Текст книги "Северная игра (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– До среды, Артём Алексеевич.

Артём вышел из переговорной.

Юлия вышла за Артёмом – у неё была профессиональная привычка не оставаться в переговорной одной с двумя людьми, у которых работала собственная маленькая частная история.

Юлия Калинина поднялась ещё на один пункт.

Я с Кириллом осталась в переговорной одна.

* * *

Кирилл подошёл ко мне.

Он встал в полуметре.

Он посмотрел на меня.

Его глаза буквально излучали одно простое выражение.

«Молчите».

Не на экране.

Прямо мне.

Я беззвучно засмеялась во второй раз за десять минут.

– Беляев.

– Корецкая.

– Ты в галстуке.

– Я в галстуке.

– Беляев, я тебя в галстуке в первый раз вижу.

– Корецкая. Я тебя боялся. Я в этом не оправдываюсь.

– Развяжи галстук.

Кирилл смотрел на меня.

Я с глубочайшим женским удовольствием увидела, как у Кирилла Беляева потемнели глаза.

Он не развязал галстук.

Он сделал другое.

Он наклонился ко мне на одну секунду – на одно дыхание, не больше – и в моё ухо очень тихо сказал.

– Корецкая. В моей квартире. Сегодня. В семь вечера. Развяжешь сама.

Кирилл выпрямился, забрал свой ноутбук со стола и вышел из переговорной.

Я стояла одна в переговорной холдинга «Северный» с бордовой помадой, выигранным тендером и со словом «семь вечера».

Поздравляю меня. У меня сегодня двойная победа. Я выиграла тендер. И сама себе выписала контракт на ужин в семь вечера в квартире мужчины, к которому в моей профессиональной жизни мне в принципе нельзя.

Беляев. Я приеду.

Глава 11. Барон, я и один развязанный галстук

В понедельник в семнадцать сорок две я стояла в своём гардеробе и не знала, что мне надеть.

Это был второй раз за эту неделю, когда у меня возникла такая проблема. Обычно я решаю такие вопросы за две минуты. У меня в шкафу всё развешено по поводам, и поводы у меня в жизни обычно делятся на четыре категории – работа, серьёзный клиент, светское мероприятие и отдых.

Категории «ужин у мужчины, к которому я по моим собственным правилам приходить не должна, после того как я у него выиграла тендер на моих собственных условиях» в моём шкафу не существовало.

Я стояла так семь (или тридцать семь) минут.

На восьмой я обнаружила одно платье, которое я купила два года назад в Милане, и которое в моём шкафу с тех пор висело в категории «когда-нибудь». Чёрное. Шёлковое. Короткое. Не вечернее. Не дневное. Промежуточное. С тонкими бретельками. Сидит как вторая кожа, но без агрессии.

Это было идеально.

Я подумала, что у меня впервые в моём гардеробе мужчина сегодня выиграл над поводом.

Я этим фактом была озадачена, но не настолько, чтобы платье не надеть.

Поверх – короткое пальто. На ноги – те же чёрные лодочки, что я носила утром на презентации. Бордовую помаду я тоже оставила утреннюю – у неё теперь отдельное место в моей рейтинге – «помада, с которой выигрывают тендеры».

* * *

В семнадцать пятьдесят семь зазвонил телефон.

Полина.

– Светлова.

– Корецкая. Я знаю, что ты сегодня будешь на квартире у Беляева.

– Полина, не подсматривай.

– Я не подсматриваю. Я Артёма слышала через стенку, когда он Кириллу в четверть третьего звонил с поздравлениями по поводу тендера. В одной фразе случайно проскочила другая фраза. «Готовь Барона».

– Что это значит?

– Это значит, что Барон будет встречать тебя у двери, и Барон у Беляева в его системе котировок входит в десятку самых важных лиц холдинга. Если Барон тебя одобрит – у тебя появится допуск в одну дополнительную категорию женщин и мужчин, в которую у меня входит мой Артём.

– В какую?

– «Женщина, которую одобрила собака» или «Мужчина, которого одобрил кот». У Беляева через Барона прошла одна предыдущая девушка из его обычного оборота. Барон её на третий вечер выгнал из квартиры. Кирилл на четвёртый день её тоже выгнал, из жизни. У Барона профессионально работает дискриминационная функция.

– Полина, ты хочешь сказать, что я подвергнусь собачьему собеседованию?

– Ева, ты подвергнешься собеседованию в Высшую Школу Беляева. У собеседования главный экзаменатор – Барон. Запасной – Кирилл. Ты пройдёшь оба, я в тебе не сомневаюсь.

Ну хоть кто-то.

– Передай Барону, что он единственный мужик в их компании, у которого ко мне нет никаких заранее подготовленных претензий.

– Я ему передам. Иди.

Я положила телефон и подумала, что у меня сегодня впереди.

Один экзамен от лабрадора, к которому я профессионально не готовилась.

Это был серьёзный пробел.

* * *

Квартира Кирилла была в Хамовниках.

Я уточняю – у меня по этому факту был отдельный внутренний нервный припадок. Кирилл Беляев жил в восьми минутах езды от моей собственной квартиры, в том же районе, на параллельной улице, у церкви, мимо которой я три раза в неделю бегаю по утрам. Я три раза в неделю по утрам пробегала мимо его дома, и я об этом не знала весь этот год.

Я этим фактом была сильно озадачена.

Я подъехала к его дому в восемнадцать пятьдесят восемь.

В подземном паркинге у въезда меня встречали два жёлтых огня.

Кирилл в его 911-м. Стоял у въезда, ждал.

Я подъехала, остановилась рядом, опустила окно.

– Ты меня в подземном паркинге встречаешь?

– Я тебя встречаю, чтобы охрана у въезда не задавала тебе лишних вопросов. У них в инструкции прописано спрашивать у всех новых гостей цель визита. Я не хочу, чтобы ты на этот вопрос отвечала.

– Какой был бы мой ответ?

– У тебя крутятся четыре варианта. Я их все уже представил. Я рекомендую тебе четвёртый– «по работе». Остальные три не для записи в журнале посетителей.

Я засмеялась.

Кирилл засмеялся тоже.

Мы доехали до моего бокса, припарковались параллельно, вышли.

Кирилл подошёл ко мне у моей машины. У него в эту секунду в глазах было то выражение, которое у мужчин называется «я тебя в эту секунду хочу сожрать, но я при этом помню, что у меня в квартире на пятом этаже ждёт лабрадор, и лабрадор моих процессов не одобрит».

– У меня к тебе одна короткая просьба перед лифтом.

– Слушаю.

– Не бойся Барона.

– Я в своей жизни лабрадоров не боялась никогда.

– Я не про физический страх. Я про другой. Барон – это серьёзная собака. У него на лице в первые шесть секунд будет написан окончательный вердикт насчёт тебя. Если у тебя в эти первые шесть секунд возникнет ощущение, что ты ему не нравишься – это будет неправда. Он сначала всегда показывает скепсис. На седьмой секунде у него меняется отношение.

– Я ни одной собаке экзаменов в жизни не сдавала.

– По статистике Барона: ни одна женщина не сдала ему экзамен.

– Никто?

– Никто.

– Беляев, мне тебя жаль.

– Корецкая, я в этой жалости не нуждаюсь. Я нуждаюсь в том, чтобы ты понравилась Барону. Идём.

* * *

Лифт довёз нас до пятого этажа за двенадцать секунд.

Кирилл открыл дверь.

На меня вылетел рыжий ураган.

Я видела лабрадоров. У моих знакомых их минимум четыре. Лабрадор обычно ведёт себя как лабрадор – он подходит, обнюхивает, кладёт голову на колено, и через минуту ложится у твоих ног в позе «я уже считаюсь твоим другом, расслабься».

Барон у Беляева оказался не такой лабрадор.

Барон сначала остановился в трёх шагах от меня.

Он посмотрел на меня.

Это был взгляд…

Я в своей жизни от собаки таких взглядов не получала. У меня было ощущение, что у меня в эту секунду в коридоре стоит мужик в шкуре лабрадора, и этот мужик в эту секунду профессионально оценивает мою одежду, мою сумку, мою фигуру и моё резюме.

Я выдержала его взгляд.

Я понимала, что я не должна это собеседование проиграть, потому что иначе этот мужчина за моей спиной от меня в третий раз за вечер засмеётся, и я ему этого не прощу.

Я опустилась на корточки.

Не присев на пятки – это для меня работало бы как уступка. Я опустилась медленно, держа спину прямой, на одно колено.

Я посмотрела собаке прямо в глаза.

– Барон. Я Ева. Я в этой квартире сегодня не из-за тебя, и я в этой квартире не ради твоего хозяина. Я в этой квартире из-за своей собственной доброты к одному мужику, у которого, я подозреваю, ты в системе доверия стоишь выше всех. Прошу тебя сделать одну простую вещь. Дай мне шанс. Если я тебе через пять минут не понравлюсь – я уйду сама. Я этим не оскорблюсь.

Я не моргала.

Барон не моргал.

За мной Кирилл издал один очень короткий звук, который у мужчин обозначает «я вижу одну сцену, которую я буду долго хранить в своей памяти».

Барон в эту секунду сделал одну простую вещь.

Он встал.

Подошёл ко мне.

И положил свою рыжую голову мне на колено.

Я профессионально (читай, со всем непрофессиональным восторгом, на который способна женщина, у которой только что один лабрадор за восемь секунд впустил её в своей собственный дом) почесала его за ухом.

– Восемь секунд.

– Я знаю.

– Барон такого ни одной женщине не выдавал.

– Я ему не давала повода. Я с ним разговаривала как со взрослым мужиком.

– Это работает.

– У меня к тебе один уточняющий вопрос.

– Слушаю.

– Я прошла собеседование?

– Ты перевела меня в системе ценностей Барона на второе место. Я как бы радуюсь, но не без обиды.

– На второе?

– На второе.

– Беляев, я тебя жалею второй раз за вечер.

* * *

Квартира Кирилла была – я уточняю, чтобы было ясно – не лофт миллионера. Не пентхаус. Не показуха.

Это была квартира взрослого мужика. Сто двадцать квадратов, два этажа, на верхнем – кабинет и спальня, на нижнем – кухня, гостиная и одна большая комната, в которой стоял рояль (этого факта я от Кирилла Беляева не ожидала). На полу – тёмный паркет. На стенах – несколько картин, которые стоили дороже, чем моя собственная машина.

Я медленно прошла по гостиной.

Барон шёл за мной. Он проводил меня от двери до камина.

Я остановилась у рояля.

– Это твой рояль или его поставили дизайнеры?

– Ты в моей жизни первая, кто этот вопрос задал. Этот рояль – мой. Я на нём играю. Не профессионально. Я в детстве восемь лет учился в музыкальной школе.

– Ты повышаешь себе ставки в моих собственных рейтингах.

– Я об этом знал. Это была моя стратегия.

Я повернулась к нему.

Кирилл стоял в трёх шагах от меня.

В тёмно-синем костюме.

С галстуком.

С тем же выражением, с которым он смотрел на меня в переговорной в одиннадцать сорок две, когда мне в ухо в одно дыхание сказал – «развяжешь сама».

Я подошла к нему.

Я не торопилась.

Я уже один раз показала Кириллу, как я подхожу к мужчинам (к одному, точнее), и я не собиралась во второй раз менять регистр.

Я подошла. Я положила одну ладонь ему на грудь. Через пиджак.

Другой рукой я взялась за его галстук.

Я медленно его развязала.

Узел был тугой.

На пятой секунде узел распустился.

Я медленно стянула галстук с его шеи.

Я держала его в моей правой руке.

Я подняла глаза на Беляева.

– Беляев.

– Корецкая.

– Я развязала.

– Я заметил.

– Хватит замечать.

Он перестал замечать.

* * *

Я уточняю – мы дошли до спальни.

Не сразу. По пути мы прошли через кухню, в которой я успела заметить, что на плите стоит сковорода и в ней что-то готовится, и что у Кирилла в моей жизни на ужин у меня в эту минуту было запланировано что-то более серьёзное, чем яичница.

– У тебя на плите ужин.

– Ужин подождёт.

– У меня одно простое правило. Я с мужчинами не сплю на пустой желудок. У меня от этого падает производительность.

– Яя не верю, что у тебя падает производительность.

– У меня падает уровень дерзости.

– Я её сейчас тоже хочу на минимуме. Я твоей дерзости за эту неделю не давал ни одного шанса. Сегодня – твой проигрыш.

Я не стала спорить.

Я обнаружила, что у Беляева в квартире я как-то странно теряю всю свою аргументацию. У меня есть подозрение, что это связано с тем, как он на меня смотрит, когда я смотрю на него снизу вверх.

В спальне он снял с меня платье одним движением. Аккуратно – он этим платьем впечатлился, и он это платье в спинку стула повесил с тем же уважением, с которым он в прошлый раз в моей прихожей повесил моё пальто.

– Ты в моей жизни вешаешь мою одежду как профессионал.

– У меня три сестры. У меня ещё в семнадцать лет в моей собственной семье установилось правило – если я одной из сестёр одежду небрежно повешу, я в семье живу неделю в немилости.

– У тебя открывается новая глубина.

– У меня их много. Я тебе их потом покажу.

– «Потом» это когда?

– «Потом» это в следующие лет тридцать-сорок.

Я задохнулась.

Не от того, что он только что произнёс.

От того, как я позволила себе допустить, что я в его «тридцати-сорока годах» уже считаюсь.

Он это засёк.

Он не стал на этом останавливаться.

Он перестал быть джентльменом снова.

* * *

Дальше – фрагменты.

Его рот у моей ключицы.

Мои пальцы в его волосах.

Его шёпот мне в ухо, низкий, сорванный – «ты у меня сегодня дерзить не будешь».

Твердая выпуклость, прижимающаяся ко мне, мешает мне внятно ответить и я бормочу что-то в духе: «Беляев, ты невыносим».

Его смех у меня под ключицей.

Он знает, как на меня действует – я действую на него ровно так же.

Моя выгнутая спина.

Мои соски ноют от томления, мне нужен его язык на них, мне нужен он.

Боже, я снова возбуждена до предела.

Он поглаживает мою мокрую плоть, издает гортанный звук и комментирует.

– Я так и знал.

Я стараюсь не показать вида, насколько сильно я зависима от его рук, от его ласк.

Он просовывает в меня один палец, а моё тело-предатель мгновенно принимает и сжимает его со всей возбужденностью, на которое оно только способно.

– Ева…

В его глазах – неподдельная страсть.

Он ритмично двигает своими пальцами внутри меня, меняя рисунки, и сам от моих стонов стоит уже на грани срыва.

Он расстёгивает ширинку и будто ждёт от меня приглашения.

И я даю ему его – я насаживаюсь на его пальцы в такт его движениям. Мы сливаемся не в поцелуе, а в состязании.

Его горячее дыхание обдувает мою шею, его пальцы выскальзывают из меня. Я хнычу, мне нужно больше.

Кирилл не теряет ни секунды, он дергает меня на себя и усаживает меня сверху.

Это не разрыв. Это конец.

Я ерзаю на его члене так, как будто это мой последний секс в жизни.

Я веду.

Он смотрит на меня снизу вверх и играет с моими сосками.

Я выгибаюсь, я отдаю всю себя этому процессу.

Он не выдерживает, резко поднимает меня и насаживает на свой член до упора.

Я приняла его сразу на всю длину.

Вспышка. (Когда ж уже перестанет так пробивать?)

Я медленно двигаюсь, упиваясь властью. Наслаждаюсь. Возбуждением, его черными от похоти глазами. Им.

Ему мало. Мне мало. Он берет инициативу на себя, жесткими движениями подкидывая свои бёдра вверх.

Как же хорошо.

Я замедляю. Его. Себя.

Я начинаю плавно двигаться, выводя узоры у него на члене. В его глазах – бездна. Он на грани. Я тоже.

Резко поднимаюсь, что его член почти выходит из меня и так же резко опускаюсь снова.

– Ева…

Повторяю.

– Кончи побыстрее. Я не продержусь и пары минут – так сильно я хочу тебя.

Не знаю, продержусь ли я и пару секунд. Его большой палец наваливает на мой клитор. Три. Два. Один. Взрыв.

Волны оргазма прокатываются по моему телу.

Я сжимаю его член так сильно, что кажется, будто сама готова кончить еще раз.

Кирилл не убирает руку с моего клитора, продлевая моё наслаждение.

Хрипло, почти неслышно бросает «Моя» и кончает. Его трясёт. Он не здесь. Я тоже дрожу. Это чувство – так изводить и заводить мужчину – продлевает мой оргазм еще на несколько секунд.

Тишина.

– Ты теперь моя. Ты это помнишь?

– Помню.

* * *

В двадцать один пятнадцать мы наконец-то ели ужин.

Я на кухне Кирилла. В одной его рубашке. Босиком.

Кирилл подал на стол блюдо – паста с морепродуктами, которую он, как он мне с гордостью сообщил, готовил сам по итальянскому рецепту.

Я отпробовала пасту.

Я отложила вилку.

– Это лучшая паста, которую я ела в своей жизни.

– Я знаю.

– Ты закладываешь себе ещё одну ловушку.

– Какую?

– Если ты приготовил эту пасту один раз – тебе придётся готовить ещё. Это работает как один из видов привязки. Я к таким привязкам не готова.

– Я об этом знал. Это была моя стратегия.

Я в эту секунду рассмеялась так, как я давно не смеялась.

Барон у моих ног положил мне на правую стопу свою голову.

Я посмотрела на этого лабрадора и очень тихо сказала:

– Барон. Я в эту минуту люблю тебя больше, чем хочу любить твоего хозяина.

Барон одним глазом мне моргнул. Кирилл замер.

У меня появилось подозрение, что Барон у Кирилла в его доме работает не лабрадором.

Он работает Игорем Корсаковым в шкуре собаки.

* * *

Я проснулась в семь сорок утра.

Я открыла глаза.

Обычно у себя дома я просыпаюсь в шесть тридцать. У меня биологический будильник, который работает без сбоев с двадцати трёх лет.

В эту секунду я была не в своей квартире. Я была в его. И его кровать каким-то образом сбила мой биологический будильник на час десять.

Я повернула голову.

Кирилл рядом со мной, спит. На животе, лицом ко мне. Как в моей квартире. С рукой, закинутой на то место, где я только что лежала.

На полу у кровати лежал Барон.

Барон смотрел на меня.

Я подозреваю, он сторожил мою сторону. У меня работало одно простое объяснение – Барон исполнял служебные обязанности. У него в его собственной системе ценностей я через одну ночь в его квартире переместилась из категории «гость» в категорию «охраняемое имущество».

Я улыбнулась ему.

Барон одним коротким движением хвоста ответил.

Я тихо встала и в одной рубашке Кирилла пошла на кухню.

Барон шёл за мной.

В кухне Кирилла было всё, что мне нужно было по утрам. Дорогая кофемашина (по моим оценкам стоимостью с одну мою квартальную премию). Свежие зёрна в стеклянной банке (по запаху – Эфиопия, моя любимая). Один очень дорогой тостер. В холодильнике – нормальные продукты, не те, которые у мужчин-холостяков обычно живут в холодильниках до окончания их срока годности.

У меня возникло одно подозрение.

Кирилл Беляев – холостяк. Но он в моих масштабах был холостяк, у которого в его квартире всё устроено так, как должно быть устроено в квартире у мужчины, у которого есть женщина.

Я этому подозрению не дала развернуться. У меня на это утро были другие планы.

Я сварила два кофе.

Я открыла одно из его окон, потому что мне утром на кухне обязательно нужен свежий воздух.

Из спальни в семь пятьдесят пять появился Кирилл.

В одних домашних брюках. С взлохмаченными волосами. С тем же лицом, с которым он у меня в субботу появлялся на моей собственной кухне в Подмосковье.

– Корецкая.

– Беляев.

Он подошёл к кофемашине. Взял свою чашку (я заметила, что я ему сварила в чашке, в которой он, я подозреваю, обычно пьёт свой утренний кофе – мужчины не дают своей утренней чашки женщинам случайно). Сделал глоток.

– Ты в моей кофемашине настроила соотношение зерна и воды на три миллилитра больше моей нормы.

– Твоя норма работала как «слабый американо». Я тебе сварила нормальный эспрессо.

– Моя норма всегда работала как «утренний бодрящий».

– Твоя норма работала как «жидкость с напоминанием о кофе».

Кирилл смотрел в свою чашку.

И отпил второй раз.

– Это хороший кофе.

– Я знаю.

– Я не буду менять обратно.

– Я не предлагала тебе её поменять.

– Корецкая, ты ещё даже не представляешь, что ты конкретно сделала.

Я поняла, что у нас с Беляевым в эту утреннюю минуту во вторник на его кухне произошло одно очень тихое и очень тёплое событие.

Я ему поменяла настройку кофемашины. Я ему её поменяла не специально. Я ему её поменяла потому, что в моей жизни я кофе варю иначе, и у меня в моих собственных утренних рефлексах понадобилось ровно ноль секунд на то, чтобы у мужчины на его кухне настроить машину под мои собственные привычки.

Пустяк, казалось бы.

Но Беляев это засёк. И, что самое главное, Беляев это не отменил. Беляев принял мою настройку как свою.

Это было серьёзное событие. Но я от этого отмахнулась, потому что так легче.

Мы выпили кофе.

Мы поговорили о погоде.

Мы поговорили об утренних новостях из РБК.

Мы не обсудили ни одну тему из вчерашнего вечера. Ни одну тему из этой ночи. Ни одну тему из утра.

Кирилл вёл утреннюю беседу так, как будто у нас вчера вечером ничего не было. Я вела её так же.

Бах. Осознание:

Мы с Кириллом в эту минуту во вторник на его кухне впервые в нашей с ним истории молчаливо договорились играть в одну новую игру.

Эта игра называлась – «спим, но не пара».

Я не была удивлена этой игре. Я её ожидала. Я даже её сама в моей субботней голове сформулировала.

Я была одновременно довольна и обеспокоена этой игрой.

Но этой обеспокоенности я ходу не дала.

* * *

В восемь сорок я надела своё чёрное шёлковое платье обратно.

Я надела пальто.

Я взяла сумку.

В прихожей попрощалась с Бароном.

Барон лежал у двери. Он мне моргнул второй раз за двенадцать часов. Дальше, я подумала, этот лабрадор будет одним из моих главных союзников в одной длинной кампании, которую я не до конца понимала.

Кирилл вышел из спальни.

В тех же домашних брюках. Без рубашки.

Он подошёл ко мне у двери.

Он остановился в полуметре.

В его глазах было одно очень короткое сообщение, которое было одновременно очень дерзким и очень тёплым.

Корецкая. До вечера.

Он мне его не сказал.

Он протянул мне руку.

– Ева Геннадьевна. Спасибо за вчерашний тендер. Я продолжаю быть уверенным, что наша с вашим агентством совместная работа будет продуктивной.

– Кирилл Викторович. Спасибо за приём. Я к нашему сотрудничеству буду готова в любое удобное для холдинга время.

Мы пожали руки.

Две секунды. Профессиональная норма.

Я с трудом сдерживала улыбку.

Кирилл тоже.

Мы оба играли в нашу новую игру.

Мы оба профессионально друг другу показывали, что у нас с ним в это утро у двери его квартиры – ничего нет.

Барон лежал у наших ног и смотрел, оценивал.

Барон, я подозреваю, был единственный, кто в эту секунду в этой прихожей знал, что у нас всё.

Я вышла.

Я доехала до своей квартиры на Хамовниках за восемь минут.

Я переоделась.

Беляев. Игра началась. Кто первый признает, что у нас не «спим, но не пара» – тот в эту игру проиграл. У меня для этой игры есть одно простое предсказание. Я в этой игре буду проигрывать тебе медленно и долго. И я этому факту в это утро удивляюсь меньше, чем я хотела бы ему удивляться.