я в эту секунду почувствовал, что у меня все нервы стояли только на верхнем слое.
Когда Ева через тридцать минут отозвала Алину к столу у входа – у меня под рёбрами разжалось.
Это была моя проверка. Ева её выдержала.
Она показала, что я ей не безразличен.
По факту, это было поведение мудака. Я это знаю. Я к Алине пошёл не из-за неё, а ради проверки. Я с этим живу.
* * *
За полчаса до моего подхода к Еве я через зал увидел, как Артём ей что-то говорил у стены.
Я по форме его губ за тридцать метров считал.
Татьяна.
Не имя. Но контекст. Артём ей рассказывал про Татьяну.
У меня в голове тогда на двенадцать секунд была одна тёмная мысль про моего друга. На тринадцатой я понял, что Артём в эту минуту мне в моей жизни сделал самую большую услугу, которую один мужчина может сделать другому.
Он дал Еве шанс уйти.
Он её предупредил.
Если Корецкая после этого предупреждения от меня отвернётся – значит, у неё ко мне настоящего интереса не было. Если останется – значит, был.
Она осталась.
Я потом мысленно поблагодарил Артёма тридцать раз.
* * *
Я к ней подошёл в двенадцать ноль семь.
К тому моменту не выпускал из периферического зрения уже двадцать минут.
Она была у бара. С её четвёртым бокалом в руке. С её красной помадой, у которой к двенадцати ноль семи в баре «Лесной» уже было лёгкое нарушение по контуру. Я этот контур засёк за тридцать метров. И я сделал одну простую заметку про себя – я с этой женщиной в эту ночь физически ничего не сделаю.
У меня в жизни нетрезвых женщин было достаточно. У меня есть на этот случай одно простое правило, которое я выработал годам к двадцати пяти. Я не трогаю женщин, которые наутро могут не помнить, что я их трогал.
Я к Корецкой подошёл, чтобы успокоить.
Я ей сказал – «ты не Алина».
Я ей сказал – «у меня к тебе чувство».
Я этого слова двенадцать лет не произносил. Я это слово в моей собственной голове сформулировал впервые. Я его Корецкой не назвал. Не было правильно. У неё в эту секунду в её четырёх бокалах не было ресурса слышать конкретные слова.
Я ей сказал – «через год».
Я это слово везу ей сегодня в Подмосковье, впервые за столько месяцев.
* * *
Я не помню, как мы оказались в коридоре.
Ева ко мне подошла.
Сама.
Положила руку мне на грудь.
Сердце в эту секунду остановилось на полсекунды. Потом пошло обратно – на удвоенной частоте.
Этого ощущения у меня в моей жизни не было.
Ева подняла лицо.
В её глазах в эту секунду было желание. Чистое. Без брони. Без её обычных конструкций. Без её планшета.
Я хотел её так, что у меня от собственного желания дрожали руки.
У меня в жизни руки не дрожали.
Сегодня – дрожали.
Я мог в эту секунду её к стене прижать.
Я мог её в эту секунду поцеловать так, что у неё бы те её четыре бокала вина из её головы вышли быстрее, чем вошли.
Я мог её в эту секунду на руки поднять и через служебный выход на парковку отнести.
По факту, последнее я и сделал. Но не так, как мог бы.
Я ей вместо всего этого сказал – «не сейчас», аккуратно за плечи остановил и добавил – «не из-за четырёх бокалов вина. Из-за решения».
Это было самое сложное предложение моей жизни.
У меня в эту секунду в моих собственных штанах работало одно простое физическое доказательство того, что я эту женщину хотел больше, чем кого-либо.
В эту ноябрьскую ночь у меня впервые в моей жизни оказался один большой неожиданный плюс. Я умел подавить страсть, из-за чувства.
Когда Корецкая в эту секунду в моих руках закатила глаза от черной вспышки, я её подхватил, поднял, отнёс к моей машине через служебный выход.
* * *
В машине Ева пришла в себя на пятой минуте.
Не полностью. У неё в это время её четвёртый бокал в крови наконец сработал, и у неё пошла фаза, в которой пьяная женщина один раз становится очень многословной.
Я её спросил – «адрес».
Она мне сказала – «отвези меня к Евочке».
Я спросил – «имя или адрес одной твоей подруги, родителя или коллеги».
Она мне сказала – «отвези. К Евочке. Корецкой. Это я. Я хочу домой к Корецкой».
Я рассмеялся, потому что у Евы Корецкой даже в пьяном виде у самой себя имя «Евочка» стояло выше всех её родителей, подруг и коллег.
Я её повёз к себе.
В квартире я положил её на одну из моих свободных кроватей.
Она в её пьяном состоянии скидывала одежду – ей было жарко. Я ей выдал мою тёмно-синюю футболку. Я помог ей её надеть, отвернувшись, и аккуратно сложил её одежду.
У меня три сестры. Я с восемнадцати лет знаю – женщина наутро после похмелья находит свою одежду в порядке, и это в её плохом утре одна маленькая полезная вещь, на которую она опирается.
Я лёг рядом. Поверх одеяла. Одетый.
У меня в эту ночь было ровно одно дело – следить, чтобы Ева во сне не задохнулась. Она лежала на спине.
Я смотрел на неё.
Долго.
У неё было лицо женщины, которая спит в моей кровати – в моей кровати.
Я её в жизни никому не отдам.
Я её сегодня не взял.
Я её возьму, когда у неё в её собственной чистой голове появится желание сказать «да».
Сколько бы это ни заняло.
Это была моя клятва.
* * *
Утром у меня случилось одно мудачество.
Я не оправдываюсь.
Ева открыла глаза. У неё в голове был молот. Она через свои собственные полуоткрытые ресницы увидела меня одетым поверх одеяла. Она через свои собственные ресницы увидела свою одежду на полу. Она через свои внутренние выводы решила, что мы переспали.
У меня в эту минуту был один шанс ей правду сказать.
Я не сказал.
По двум причинам.
Первая – у неё в голове был молот. Объяснять было бессмысленно. У женщины с молотом в голове конкретные объяснения не закладываются. Я это знал по моей сестре.
Вторая – у меня внутри в эту минуту работала одна маленькая мужская дрянь.
Ева в эту минуту думала, что я с ней переспал в её первую же ночь. Эта её мысль во мне создавала ощущение, что я в её жизни уже под кожей.
Я не оправдываюсь.
Я потом мысленно перебирал триста раз это утро. Каждый раз с разным финалом, в котором я ей правду сказал. Ни один из них в моей памяти не получился убедительным.
Я её отправил домой и сказал – «у тебя голова не выдержит сейчас разговора. В понедельник, если ты захочешь, у нас будет разговор».
Она сказала – «не нужно».
Я понял, что я этот раунд проиграл.
Я в понедельник её не искал.
Я ей дал шесть месяцев.
* * *
В январе я не выдержал.
Я открыл мой телефон. У меня в архивах была одна фотография, которую я в ту самую ноябрьскую утреннюю секунду снял.
И я ей эту фотографию в три часа ночи отправил.
Без подписи.
Я через десять минут понял, что случилось мудачество номер два.
Я этой фотографией дал ровно один сигнал: «Кирилл Беляев – мужик, который тебя в твою пьяную ночь использовал, сфотографировал, и через два месяца тебя этой фотографией шантажирует».
Я это понял.
Я её не удалил. Удалять было бы вторым мудачеством в одну ночь.
Я её сохранил.
Не для шантажа.
Была одна простая мысль. Если у меня ничего не получится с Корецкой – у меня в моих архивах останется одна её фотография, в которой женщина, которую я ждал тридцать один год, в моей кровати в моей футболке. Я с этой фотографией дальше жить буду.
* * *
На ужине у Светловых в мае у меня рухнуло моё шестимесячное молчание.
Я обратился к ней за столом.
«Ева. Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь».
Я это сказал на расстоянии полутора метров. Это было плохое решение. Я знаю.
У Евы за столом в её глазах вспыхнула одна короткая искра ярости.
Эта искра сразу поставила одну простую галочку. У Корецкой за шесть месяцев тишины интерес ко мне не угас.
Она мне предъявила ультиматум. «У тебя одна неделя удалить фотографию, потом война».
Я ответил – «я фотографию не удалю. Жду ту неделю с интересом».
Но это была не последняя её фраза в тот вечер. На выходе Корецкая на секунду задержалась у меня – при всех, но не для всех – и очень тихо сказала: «И, Беляев. Свою копию я удалять не собираюсь». И ушла, не оборачиваясь. Я эти полгода прокручивал в голове не её ультиматум. Я прокручивал эту фразу. Женщина объявила мне войну вслух – и шёпотом призналась, что хранит то самое фото. Я в ту секунду понял одну простую вещь. Войну она ведёт не против меня. Она ведёт её против себя. А мне остаётся одно – ждать.
В своей голове я сказал ей ещё одну фразу, которую вслух сказать не имел права.
Корецкая. Я буду тебя ждать сколько потребуется. Войну твою я приму. Но я в твоей жизни больше останавливаться не буду.
Светловы – особая семья. Я там с тех пор сижу по выходным как член семьи, у которого жены пока нет, но место уже забронировано.
Это место в моей голове было забронировано для Корецкой.
Я её ждал.
* * *
В сентябре я понял, что моих собственных ресурсов на моё второе попадание в жизни не хватает.
Я к Артёму подошёл.
Я ему два месяца объяснял, что нам в холдинге нужен PR-партнёр в финтех-сегменте. Что лучший в Москве в этом сегменте – агентство Корецкой. Я ему объяснял профессионально. Я ему ничего личного не показывал. Он был не дурак – он мои настоящие причины видел.
Артём через два месяца сказал: «Кирилл. Я тебе пятнадцать лет доверяю. Я согласен. Полину предупрежу за день. И, Кирилл».
«Что».
«Не повторяй мои ошибки. Я Полине врал три недели. Я её на этом потерял. Если ты Еве будешь врать так же – ты её потеряешь, и я не уверен, что ты её вернёшь. Потому что Ева не Полина. Ева жёстче».
Я Артёму в эту минуту дал одну молчаливую клятву.
Ева правду узнает раньше, чем сама её спросит. Это мой долг ей за мои январские мудачества.
Я это вслух не сказал.
Я просто ответил – «принято».
В среду Юлия позвонила Корецкой.
* * *
Я её увидел в пятницу в одиннадцать ноль ноль.
В её Tom Ford.
В её красной помаде.
С её манерой держать переговорную так, как у меня держат лидеры компаний с десятилетним стажем.
Я в эту пятницу понял одну простую вещь.
За год моего ожидания Ева в её профессии выросла.
Она стала опаснее.
Она стала желаннее.
* * *
В воскресенье у меня в офисе рухнуло всё.
Ева пришла.
В тёмных джинсах. В чёрной водолазке. В сапогах на низком каблуке. С распущенными волосами, от которых у меня в моей голове за два часа в переговорной несколько раз пробегала одна простая мысль.
Как они лежат на моей подушке.
У Корецкой в этот день не было её красной помады. У Корецкой была бронза. У Корецкой не было её Tom Ford. У Корецкой были её обычные джинсы. У Корецкой не было её строгого хвоста. У Корецкой волосы были распущенные. Это всё в моих понятиях значило одну простую вещь.
Корецкая впервые в моей жизни пришла ко мне без её брони.
Я ей пытался показать, что у меня всё под контролем.
Но под контролем у меня не было ровно ничего.
На парковке когда она забыла её пометку и я её ей отдал – мои пальцы коснулись её пальцев.
На одну секунду дольше, чем нужно.
У меня от этого касания на тридцать первый год жизни случилось одно простое физическое поражение.
У меня вся правая рука на десять минут потом не работала так, как должна была.
* * *
Сегодня я её в Подмосковье повёз потому, что у меня не получалось больше держать с ней дистанцию.
Пари на ужин я ей предложил потому, что мне по факту было всё равно, какой исход. У меня в обоих исходах был один общий вечер с ней. Если я выиграю – она пойдёт со мной на ужин. Если я проиграю – она пойдёт со мной на ужин.
Я не учёл одного.
Полину Светлову. Её водительский школьный класс. Когда мне Полина когда-то сказала «Кирилл, ты у меня Еву на дороге не догонишь», я засчитал это как шутку. И был не прав.
