Текст книги "Северная игра (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 14. Сапсан, мама и один мужчина в моём телефоне

В субботу в семь тридцать утра я у себя в квартире стояла перед открытым чемоданом и решала одну дилемму.

На двадцать четыре часа в Питер к маме мне нужны были: один комплект пижамы, одно платье на воскресный обед, и одна туалетная сумочка.

Я положила в чемодан два комплекта пижамы, три платья, две туалетных сумочки и одну пару запасных туфель.

Я поняла, что у меня проблема.

Я не знала, какую из себя я в субботу везу в Питер.

В чемодане были: Ева профессиональная (в одной туалетной сумочке), Ева расслабленная (в одной пижаме), Ева дочь (во втором платье), и Ева женщина, у которой появился мужик (в третьем платье, в дополнительных туфлях и во второй пижаме шёлковой).

Я закрыла чемодан.

Я везла всех четырёх.

Пусть мама разбирается.

* * *

На Ленинградском вокзале в восемь двадцать у моего вагона стоял Кирилл.

В чёрном пальто. С маленьким бумажным пакетом из моей любимой кофейни на Пречистенке.

Браво, Кирилл, внушительная разведывательная операция. Про поезд и кофейню знала только Полина. А через двойной канал «жена и её муж» теперь знал и Кирилл.

– Беляев.

– Корецкая.

– Ты в субботу в восемь двадцать утра стоишь на Ленинградском вокзале у моего вагона.

– Стою.

– Но я тебе не говорила и тем более не просила.

– С нашими друзьями вся информация по тебе и мне теперь циркулирует со скоростью газеты «Ведомости» – то есть к восьми утра она уже у всех на руках.

– И я этим возмущена.

– Я знаю. Возьми кофе.

Я взяла.

Кофе был с молоком, без сахара, две лишние ложки корицы – точно так, как я его пью три раза в неделю. Кирилл провёл ещё одну блестящую разведку.

– Как ты узнал про корицу?

– Я предположил. Корица была моей первой ставкой. Второй была ваниль.

– Ваниль – это для девочек. А вот насчет твоей стратегии: в субботу утром она тоже работает? Или у нее выходной?

– Ты и сама знаешь.

Проводница объявила посадку и я повернулась к вагону.

Кирилл наклонился и поцеловал меня в висок.

Не в губы. Не в щёку. В висок.

Это было нежно.

Это было собственнически.

– Корецкая.

– Беляев.

– До завтра.

– До завтра.

Я зашла в вагон и задумалась, насколько я в эту минуту принадлежу самой себе.

По моим собственным оценкам – процентов на сорок.

Остальные шестьдесят находились в чёрном пальто и стояли у двери вагона.

Я этим фактом была удивлена меньше, чем я хотела бы удивляться.

* * *

Сапсан тронулся в восемь тридцать ровно.

Я сидела у окна. По соседству – пустое кресло, на котором лежали моё пальто и моя сумка. Передо мной – мой откидной столик с моим кофе. В моих наушниках – мой обычный утренний плейлист «бизнес-классу полагается интеллектуальный фон».

Я выглядела как обычная деловая женщина, направляющаяся в Питер по работе.

Внешний вид и реальное состояние расходились примерно процентов на двести.

Утром я деловая женщина.

Вечером – девочка, которой пишет один мужик из Хамовников.

Сейчас в Сапсане работали обе личности одновременно.

На седьмой минуте мне пришло сообщение.

Беляев: Доехала?

Я: Беляев, мы тронулись семь минут назад. Я в Москве.

Ну не дурак ли? Улыбка сама расплылась на моем лице.

Беляев: Корецкая, отчёт принят. Что у тебя на восемь вечера?

Я: Ужин с мамой.

Беляев: Передай ей от меня привет.

Я моргнула.

Я: Беляев, ты отправляешь привет женщине, которую не знаешь.

Беляев: Не знаю. Но знаю её дочь.

Я: Беляев. Ты только что упомянул мою маму как будущую категорию знакомства.

Беляев: Не отрицаю.

Я: В моей карте такого пункта пока нет.

Беляев: В моей уже есть. Надо сверить масштаб.

Я задышала чаще.

Я: Беляев. Я задышала чаще. Сообщаю как факт.

Беляев: Корецкая. Записал. Я ещё напишу.

Я положила телефон экраном вниз.

У меня в моей географической карте в эту минуту появилось одно белое пятно, в которое через несколько месяцев должна была вписаться одна Елена Сергеевна Беляева.

Я этим пятном была не озадачена.

Я была заинтригована.

* * *

В Питере на Московском вокзале меня встречала моя мама.

Анжелика Корецкая. Психолог. Пятьдесят шесть лет, в очках с тонкой стальной оправой, с серебряными волосами, собранными в низкий пучок, в её обычном чёрном пальто и в её обычных серых сапогах. У моей мамы в эту субботу в Питере вместо стандартного материнского встречающего лица было лицо женщины, которая прожила два развода, тридцать лет психологической практики, одну дочь и одного сына, и которая смотрела на меня с тем выражением, в котором у психологов работает одна простая мысль – «я тебе сейчас не задам ни одного вопроса, я сама всё увижу за восемь минут».

Я подошла к маме и обняла.

– Мама.

– Евочка.

– Я приехала.

– Я заметила.

– Мама, ты звучишь как Беляев.

– Евочка, я свое первое впечатление по этому твоему Беляеву составила за восемь секунд. Хорошее впечатление. Он мне передал через Полину, что ты выехала из Москвы.

Я этим фактом была озадачена.

– Мама. Беляев передал тебе?

– Евочка, твой Беляев утром в восемь часов по Москве созвонился с Полиной Светловой, чтобы попросить её передать мне, что моя дочь успешно выехала ко мне. Это называется «мужчина, у которого в его собственной коммуникативной системе есть навык работать через двойной канал». У меня лично за тридцать лет психологической практики такие мужчины встречались примерно три раза. Ты ровно с одним из этих трёх спишь, и это, я тебе сообщаю как профессионал, одно из самых здоровых решений, которые ты приняла.

– Мам, ты через четыре с половиной минуты после моего выхода из Сапсана в Питере сделала профессиональный психологический разбор моего собственного мужчины.

– Евочка, я знаю. Это была моя стратегия.

Стратегия.

– У Беляева тоже есть стратегия.

– Беляев уже официально мой человек.

* * *

Мамина квартира в Питере на Васильевском острове всегда работала как одна большая ванна с тёплой водой.

Я уточняю. В квартире было всё необходимое: пахло свежим хлебом (мама с утра пекла), играла классика на маленьком радио (Шостакович – мамин обычный субботний выбор), на её диване в гостиной лежал кот Тимофей (рыжий, пушистый, шестнадцати лет, в моей жизни видевший всех моих мужчин и не одобривший ни одного из них), и горела одна жёлтая лампа в углу, у которой с моих пятнадцати лет была ассоциация одна – «дом».

Я разулась и повесила пальто.

Тимофей открыл один глаз, посмотрел на меня, и закрыл оба.

Это означало «Корецкая, ты приехала, я заметил, но у меня для тебя нет ресурса. Поговорим вечером».

– Мама. Тимофей ко мне не подошёл.

– Дорогая, ему шестнадцать лет. У него все приоритеты выстроены. Подходить к моей дочери, которая приезжает раз в полгода – не приоритет. Он приоритезирует диван, сон и ужин в шесть вечера.

Я засмеялась.

– Я тебя в эту субботу люблю больше, чем ты сама подозреваешь.

– Подозреваю. Иди есть пирог.

* * *

На маминой кухне был пирог.

С капустой. Большой. Тёплый. С хрустящей корочкой.

Мы сели за круглый кухонный стол. Тимофей оценил вероятность падения куска пирога на пол. Вероятность была низкая, но Тимофей не игнорирует ни одну возможность, поэтому пришлось подползти.

Мама налила чай.

Я взяла кусок пирога.

Дзинь.

Беляев: Корецкая. Я сижу на кухне, Барон грустит у моих ног, и я тщательно обдумываю одну простую вещь.

Я: Какую?

Беляев: Что я с тобой буду делать в понедельник вечером, на кухонном столе, что передо мной, в том числе.

Я очень коротко на одно мгновение задержала дыхание.

Мама наблюдала.

Мама профессионально не комментировала.

Я: Беляев. Ты отвлекаешь меня от пирога. Это никому ещё не удавалось.

Беляев: Корецкая, я этим горжусь. Какой пирог?

Я: С капустой.

Беляев: Завидую. У моей мамы получаются только пироги с мясом.

Я: Беляев. У нас уже идёт серьёзный разговор про твою маму и мой капустный пирог. Это выглядит подозрительно.

Беляев: Корецкая, я это знаю. Я тоже выгляжу подозрительно. У нас обоих есть один общий профессиональный диагноз.

Я: Какой?

Беляев: Мы оба не способны не разговаривать друг с другом.

Я подняла глаза от телефона.

Мама смотрела на меня и вдруг начала очень усердно мешать чай.

У моей мамы «очень усердно мешать чай» означало одну простую вещь – «Евочка, я не комментирую, но всё вижу».

– Мама, я отвлеклась.

– Я заметила.

– Я разрываюсь между двумя ролями: дочь на твоей кухне и не дочь в телефоне.

– Я тебя одновременно с обеими программами признаю. У нас с тобой по этому пункту разногласий нет. Ешь пирог.

* * *

После пирога мы с мамой пошли гулять по Васильевскому.

У нас с мамой есть один важный субботний ритуал, который мы с ней соблюдаем уже двенадцать лет. Этот ритуал называется «прогулка по семнадцатой линии до Биржевого моста, обратно через шестую линию, общая дистанция шесть с половиной километров, средняя скорость четыре с половиной километра в час, обязательная остановка у кофейни "Подписные издания"».

Ритуал для моей мамы работает как форма терапии.

Для меня – как форма исповеди.

Мы шли молча первые три квартала.

Я набрала воздух в лёгкие и начала.

– У меня для тебя одна новость.

– Слушаю.

– У меня появился мужчина, который ломает все мои принципы и стены, которые я так тщательно строила.

– Я знаю.

– Откуда?

– Когда я встречала тебя на Московском вокзале, твоё правое плечо опустилось ниже левого впервые в жизни.

– Мама, что это значит?

– Физиология. Ты кому-то наконец доверилась.

– Это хорошо или плохо?

– Евочка, это хорошо. Я этого ждала с твоих восьми лет.

Я закрыла глаза.

– Я хочу зайти в «Подписные издания».

– Я знаю.

* * *

В «Подписных изданиях» мы заняли наш обычный столик у окна.

Я заказала кофе с корицей.

Мама – её обычный жасминовый чай.

В моём телефоне на столе появилось ещё одно сообщение.

Беляев: Корецкая. Игра. Я угадываю, что на тебе. Ты говоришь горячо или холодно.

Я: Беляев, у тебя приступ?

Беляев: Играй.

Я: Хорошо. Угадывай.

Беляев: Чёрные джинсы.

Я: Горячо.

Беляев: Чёрный свитер.

Я: Горячо.

Беляев: Волосы распущены.

Я: ...Горячо.

Беляев: Корецкая.

Я: Что.

Беляев: Завтра я тебя встречу на вокзале, повезу к себе и эти твои распущенные волосы будут разрабатываться в моих руках следующие сорок минут на полную тактическую полезность.

Я поперхнулась корицей.

Вдогонку мама добила:

– Если кратко, то картина называется: «женщина получила сообщение, к которому её собственная нервная система не готова».

– Мама.

– Что, дорогая?

– Я не буду комментировать.

– Я знаю.

– Я тебя люблю.

– Я знаю. Пей кофе.

* * *

В двадцать два сорок мы с мамой попрощались на ночь.

Мама поцеловала меня в висок (то же место, что и Беляев в эту субботу утром – у моей мамы и у моего мужчины работает одна общая тактическая зона нежности).

Я закрылась в своей комнате.

Та же кровать, на которой я в детстве проводила школьные каникулы. Тот же шкаф, в котором мама хранит мою школьную форму, которую я с тринадцати лет не носила. Та же лампа на тумбочке, которая перегорает раз в три года.

Я разделась.

Я надела пижаму – шёлковую, чёрную, с тонкими бретельками, ту самую, которая попадала в категорию «Женщина, у которой появился мужик».

Я легла на кровать.

В голове образовалась мысль.

Я взяла телефон.

Я: Беляев. Игра.

Беляев: Правила.

Я: Я говорю – что я делаю. Ты – что ты. Врёшь – проиграл.

Беляев: Принято.

Я: Я в кровати. В шёлковой чёрной пижаме.

Беляев: Я в кровати. Только что снял всё. Свет выключил.

Я: Всё?

Беляев: Всё.

Я задышала чаще.

Я: Я опустила левую бретельку.

Беляев: Корецкая.

Я: Молчи. Слушай.

Беляев: Молчу.

Я: Правую.

Беляев: ...

Я: Беляев. Ты ещё там.

Беляев: Я держусь, чтобы не нарушить твою игру и не сорваться в Питер. Часов за 5 долечу.

Я: Не держись и не срывайся, по крайней мере так. Это часть игры.

Беляев: Корецкая.

Я: Беляев. Делай. И мне говори.

Я закрыла глаза.

Беляев: Я представляю твои голые ключицы. Как ты изгибаешься, опуская руки по телу, туда, куда, тебе скорее хочется дойти, чтобы справиться с нарастающим возбуждением. Я возбужден, рука обхватывает мой член, начиная плавные движения. Я представляю, что это ты. Я представляю твои стоны, твои нетерпеливые рваные движения, тебя мокрую. И…

Я резко втянула воздух.

Я: Беляев.

Беляев: Что.

Я: Я нетерпеливо потянула вверх пижаму и запустила руку в трусики. Ты чертовски прав, я истекаю. Я представляю твои пальцы на мне, во мне. Как ты вводишь их в меня то рвано, то глубокими толчками. Как ты дрожишь от моего возбуждения. Как ты продолжаешь меня мучить этой сладкой пыткой. Я уже не представляю, я уже чувствую. Твои гортанные стоны. Тебя.

Беляев: Корецкая.

Я: Что?

Беляев: Не молчи.

Я: Я не молчу. Я пытаюсь…

Беляев: Не сдерживайся.

Я не сдерживалась.

Я: Беляев. Скажи моё имя.

Беляев: Ева.

Я: Ещё.

Беляев: Ева.

Я: Ещё. Так, как ты в понедельник говорил.

Беляев: Ева. Моя.

Я очень коротко вскрикнула в подушку. Я выгнулась и забилась в экстазе. Тысячи импульсов пробежали по моему телу. Я еще продлевала наслаждение своей рукой. Его рукой.

Беляев: Корецкая.

Я: ...

Беляев: Это сейчас было то, что я думаю.

Я: Беляев. Помолчи.

Беляев: Молчу.

Тридцать секунд тишины.

Я: Твоя очередь.

Беляев: Корецкая. Ты не до конца понимаешь, как на меня действуешь. Я дошёл до пика еще на фразе «Скажи мое имя». И да, похоже, финальным стоном я разбудил Барона в коридоре. Точнее, ты разбудила.

Я очень коротко улыбнулась.

Я: Беляев. Ты проиграл.

Беляев: Я готов тебе проигрывать раз за разом.

Я: Я знаю.

Беляев: До завтра.

Я: До завтра, Беляев.

Я положила телефон экраном вниз.

И очень тихо и очень счастливо рассмеялась в подушку.

Я засыпала с одной простой мыслью.

Только что на расстоянии у меня случилась одна из самых горячих ночей за последний год. Без него. С ним.

* * *

В воскресенье в восемнадцать сорок семь Сапсан подошёл к перрону Ленинградского вокзала.

Я закрыла сумку, надела пальто и пошла к выходу из вагона.

На перроне у моего вагона стоял Кирилл.

В чёрном пальто. С тем самым выражением лица.

Я подошла к Кириллу.

Я подошла к мужчине и сама положила ему обе руки на грудь.

Не на публику. Не в шутку. Не на дерзость.

По-настоящему.

– Беляев.

– Корецкая.

– Я приехала.

– Я заметил.

– Хватит замечать.

Кирилл перестал замечать.

Он наклонился и поцеловал меня – на этот раз не в висок.

В губы.

На Ленинградском вокзале в воскресенье в восемнадцать сорок восемь, при свидетелях в виде одной проводницы, одного носильщика, и одной случайной женщины с собачкой, которая явно никуда не торопилась.

«Спим, но не пара» в эту субботу у моей мамы в Питере официально закончилась. В это воскресенье в Москве на Ленинградском вокзале началось что-то другое. У меня на это новое названия ещё нет. Я это название и не ищу. Пока только одно – доехать с ним до квартиры в Хамовниках, и продолжить разговор, который мы начали за шестьсот пятьдесят километров. Продолжить здесь лично, без расстояния, в одной кровати.

Я взяла Кирилла за руку.

Мы пошли к его 911-му.

Женщина с собачкой профессионально (читай, с тем глубоким женским одобрением, на которое способна петербурженка старше шестидесяти, увидевшая молодую пару, которая для нее «выглядит правильно») посмотрела нам с моим Беляевым вслед.

Моим.

Глава 15. Лесная. Один Сергей. Один поцелуй

В пятницу в семнадцать сорок в своей квартире на Хамовниках я застёгивала молнию на чёрном вечернем платье.

Не миланском. Миланское – для частных встреч с одним конкретным мужчиной на его кухне. На закрытый вечер «Северного» я надела другое – длиннее, строже, с открытой спиной, чёрный шёлк с тонким стальным отливом. То самое, в котором я в моей профессии за последние три года выиграла четыре тендера.

У этого платья была одна отличительная репутация.

Я в нём не проигрываю.

Бордовая помада. Высокий хвост. Тонкие серьги-капли (бабушкины, у меня одна слабость к семейным украшениям, я её скрываю). Чёрные лодочки на восемь сантиметров.

Я посмотрелась в зеркало.

В зеркале – Ева Корецкая в её рабочей форме. Не с тем самым выражением лица, с которым корпоративы заканчиваются подписанными контрактами.

Сегодня контракт уже подписан.

Сегодня в зеркале было другое выражение.

И сегодняшний вечер был самым странным в моей карьере. Впервые я устраивала большой приём, о котором завтра никто не должен был написать ни строчки. Закрытый вечер «Северного» – для партнёров и инвесторов. Без прессы. Без камер. Без публики. Ровно по той стратегии, которую я месяц назад продала холдингу одним словом – «молчите».

Лучший PR-вечер в моей жизни был тот, которого как будто не было.

Я честно призналась самой себе.

Корецкая. Ты в этом платье сегодня едешь не на корпоратив. Ты в этом платье сегодня едешь на вечер, на котором один из совладельцев холдинга – твой мужчина. У тебя такого ещё не было, дорогая моя. Ты ещё не знаешь, как с этим справляться. Держи этот факт в голове. У тебя есть мероприятие. У тебя есть команда. У тебя есть твоё профессиональное лицо. У тебя есть Беляев. Распредели приоритеты в правильном порядке.

Я не очень доверяла этому совету, своему собственному, на секундочку.

Я надела пальто.

Я вышла.

* * *

Клуб «Лесная» в этот вечер был мой.

Аркадий Викторович – хозяин «Лесной», с которым моё агентство за этот год провело уже четыре крупных мероприятия – в эту пятницу в шесть вечера лично встретил меня в фойе с двумя бокалами шампанского, один из которых тут же передал мне.

– Ева Геннадьевна. Сегодня – день вашего триумфа.

– Аркадий Викторович, до триумфа у меня впереди четыре часа работы. Если в одиннадцать вечера всё ещё будет триумф – я с вами выпью.

– Я в этом не сомневаюсь.

Я отдала ему обратно бокал нетронутым.

Аркадий Викторович сделал лицо, в котором у мужчин старше пятидесяти работает одна короткая мысль – «эту женщину я уважаю».

Я пошла в зал.

* * *

В зале меня уже ждала Алина.

В чёрном платье. С планшетом. С боевым выражением лица, на котором читалось: «я – корпоративный PR-зверь, мероприятие через час, я никого не съем только потому, что вы все в моих списках полезные».

– Ева Геннадьевна.

– Алина.

– У нас тридцать восемь подтверждений из восьмидесяти приглашённых на восемнадцать ноль ноль. Остальные обещали к девятнадцати. Прессы нет и не будет – по твоему же регламенту «молчите». На входе двое моих людей со списком. Если хоть один журналист попробует просочиться под видом «партнёра партнёра» – развернём в фойе. Вежливо и навсегда.

– Алина. Это сегодня твой главный фронт.

– Я знаю. У меня к незваной прессе инстинкт обостряется быстрее, чем у неё к бесплатному шампанскому.

Я улыбнулась.

У Алины незваные журналисты в её рейтинге опасности шли сразу после крокодилов и налоговой инспекции. Это было её профессиональное.

– Алина. Котов.

– Котов подтвердил. Будет к девятнадцати тридцати. Один.

– Ты его за пятьдесят метров не подпускай к Артёму Алексеевичу или к Кириллу Викторовичу.

– Поняла.

– Алина. Спасибо, что ты у меня есть.

– Ева Геннадьевна, это не я у вас есть. Это я у вас работаю, потому что в эту пятницу в шесть часов в «Лесной» – вечер в честь лучшего начальника этой страны. Это разные шкалы.

Я опять улыбнулась.

Алина за последние полгода превратилась из «способной сотрудницы» в «правую руку». Ещё месяц назад я этого не осознавала. В эту пятницу – поняла.

* * *

В фойе ко мне подошла Юлия Калинина.

– Ева Геннадьевна.

– Юлия.

– Артём Алексеевич и Кирилл Викторович подъезжают через десять минут. Игорь Сергеевич приехал час назад, он в зале, в углу, в своей обычной позиции.

– Юлия, что значит «обычная позиция»?

– Ева Геннадьевна, у Игоря Сергеевича на корпоративах есть один характерный паттерн. Он встаёт в дальний угол зала так, чтобы у него за спиной была стена, а перед лицом – все остальные. Это у него называется «рабочее место». У меня лично за пять лет работы с Игорем Сергеевичем не было корпоратива, на котором он стоял бы по-другому.

– Юлия.

– Что.

– Я тебя люблю.

– Ева Геннадьевна, я знаю. Это у нас взаимно.

Не так сложно, оказывается, проявлять чувства к людям.

* * *

Артём с Полиной приехали в восемнадцать десять.

Полина была в тёмно-зелёном вечернем платье, в очках, с её обычным минимальным макияжем. Артём – в чёрном костюме, без галстука, с гордостью вести под руку жену.

Полина подошла ко мне и подмигнула. Это значило ровно одну фразу – «Корецкая, я в курсе всего, что у тебя было, и я всегда, везде и во всём тебя поддерживала, поддерживаю и буду поддерживать».

Я ей подмигнула в ответ: «Полина, ты не обязана здесь быть, но я очень рада, что ты пришла, и не вздумай уйти раньше одиннадцати вечера».

– Корецкая.

– Светлова. Северова.

– Уже Светлова всегда.

– Полина, тебе платье очень идёт.

– Корецкая, твоё тебе тоже. Оно как будто говорит «Я сегодня в „Лесной“ не одна».

Я на одну долю мгновения смутилась, но не показала. Ведь как сама Ева Корецкая может испытывать такого рода эмоции.

Полина это заметила, но не показала.

Такие моменты в дружбе с Полиной – наша собственная корпоративная валюта. Бесценная, между прочим.

– Артём Алексеевич, спасибо, что подъехали вовремя.

– Ева Геннадьевна, у меня для этого было две причины. Это корпоратив моего холдинга, я просто не имел права на него опоздать.

Артём улыбнулся (самой дружеской улыбкой, я убеждена) и ушёл в зал. Полина – за ним, на ходу мне подмигнув ещё раз с одной короткой фразой – «Он сейчас будет здесь. Будь готова».

* * *

Кирилл вошёл в восемнадцать пятнадцать.

В чёрном костюме. Без галстука.

Он остановился в дверях и увидел меня.

В моих рёбрах что-то кольнуло. В моей груди что-то рухнуло. В моих коленях что-то пошатнулось.

Я профессионально (читай, со всем тем профессиональным самообладанием, на которое способна женщина, на которую через весь зал впервые в жизни смотрит её собственный мужчина) этого не показала.

Кирилл подошёл ко мне.

– Корецкая.

– Беляев.

– Платье.

– Это комплимент или констатация?

– Это диагноз.

– Какой?

– Там сложное название, но если примерно, то он означает «Я не имею ресурсов на профессиональное общение с другими гостями этого мероприятия в течение ближайших двух часов».

– Беляев, я тебя профессионально жалею.

– Корецкая, не жалей. У меня автопилот и заготовленные фразы для других гостей. Увы, все остальные ресурсы заняты тобой в этом платье.

Мои ресурсы исчезли тоже, и Кирилл это заметил.

Мы играем в новую игру, куда сложнее предыдущей.

– Беляев.

– Корецкая.

– Иди работай.

– Иду, Корецкая. До одиннадцати вечера.

– До одиннадцати.

Кирилл ушёл к Артёму.

Я через весь зал ещё раз посмотрела на него.

Он посмотрел в ответ.

«Профессионально играть безразличие» – игра, которую мы проиграем с размахом.

* * *

В девятнадцать ноль ноль я открыла мероприятие.

Сцена. Микрофон. Платье с открытой спиной. Бордовая помада. Высокий хвост. Семьдесят два гостя в зале (у нас по списку было восемьдесят, восемь не доехали по разным причинам, из которых самая объективная – пробка на Кутузовском, и самая забавная – один из приглашённых застрял в лифте, о чём он через своего секретаря сообщил с пометкой «мне очень неудобно, но сами понимаете – обстоятельства»).

Ни одной камеры в зале. Ни одного диктофона. Самый громкий тихий вечер Москвы.

Автопилот работал отменно (Кирилл, спасибо).

Артём поднялся на сцену после меня. Кирилл – после Артёма.

Когда Кирилл говорил, я стояла сбоку у сцены и не слышала ровно ни одного его слова.

Я слышала только тембр его голоса.

Кирилл со сцены посмотрел на меня.

А я буквально взглядом молила об одном: «Беляев, выступай о холдинге, не обо мне».

Беляев профессионально не показал.

Я профессионально не показала.

Полина в третьем ряду засекала всю нашу с Кириллом профессиональную не-показанность и стояла и посмеивалась в её собственный бокал шампанского. Ну какова наглость.

* * *

В двадцать ноль ноль начался фуршет.

Я работала.

Со старшим вице-президентом одного банка, с двумя инвесторами, с одним возможным будущим партнёром, с двумя представителями отраслевой ассоциации. Я работала, но всегда знала, где сейчас находится Кирилл.

Кирилл тоже работал, но тоже отслеживал мои перемещения, зуб даю, нет, все тридцать два зуба.

Полина уже мысленно составляла одну статистическую таблицу – «Корецкая и Беляев. Корпоратив. Количество переглядов в час: семь. Текущая ставка на дальнейшее развитие сюжета – восемьдесят пять процентов».

В двадцать пятнадцать ко мне подошёл Юрий Андреевич Котов.

В тёмно-сером костюме. В дорогих часах. С настолько доброжелательным выражением лица, что за этой доброжелательностью отчётливо читалось обратное.

– Ева Геннадьевна.

– Юрий Андреевич.

– У меня к вам один разговор. На десять минут. Не на публику. Отойдём?

Я кивнула и отвела Котова в смежный зал.

* * *

В зале в это время было пусто.

Я закрыла за нами дверь.

Кирилл заметил, и я почувствовала одновременно тревогу и спокойствие.

– Юрий Андреевич. Слушаю.

– Ева Геннадьевна. По «Меридиану» одно дополнение. Мы готовы повысить квартальный бюджет с четырнадцати до шестнадцати миллионов.

– Это приятная новость. На каких условиях?

– Условие одно. Мы хотели бы включить в вашу проектную команду одного нашего человека. Внутреннего эксперта по риску. Он работает с нами в течение пяти лет. У него на ваш проект будет полная информационная прозрачность – ежедневные отчёты, доступ к рабочим документам, участие в стратегических совещаниях. Это для нас является приоритетом.

Сигнал.

Уже не «Пустовато».

Уже «Опасно пусто».

– Юрий Андреевич. Я приму к сведению. На такого рода условия у нас в агентстве есть регламент – мы их обсуждаем коллегиально, и я к вам возвращаюсь в течение семи рабочих дней с финальным ответом.

– Ева Геннадьевна. У нас нет семи рабочих дней. У нас есть до конца недели.

– Юрий Андреевич. Тогда у меня уже есть окончательный ответ.

– Слушаю.

– Я не принимаю условие. У моего агентства есть один профессиональный принцип – мы в проектные команды не пускаем внешних наблюдателей. Я этот принцип никогда не нарушала. И сейчас тоже не нарушу. Первоначальное предложение – с четырнадцатью миллионами в квартал, без вашего внутреннего эксперта – мы готовы ещё рассмотреть. Предложение с включением вашего эксперта – нет.

Юрий Андреевич смотрел на меня, держал паузу и улыбнулся.

– Ева Геннадьевна. Я ваше решение услышал. Я вернусь с финальным ответом моей стороны.

– Юрий Андреевич. Я буду ждать.

Котов вышел из зала.

Я осталась стоять одна.

Я потеряла контракт. И я этому рада, потому что в голове работает один очень неприятный профессиональный сигнал. И я ему верю.

Я вышла обратно в зал.

* * *

В зале к моменту моего возвращения было плотно.

Я подошла к барной стойке и попросила воду без газа.

Тут моё тело обожгло. Взгляд. Не похотливо-возбуждённый Кирилла. А злой и… чужой.

Справа от меня стоял мужчина.

Я повернула голову.

Мужчина – лет около сорока, может, чуть младше. Худощавый. В тёмно-сером костюме, который сидел на нём так, как сидят костюмы на тех, у кого есть личный портной. Светлые, коротко подстриженные волосы, чуть тронутые сединой у висков. Морщинка между бровями – глубокая, не от возраста, от характера.

Он смотрел на меня. Он мне коротко кивнул.

У него на лице была светская улыбка.

– Ева Геннадьевна.

– Извините. Мы с вами знакомы?

– Не знакомы. Меня зовут Сергей.

– Сергей..?

– Без фамилии. Я здесь на правах сопровождающего одного гостя. Я к вам подошёл, чтобы сделать один маленький профессиональный комплимент.

– Слушаю.

– Опасно красивая. Опасно умная. У вас редкое сочетание, Ева Геннадьевна. Я таких женщин уважаю. Не у всех женщин есть этот навык – не подписывать то, что им не нравится. У одной моей знакомой, например, нет.

Он знал про мой отказ Котову.

Через восемь минут.

Я этого не показала. Но картинка складывалась.

– Сергей. Спасибо за комплимент.

– Не за что, Ева Геннадьевна. Вы устроили хороший вечер.

– Рабочий вечер.

– Это другое. До свидания, Ева Геннадьевна.

Сергей коротко мне кивнул, развернулся и очень быстро ушёл.

Этот человек не из моих списков. Этот человек знает про мой отказ Котову через восемь минут. Вот какой ты, «Пустовато». Действительно, «Опасно пусто».

Я в эту секунду повернулась лицом в зал.

Через зал ко мне быстрым шагом шёл Кирилл.

У него на лице было выражение, которое я видела впервые.

У него на лице была паника.

* * *

Кирилл подошёл ко мне, на секунду замедлившись, чтобы не показать, насколько личный разговор он несёт.

– Ева.

– Беляев.

– Где ты была последние пятнадцать минут?

– В боковом зале с Котовым. Десять минут. Потом здесь у бара. Пять минут.

– Кто-то у бара к тебе подходил?

– Подходил. Назвался Сергеем. Без фамилии. Сказал, что он сопровождающий одного из гостей. Сделал комплимент. Ушёл.

Кирилл на одну секунду закрыл глаза.

Кирилл их открыл.

– Опиши.

– Лет сорок. Светлые волосы с сединой на висках. Худощавый. Дорогой костюм, тёмно-серый, по фигуре, личный портной. Морщинка между бровями. Профессиональная улыбка. Выглядит как банкир из второго ряда.

Кирилл посмотрел на меня и очень коротко крепко сжал мой левый локоть.

Не больно. Не показательно. Переживающе.

– Ева. Это был Глеб Сторожев.

– Я этого имени не слышала.

– Я знаю. Глеб – наш враг с двенадцатилетней давности. Он бывший партнёр, которого мы с Артёмом двенадцать лет назад из компании вытолкнули. Он с тех пор занимает позицию «чёрной ноты в прошлом». И он с тобой разговаривал.

Кирилл испугался. Не за себя – за меня.

Я никогда не видела Беляева испуганным до этой минуты.

– Он уже ушёл.

– Я знаю. Я через зал засёк, как он уходил. Я к нему не успел.

Мне вдруг так захотелось заставить Кирилла забыть обо всём плохом, что я…

Ладно, без какой-либо «воды» резюмирую: я, Ева Корецкая, на своём собственном корпоративе не удержалась и впилась губами в губы одного из совладельцев холдинга у всех на виду. Надеюсь (и обманываюсь), что вечер настолько прекрасен, что никто этого не заметил. Хотя, что хорошо в вечере без прессы, – заметить было особо некому.

* * *

Нас спас Игорь.

Игорь, который весь вечер стоял в своей обычной позиции у дальней стены, подошёл к нам и встал в полутора метрах.

– Кирилл.

– Игорь.

– Я его засёк.

– Я знаю. Почему ты к нему не подошёл?

– Кирилл. Я к нему не подошёл по одной простой причине. У барной стойки был его не единственный интерес. Я его засёк сначала рядом с Соней. На полминуты. Он ей слова не сказал. Он на неё посмотрел. Потом он пошёл к Корецкой.

– Игорь. Где Соня?

– Соня здесь. Она на ресепшене, помогает Алининым людям сверять гостей по списку. Она в порядке. С ней Глеб не разговаривал.

– Ты сегодня здесь не по моей просьбе.

– Я знаю, по своей собственной.

Кирилл смотрел на Игоря.

Игорь смотрел на Кирилла.

Соня.

Вот это да. Игорь и Соня? Поставила себе закладку – надо спросить у Полины, она должна всё знать.