Текст книги "Северная игра (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Беляев. У тебя есть одна неделя до моей контр-презентации.
У меня впереди – твоя личная катастрофа.
Готовься.
Я тронулась с места.
Я выехала из подземной парковки на Пресненскую набережную.
В моей машине автоматически включился рэп. Не громко. Так, как Полина у меня в моей жизни настроила пять лет назад, на четвёрке из десяти, когда я ехала в обычном городском режиме.
Я подумала о том, как сегодня вечером я с Алиной начну работу над контр-презентацией.
Я подумала о том, что у меня впереди семь дней.
Я подумала, что у меня в эти семь дней не должно быть ни одной мысли о Кирилле Беляеве вне рабочих часов.
В семь часов вечера этой же пятницы я в своей собственной кровати обнаружила, что у меня все три профессиональные мысли работают одинаково плохо.
Поздравляю меня. У меня появилось ещё одно расстройство.
Глава 5. Алина, Полина, и один незваный звонок
В субботу в восемь утра я вошла в свой офис в кедах.
В кедах. В обычных белых кедах, которые у меня в моей жизни есть для двух конкретных случаев – для пробежки в Хамовниках по утрам в выходные и для одного загородного дома в Подмосковье, который у меня в моей жизни тоже есть.
Сегодня – кеды плюс рабочая суббота. Это для меня было новое сочетание.
В верхней части – серое худи с маленьким логотипом моего собственного агентства, который я три года назад заказала вышить на двадцати штуках одежды для нашей команды. Это худи было ровно две зимы подряд формой выходного дня. Я в нём проводила субботы у себя дома, в нём же варила вечерний кофе, в нём же отвечала на письма клиентов, у которых были проблемы, которые они не могли отложить до понедельника.
В эту субботу у меня в офисе был один клиент, проблему которого нельзя было отложить до понедельника, и этот клиент назывался «Северный».
Очки без оправы, которые у меня дома вместо контактных линз. Низкий хвост (читай, тот же хвост, что у меня был в пятницу, только сегодня без иллюзии для мужчин в радиусе двух метров).
В целом – Ева Корецкая в её домашнем формате.
В моих внешних масштабах это была не я.
В моих внутренних масштабах это была я гораздо больше, чем я в моих Tom Ford в пятницу.
Это было одно странное профессиональное наблюдение, о котором я никогда никому не сообщу.
* * *
Алина была уже в офисе.
В переговорной горел свет. Я подошла к двери. Заглянула.
Алина в эту субботу в восемь утра сидела за длинным столом моей переговорной в джинсах, в чёрной майке, с распущенными волосами, без макияжа, и работала.
Я это её состояние засекла впервые за полгода нашей совместной работы.
Я в эту секунду честно (читай, нехотя) признала одну вещь.
Алина без её красных платьев, без её охоты, без её десяти сантиметров – Алина была красивая. Не той красотой, которая работает на охоту. Другой. Простой. У неё в этот момент в свете утра было лицо человека, у которого внутри живёт реальный профессиональный интерес.
Я этим открытием была временно недовольна.
– Алина.
– Ева Геннадьевна.
– Ты во сколько приехала.
– В половину седьмого.
– Почему.
– Я не могла спать. У меня в голове третий слайд не складывался.
Я зашла в переговорную.
На моём планшете у Алины был открыт макет нашей контр-презентации для «Северного». Я подошла. Посмотрела на третий слайд.
Слайд назывался «Молодая профессиональная аудитория, которая нас слышит». На нём была фотография, которую я сама вчера вечером отобрала, и два графика. Слайд в моих профессиональных масштабах работал. У меня к нему вопросов не было.
– Алина. У меня к этому слайду вопросов нет.
– Ева Геннадьевна. Вопрос у меня.
– Слушаю.
– Слайд работает. Но он работает в режиме «правильный ответ на правильный вопрос». По-моему, нам нужно дать неправильный ответ на правильный вопрос. У нас аудитория тендера – три мужика. Я к ним хочу зайти иначе.
Я посмотрела на Алину и честно признала вторую вещь, которой я в это утро снова была не очень довольна.
Алина в эту субботу в восемь утра в моей переговорной произнесла фразу, которую я профессионально не могла повторить лучше.
– Алина.
– Да?
– Покажи мне твою идею.
Алина подняла на меня глаза.
В её глазах в эту секунду было одно очень короткое, очень незаметное, очень профессиональное удивление. Алина ни разу не слышала от меня фразу «покажи мне твою идею» в таком тоне, в котором я её сейчас произнесла. У меня обычно с Алиной был тон работодатель – подчинённая. Сегодня у меня впервые в нашей с ней истории прозвучало что-то вроде равенства.
Алина этим тоном воспользовалась и повернула ноутбук ко мне.
Она мне следующие двадцать минут показывала альтернативную концепцию третьего слайда, в которой у нас не было фотографии и двух графиков. У нас была одна большая надпись на чёрном фоне, и одно слово.
Слово было – «Молчите».
Я в эту секунду подумала, что у моей сотрудницы Алины Лебедевой есть один маленький недостаток – она беспринципная – и один большой профессиональный талант – она в моей сфере умнее, чем девяносто процентов моих собственных конкурентов.
Я ей прямо посмотрела в глаза. Я ей сказала:
– Алина. Это то, что нужно.
– Ева Геннадьевна. Я знаю.
– У тебя в зарплате в эту неделю появилась бонусная часть.
– Спасибо, Ева Геннадьевна.
– Не за что.
Алина повернула ноутбук обратно.
Пока у меня в голове работала одна единственная некомфортная мысль: моя сотрудница Алина в эту субботу в восемь утра только что мне в моём собственном агентстве показала, что в одной конкретной задаче она лучше меня.
Это была профессиональная информация, с которой я профессионально работала. Это не было личной информацией. Я мысленно подчеркнула этот момент отдельно, потому что у меня в эту неделю начинала появляться плохая привычка путать профессиональное с личным.
* * *
В половину первого приехала Полина.
С двумя бумажными пакетами из «Бутербродной» через дорогу, в которых были три коробки гречотто, три порции салата с тунцом, и одна коробка чизкейка, поделённая на три равные части.
Для протокола: Полина чизкейк делит на три равные части, потому что у моей лучшей подруги в её жизни появился один новый принцип «не есть больше, чем тебе нужно по физиологии», и Полина в этом принципе была фанатичная. Я этот её принцип уважала и одновременно ненавидела.
Полина посмотрела на меня в худи, посмотрела на Алину в чёрной майке, и сказала:
– Я не помешаю?
– Полина. Ты привезла гречотто. Ты у меня по статусу не помешаешь, даже если ты сейчас будешь распивать виски и петь песни.
– Ева. Я виски не пью с двадцати трёх лет. У меня от него лицо опухает.
– Я знаю. Я тебе на этот случай напоминаю, что ты бы могла. Это твоя свобода. Я её уважаю.
Полина рассмеялась.
Алина посмотрела на Полину. Они пересекались пять или шесть раз.
Алина с Полиной была всегда очень корректна. Полина с Алиной была всегда очень нейтральна.
В эту субботу у них появилось что-то новое.
Полина подошла к Алине и протянула ей коробку с гречотто.
– Алина. Привет.
– Полина Викторовна. Доброе утро.
– Алина, без отчества. Я не настолько старше тебя, чтобы у нас с тобой шёл протокол.
– Хорошо, Полина.
Полина села напротив Алины и открыла свою коробку с гречотто.
Полина начала есть и параллельно, с её фирменной техникой социального наблюдения изучала Алину.
Я отметила одну вещь.
Полина Светлова в эту субботу в моём офисе впервые в моей памяти профессионально оценивала Алину.
Я об этом узнала по одной маленькой детали – Полина в её обычной манере общения с моими сотрудниками за полгода Алину спросила о её жизни ровно ноль раз. Полина обычно у моих сотрудников спрашивает о жизни в первые две минуты – это её способ показать, что она не угроза, и что она здесь только из-за меня.
В эту субботу у Полины с Алиной этот шаг отсутствовал.
Я это поняла так: Полина за полгода в моей жизни Алину не приняла – не по женской линии, а как профессионала. До этого утра Алина была для неё просто моей сотрудницей. Сегодня – впервые равной
* * *
Через час Алина встала.
– Ева Геннадьевна. Я пойду на двадцать минут. Воздух подышу. У меня голова к тридцатому слайду уже не варит.
– Иди, Алина.
Алина вышла.
Полина в эту секунду закрыла свою пустую коробку из-под гречотто и посмотрела на меня.
Полина очень спокойно (читай, с той интонацией, которой моя лучшая подруга в моей жизни начинает разговоры, которых я не хочу слышать) сказала:
– Ева.
– Полина.
– У меня к тебе один вопрос.
– Полина, не надо.
– Ева, я задаю.
– Полина.
– Ты её до сих пор ревнуешь к Беляеву?
Я со всем равнодушием, на которое способен человек, у которого внутри что-то очень коротко сжалось, отпила свой остывший чай.
– Полина. Я её профессионально использую.
– Ева, я не дура.
– Полина.
– Ева. Я тебя пятнадцать лет знаю. Я с тобой через три университета и два твоих расставания прошла. Я с тобой через твою первую работу в Москве прошла. Я с тобой через одну ноябрьскую ночь, в которой ты мне про детали не рассказала, но я их и так знаю – я через эту ночь прошла. Я тебе сейчас задаю вопрос, потому что я в эту субботу у тебя в офисе вижу ровно следующую картину.
– Какую.
– Ты сидишь в кедах. В худи. Без макияжа. В очках. Напротив тебя сидит твоя сотрудница, которая в эту минуту выглядит лучше, чем ты в твой обычный понедельник. Ты её профессионально терпишь, потому что она у тебя работает лучше, чем твои стандарты. И при этом – Ева – у тебя в эту субботу на столе лежит концепция, в которой ты на этой неделе пиаришь в финтех-сегменте продукт, который запускает один конкретный мужчина, с которым ты в ноябре прошлого года легла в кровать. У тебя в эту субботу четыре пересечения линий, у каждой из которых есть Кирилл Беляев в центре. Я тебе задаю вопрос: ты Алину ревнуешь, или ты её используешь?
Я молчала.
Я сделала одну вещь, которую я в моей жизни делать терпеть не могу. Я призналась самой себе в своём кабинете.
– Я не знаю.
– Милая. Это уже честный ответ.
– Мне это не помогает.
– Я тебе не помогаю. Я тебе показываю. Дальше – ты сама.
– Спасибо, Светлова.
– Не за что, Корецкая.
Полина встала, подошла ко мне, очень коротко чмокнула меня в макушку (это в нашей с ней системе общения было максимальное проявление поддержки в рабочих ситуациях), взяла свою сумку, и сказала:
– Я пошла домой. Артёму вечером передашь через Кирилла привет.
– Полина, я никому в эту субботу не передаю привет.
– Ева, я знаю.
Полина вышла.
* * *
В четыре часа дня у меня в офисе зазвонил телефон.
Я этим звонком не была обрадована. Мы с Алиной как раз закончили доводить слайд (Алинин «Молчите» теперь стоял в презентации как ключевой), сидели за моим компьютером и оценивали то, что называлось «черновик контр-удара».
Я подняла трубку, не глядя на экран.
– Корецкая.
– Беляев.
Я не повернула голову к Алине.
Я этот импульс остановила той же мышцей, которой я в пятницу в Сити подавляла мурашки.
Я очень профессионально (читай, с холодной любезностью, на которую женщина способна, когда у неё в голове внутри что-то очень странно тёплое) ответила:
– Кирилл Викторович. Суббота, четыре дня. У тебя профессиональный вопрос?
– Только что Юлия Калинина мне переслала твой запрос на дополнительные материалы по сегменту. Я тебе сейчас лично хочу пояснить один момент, который у Юлии не получится передать.
– Слушаю.
– По нашему сегменту у нас есть один внутренний документ, который мы внешним подрядчикам в норме не передаём, потому что в нём конкретно прописаны наши прогнозы по реакциям рынка на следующие два года. Этот документ я тебе передать готов, но с одним условием.
– Каким?
– Ты его читаешь в моём офисе. Ты его не выносишь. Ты его не фотографируешь. У тебя будет два часа на изучение, и ноутбук, на котором ты можешь делать пометки. После двух часов ты пометки оставляешь у меня, и мы их с тобой совместно обсуждаем.
– Это разумно.
– У меня есть для тебя завтра окно в пятнадцать ноль ноль. Воскресенье. В моём офисе. Юлия будет.
Я молчала.
Я в эту секунду решала три задачи параллельно.
Первая – это профессиональное предложение, и оно для моей контр-презентации очень полезно. Я этот документ хочу прочитать.
Вторая – это воскресенье, и я в воскресенье в Сити в офисе у Кирилла Беляева, у которого, по моим данным, в воскресенье в офисе из персонала находится один Юлия Калинина и один он сам. Это пространство, в котором мне приходить с моей собственной нервной системой не очень хочется.
Третья – Беляев это предлагает не случайно. У него на воскресенье в пятнадцать ноль ноль есть свой расчёт.
У меня работала одна простая аналитика. Если я приду – я выигрываю профессионально и проигрываю личностно (он меня видит вне рабочей формы, в моих кедах, и у него в его расчёте появится дополнительный наблюдательный материал). Если я не приду – я выигрываю личностно и проигрываю профессионально (документ я не прочитаю, и у меня в моей контр-презентации будет дырка).
Я поняла одну вещь.
В моей паре вариантов «выигрываю/проигрываю» – Беляев меня уже поставил в такое положение, в котором я в обоих сценариях проигрываю в одной из двух плоскостей.
Это называлось «вилка». Это было профессиональное достижение Кирилла Беляева в эту субботу в шестнадцать ноль две.
Я этим достижением была одновременно раздражена и впечатлена.
– Беляев.
– Слушаю.
– Я подумаю до восемнадцати ноль ноль.
– Хорошо. Я тебя в восемнадцать ноль одну буду ждать письмом.
– Ты сегодня в офисе?
– В офисе.
– Один?
– Один.
– Хорошо.
– Корецкая. До письма.
– До письма, Беляев.
Я положила трубку.
Я подняла глаза.
Алина сидела на стуле в углу, с ноутбуком на коленях, и очень профессионально не смотрела на меня.
Алина сделала одну небольшую вещь.
Она чуть-чуть улыбнулась. Углом рта.
В моих внешних масштабах эта её улыбка была профессиональной нейтральностью.
В моих внутренних – она была всем, чем она была.
* * *
В шесть вечера я закрыла офис.
Я отпустила Алину в пять с прибавкой к её бонусу, закрыла презентацию, выключила компьютер, надела моё пальто на моё худи и вышла.
Я села в машину и ничего не делала.
Я просто сидела и смотрела в темноту в окно перед моим капотом.
У меня работала одна простая аналитика. Если я не отвечу до восемнадцати ноль ноль – Беляев это засчитает как моё «нет». Если я отвечу – он засчитает это как моё «да». На циферблате на запястье было семнадцать пятьдесят восемь.
У меня в эту секунду в кедах, в худи, в моём собственном дорогом Porsche, у моего собственного дорогого офиса в центре Москвы, в моей собственной дорогой жизни, было ровно две минуты на решение.
Я взяла телефон и открыла переписку с Беляевым.
В восемнадцать ноль ноль я написала ему ровно одно слово.
Принимаю.
Беляев в восемнадцать ноль одну ответил ровно одно слово.
Жду.
Я положила телефон.
Поздравляю меня. У меня уже не одно новое расстройство. У меня их в эту неделю два, и они работают параллельно.
Я завела мотор и поехала домой.
Глава 6. Воскресенье. Один документ.
В воскресенье в час дня я стояла в моём гардеробном помещении и решала одну сложную задачу.
Что мне сегодня надеть.
На первый взгляд (читай, для непрофессионала) – это была не задача. Я еду в воскресенье в офис, читать документ, общаться с одной секретаршей и одним мужчиной. Дресс-код указывал на нейтральность.
На второй взгляд – это была одна из самых сложных задач этой недели.
Если я сегодня надену Tom Ford – Беляев это прочитает как «я опять давлю». В пятницу Tom Ford работал. В воскресенье в офисе с одним секретарём он будет работать против меня – у меня не останется, чем давить в следующую пятницу. Я свой главный козырь сегодня сожгу зря.
Если я сегодня надену вчерашнее худи и кеды – Беляев это прочитает как «она расслабилась». Это было бы хуже, чем Tom Ford. Я профессионал. Расслабляться в офисе клиента я не имею права.
Мне нужно было промежуточное состояние.
Я открыла шкаф.
Тёмные джинсы – есть. Хорошие, итальянские, по фигуре. Чёрная водолазка тонкого трикотажа, которая у меня в моей жизни ровно для таких случаев – когда нужно не наряжаться, но и не казаться домашней. Чёрные сапоги до колена на низком каблуке (читай, два с половиной сантиметра, чтобы я не выглядела ниже Беляева в его офисе).
Минимальный макияж. Тушь, лёгкая бронзовая помада (не красная – это я Беляеву на сегодня прощаю). Без хвоста. Волосы распущенные.
Я посмотрела на себя в зеркало.
В зеркале – Ева Корецкая в её формате «никаких заявлений, ровно одна женщина с папкой в руке».
Это было то, что нужно.
Я подошла к столу и взяла одну тонкую папку, в которой у меня были мои предварительные пометки по «Северному». Их я в его офисе оставлять не собиралась. Их я брала с собой, чтобы у меня было ощущение, что я приехала не за документом Беляева, а к моему общему рабочему процессу.
Это была иллюзия.
Я этой иллюзией пользовалась.
* * *
В пятнадцать ноль ноль я въехала на парковку «Северного».
Парковка была пуста. У них в башне в воскресенье работают четыре этажа из шестидесяти двух, и из этих четырёх три – это охрана и техслужба. Четвёртый – это сорок второй этаж, на котором сегодня в пятнадцать ноль ноль находились ровно два человека.
Я заранее снимаю с себя моральные иллюзии. Юлия Калинина приехала ради этой встречи в воскресенье. У нее выходной в воскресенье и, по моим оценкам за пятницу, есть муж, дети, и нормальная человеческая семья, в которой воскресенье в три часа дня считается семейным временем.
Юлия Калинина пожертвовала своим воскресеньем ради того, чтобы у меня в офисе Беляева было два часа в присутствии третьего лица.
Я этой жертвой профессионально дорожила и отдельно мысленно сделала пометку – в среду отправить Юлии цветы. Без подписи. С маленькой карточкой «спасибо за профессионализм».
Юлия встретила меня в лобби. В чёрных брюках и в свитере, не в её обычной офисной форме. Это было её способом сказать «у нас сегодня неформальное воскресенье».
– Ева Геннадьевна.
– Юлия. Спасибо, что в воскресенье.
– Не за что. Это в рамках моей работы.
– Юлия. Это не в рамках.
* * *
В переговорной на сорок втором меня ждал Кирилл.
Я зашла.
Кирилл стоял у окна. Снова к окну спиной.
Он повернулся в этот раз сразу. Не через одну секунду. Не делая вид, что я его не интересую.
Я отметила, что Беляев в воскресенье в три часа дня в офисе уже не разыгрывает театр. Беляев в воскресенье работает на честность.
Я этого тоже не ожидала.
Беляев был в джинсах.
Тёмно-серые. Хорошие. По фигуре. В лёгком пуловере оливкового цвета. Без пиджака. Без часов на руке (он их сегодня снял, я этим фактом отдельно удивилась – Беляев в моей памяти за год знакомства всегда в часах). Волосы у него в лёгком беспорядке, не утренняя укладка. Воскресный Беляев.
Мы оба сегодня без брони.
Это было либо очень глупо с двух сторон, либо очень умно с двух сторон. Я в эту секунду не определилась, какой из двух вариантов.
Я свою куртку повесила на стул у двери.
– Беляев.
– Корецкая.
– Я приехала.
– Я заметил.
– Это профессиональное наблюдение.
– Это профессиональное наблюдение тёмно-серого цвета. У тебя сегодня нет ни одного красного оттенка. Я этот факт отдельно зафиксировал.
Я посмотрела на Беляева.
Беляев посмотрел на меня.
У него на лице была одна короткая улыбка. Не его обычная пятничная – деловая, нейтральная, на публику. Другая. Маленькая. В уголках. Воскресная.
У меня коротко и тепло что-то перевернулось.
– Помада тёмная. Бронза. Покажи мне документ.
– Хорошо. Юлия?
Юлия в эту секунду в моём периферическом зрении из угла переговорной открыла свой ноутбук и положила на стол передо мной одну закрытую папку толщиной в пятьдесят страниц. На папке было написано «Только для внутреннего использования».
– Ева Геннадьевна. Документ. У вас два часа. Если у вас будут вопросы – Кирилл Викторович за дальним концом стола. Я в углу. На случай, если вам захочется кофе или паузу. Пожалуйста, без фотографирования и без копирования.
– Юлия. Спасибо. Понятно.
Я села. Я открыла папку. Я начала читать.
* * *
Я читала час сорок.
У меня хорошая скорость профессионального чтения и документ на пятьдесят страниц на одну тему обычно прохожу за два часа. Я в этот воскресный день прочитала за час сорок, потому что Беляев и Юлия в дальнем углу переговорной работали тихо, не отвлекали, и у меня никто не сидел над душой.
Документ был отличный.
Я была вынуждена признать, что у Беляева в его команде сидит один человек, у которого есть отдельная голова – аналитик с фамилией, которую я в начале документа отметила в моих пометках для собственного использования. С этим человеком, я подумала, мне нужно будет в среду или четверг встретиться отдельно. У этого человека в его голове были не просто прогнозы. У него были замечательные нюансы.
Я закрыла папку в шестнадцать сорок.
Я подняла глаза.
Беляев – не глядя на меня, делая вид, что он смотрит в свой ноутбук – за моё закрытие папки засёк меня за полсекунды. Я это знала. У меня в жизни мужчины смотрят в свои ноутбуки именно так, когда у них в голове в это время крутится одна простая задача – «когда же она наконец закончит читать».
– У меня к этому документу один вопрос.
– Слушаю.
– На странице двадцать восемь у вас в таблице по консервативному сценарию указано, что вы планируете занять восемнадцать процентов рынка к концу второго года. У вашего ближайшего конкурента сейчас двадцать два процента. Это значит, что вы планируете отъесть у него четыре пункта. Я этот вариант понимаю. У меня вопрос по агрессивному сценарию.
– Слушаю.
– По агрессивному сценарию у вас тридцать один процент. Это значит, что вы планируете отъесть у вашего конкурента девять пунктов. Я этот вариант не понимаю. У вашего конкурента сейчас в продукте есть одно преимущество, которого у вас нет – у них есть восемь лет рынка и три года статистики работы с клиентом. Чтобы отъесть у них девять пунктов за два года, вам нужно эту статистику обнулить. У вас в документе нет ни одной строчки о том, как именно вы её обнулите. У вас написано «продолжаем строить доверие». Это маркетинговая категория, которая в финтех-сегменте не работает.
Кирилл смотрел на меня.
Несколько секунд.
А потом – что меня удивило – Кирилл очень коротко не согласился.
– Маркетинговая категория «продолжаем строить доверие» в финтех-сегменте работает. Просто она работает не там, где ты привыкла её видеть. Она работает в межличностном слое, который ты в своих PR-стратегиях обычно не учитываешь, потому что у твоих агентств это не сильное место.
– Это сейчас был камень в мой огород?
– Это сейчас был не камень. Это была констатация. У тебя есть одно слабое место – на которое я тебя сейчас прицельно ткнул. Я тебе сейчас в эту секунду в моём собственном офисе говорю слабые места своего собственного будущего PR-агентства, которое будет работать на проект моей компании. Я этим знаешь как пользуюсь?
– Как?
– Я этим пользуюсь так, чтобы ты мне в твоей контр-презентации на следующей неделе показала, как ты это слабое место закроешь. Я с тобой сейчас не воюю. Я тебя проверяю. Я с тобой строю проект, ради которого мы сегодня в воскресенье сидим в моём офисе.
Я смотрела на Кирилла и на одно очень короткое мгновение профессионально (читай, нехотя) согласилась с ним.
– Принято.
– Я знал.
– Что знал?
– Что ты примешь.
– Беляев. Ты опасный человек.
– Корецкая. Я знаю.
Юлия в дальнем углу переговорной в эту секунду очень профессионально не подняла глаза от своего ноутбука.
Юлия поняла, что у её начальника на пятидесяти страницах документа с одной женщиной в чёрной водолазке прошёл один маленький, очень тёплый, очень опасный разговор.
Юлия профессионально это не комментировала.
* * *
В семнадцать ноль ноль я встала.
Кирилл встал.
Юлия начала убирать со стола кофейные чашки.
Я положила свои пометки на стол к Беляеву.
– Здесь мои мысли. Я ничего не уношу.
– Спасибо. Я их в среду пересмотрю.
– Я хочу встретиться с твоим аналитиком, у которого фамилия Соколов.
– Соколов в Подмосковье.
– В смысле?
– Соколов сидит в нашем загородном офисе у одного партнёра в Подмосковье. Там у нас тестовая группа нашего продукта. Я в четверг в пятнадцать туда планирую поездку – посмотреть на работу группы вживую. Если ты хочешь – поезжай со мной. У тебя там за полтора часа в их рабочем процессе появится для твоей контр-презентации больше материала, чем у тебя в этом документе на пятидесяти страницах.
Беляев приглашает меня в Подмосковье. На полтора часа. С ним. На его машине.
– Беляев.
– Корецкая.
– Поеду на своей.
Кирилл смотрел на меня и профессионально (читай, с откровенным удовольствием) рассмеялся. Тихо. Углом рта. Своей воскресной улыбкой.
– На своём макане?
– На своём макане.
– Хорошо. Я еду на моём 911-м. Я тебя сейчас спрошу один вопрос, и ты на этот вопрос дашь профессиональный ответ. Хорошо?
– Слушаю.
– Спорим?
Я моргнула.
– На что?
– На ужин. Из Сити в Подмосковье в четверг днём – я думаю, что я тебя обгоню на двенадцать минут минимум. У тебя у Macan хорошие шины, у тебя хорошая голова. У моего 911-го лучше шины и лучше голова. Спорим, я в четверг до загородного офиса доеду быстрее?
Я смотрела на Беляева.
И вспомнила лишь о ней.
Полина Светлова. Год назад. Подмосковье. Я с ней соревновалась в одной нашей с ней совместной развлекательной поездке. Я её обогнала на восемь минут. У Полины S5 Sportback, у меня Macan. Полина после нашей с ней гонки мне сказала одну фразу: «Ева. Если ты на каблуках в Москве сможешь обогнать любого мужчину с его эго в машине дороже двадцати миллионов – у тебя до конца моей жизни будет один статус: я тебе должна одну привилегию.»
Я этой привилегией пользоваться не стала, но вспомнила другое.
Меня в этой жизни вождению учила Полина. У моего макана хорошая голова. У моих туфель в четверг будут шпильки. У Беляева в его 911-м эго в машине стоимостью двадцать два миллиона. Беляев ещё не знал, как его эго в 911-м поведёт себя с женщиной, у которой очень хорошие шины и очень плохое уважение к моторам дороже её собственного
Я улыбнулась.
Углом рта.
В моём собственном стиле.
– Беляев. Спорим.
– Корецкая. На ужин?
– На ужин. Если ты опоздаешь больше чем на десять минут – за ужин платишь ты. Если я опоздаю больше чем на десять минут – за ужин плачу я. Если разница в пределах десяти – мы оба молчим о пари и продолжаем работать как взрослые.
– Принято.
– Ты сейчас в моей внутренней статистике поставил тринадцатую галочку.
– Какую?
– Мужчина, который сам себе устроил профессиональную засаду.
Кирилл рассмеялся.
В моей жизни Беляев за год смеялся в моём присутствии примерно четыре раза. Это был пятый. Это был самый настоящий из пяти.
Юлия в дальнем углу переговорной за своим ноутбуком в эту секунду очень тихо улыбнулась самой себе.
* * *
Кирилл, я и Юлия спустились вниз в одном лифте.
В лифте у нас в воскресенье в семнадцать пятнадцать в Сити была одна полезная вещь. Юлия. Юлия была наш буфер. Юлия молчала. Беляев молчал. Я молчала. На цифрах этажей мы все втроём очень профессионально не смотрели.
Лифт остановился на минус первом.
Юлия профессионально пошла к своей машине. Я профессионально пошла к моему Macan.
Беляев шёл со мной.
Беляев остановился у моего Macan. В полутора метрах. Не близко. Не далеко.
– Ты сегодня хорошо отработала.
– У тебя в воскресенье есть одна слабая черта. Ты в воскресенье говоришь комплименты.
– У меня в воскресенье есть много слабых черт. Я тебе их в течение следующего года буду по одной сообщать. Сегодня – одна. В следующее воскресенье – другая.
– Я согласилась только на четверг.
– Корецкая. Я знаю.
Кирилл в эту секунду подошёл ко мне.
Не близко. Один шаг.
Он протянул руку и очень спокойно отдал мне ту одну мою маленькую пометку, которую я в спешке забыла на столе у него в переговорной. Маленький листок. С тремя строчками моего почерка по бюджетному вопросу.
Когда он мне эту бумажку отдавал, его пальцы коснулись моих пальцев.
На одну секунду.
Дольше, чем нужно.
У меня от этого касания по позвоночнику пошёл очень короткий, очень неуместный, очень тёплый озноб.
Вроде он этого не заметил.
Или сделал вид.
– Корецкая.
– Беляев.
– До четверга.
– До четверга.
Кирилл пошёл к своему 911-му.
Я села в свой Macan.
Я закрыла дверь.
* * *
В машине у меня было ровно одно последнее свободное мгновение перед тем, как я завела мотор.
Я в это мгновение сделала одну простую инвентаризацию.
В моём собственном офисе на Никитской у меня ничего нового сегодня не появилось. У меня не появилось ни одной материальной вещи, которую я могла бы из этого воскресенья принести домой. Я документ не вынесла. Пометки я оставила Беляеву. Папку, которую я принесла, я везу обратно той же, какой была.
У меня в моей голове, наоборот, появилось три вещи.
Первая – одна фамилия. Соколов. Тот аналитик из загородного офиса в Подмосковье. С ним я в этот четверг впервые встречусь.
Вторая – одно слово. Подмосковье. Полтора часа в одну сторону. Полтора часа в другую.
Третья – один пункт пари. Ужин. В четверг. С Беляевым. Если я проиграю – я плачу. Если я выиграю – он платит. Если в пределах десяти минут – мы оба молчим.
Поздравляю меня. У меня уже даже не два расстройства. У меня их в эту неделю появилось три. И они все работают параллельно.
Я завела мотор.
Я выехала на Пресненскую набережную.
На радио в моей машине очень спокойно играл рэп.
На циферблате у меня на запястье было семнадцать тридцать четыре воскресного ноябрьского вечера.
До четверга оставалось три дня и семнадцать с половиной часов.
