Текст книги "Северная игра (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 24. Татьяна, папа и одна ночь

В квартире у Кирилла горел тёплый свет.

У Беляева есть одна привычка, которую я уже знала. Когда он один – у него работает верхнее освещение, белое, рабочее. Когда у него я – он до моего прихода включает торшеры. Тёплые, жёлтые.

В этот понедельник в девятнадцать двадцать он торшеры зажечь не успел.

Он их зажигал сейчас, у меня на глазах.

Я в лодочках стояла у двери и смотрела, как мой мужчина проходит по квартире и зажигает один торшер за другим.

В прихожей. В коридоре. В гостиной – два.

Кирилл вернулся ко мне.

– Корецкая.

– Беляев.

– Снимай пальто.

Я сняла. Он его повесил.

Барон у моих ног лёг на пол в позе, которая означала – «Дома. Свои. Всё хорошо. Я работаю в ждущем режиме».

Кирилл показал мне на диван. Я села.

Он не сел рядом. Сел в кресло напротив. Между нами – журнальный столик. Метр восемьдесят.

– Беляев. Ты усадил меня в полутора метрах. Это допрос или свидание.

– Это разговор. На свидании я бы сел ближе. На допросе – дальше. Полтора метра – это уважение.

– К чему?

– К тому, что мы сейчас друг другу скажем. Близко такое не говорят. Близко такое заминают.

Я закрыла рот.

У моего Беляева на эту ночь был план. И план был – не постель. План был – разговор.

– Ева.

– Кирилл.

– Татьяна.

Я моргнула.

Я о Татьяне знала ровно одну вещь – она у него была. Двенадцать лет назад. Он её отпустил.

Сегодня – впервые – Беляев сам этот разговор начал.

– Я тебе об этом не рассказывал, потому что не было момента. Сегодня есть. Ты вернулась из Питера другой. Я тебе отвечаю тем же. По справедливости.

– Не из обязанности?

– Из желания. У меня к тебе один долг остался. Татьяна. Закрываю.

– Слушаю.

– Встретил в две тысячи двенадцатом. Мне восемнадцать, ей восемнадцать. Полтора года. Первый серьёзный человек. Резкая. Умная. Вполсилы с ней разговаривать было нельзя.

– Это похоже на меня.

– Похоже. У меня за всю жизнь есть один тип женщины, к которому у меня нет иммунитета. Татьяна тогда. Ты сейчас. Двое за тридцать один год. Но ты не замена. Это разные вещи.

– Беляев. Ты только что сравнил меня с бывшей и обозвал болезнью, к которой нет иммунитета. По шкале комплиментов это где-то между гриппом и пищевым отравлением.

– Корецкая. К остальным я привит. Прими как редкость.

– Принимаю как диагноз.

– Тоже верно.

– В две тысячи тринадцатом у нас пошла первая компания. Работа по двадцать часов. Татьяну я отодвинул. По молодости, по уверенности, что успеется. Она уехала в Ярославль, к матери. Передала через подругу одну строчку: не приедешь за неделю – у тебя меня больше нет.

– Ты не приехал.

– Не приехал. Решил – Татьяна постоянная, никуда не денется. Через две недели сам написал, что не готов. Это было последнее.

– Где она теперь?

– В Ярославле. Замужем. Двое детей. С той осени – ни звонка. Если я кого-то отпустил, я не возвращаюсь проверять, как у него жизнь.

– Удобная формулировка.

– Это уважение.

– Это броня, Беляев. Не злись – я не обвиняю. Я узнаю. У меня такая же, с дипломом и стажем.

– Корецкая. Двенадцать лет я носил этот диплом один. До тебя.

– Долго.

– Я финансист. Долгий горизонт меня не пугает. Этот окупился.

Беляев не каялся. Беляев при мне закрывал старый счёт. Я не мешала.

– Беляев.

– Что.

– А мама твоя что про Татьяну говорит?

– Мама мне у раковины в две тысячи тринадцатом сказала одну фразу. «Следующую женщину, которую ты проигнорируешь, – я тебе не прощу. Одну я уже простила». Это была Татьяна.

– Твоя мама и моя мама – одинаковые.

– Я знаю. Я на этой неделе подтвердил. Через инстаграм.

– Через инстаграм?

– Моя мама твоей маме под фото написала. Цитирую: «Анжелика Петровна, у вас на снимке чудесный кот. Какой породы?» Твоя ответила. На сегодняшнее утро у них в комментариях четырнадцать сообщений.

Я коротко рассмеялась. Впервые за вечер.

– Беляев. Наши мамы разрабатывают друг друга через котов.

– Корецкая. Наши мамы нас уже поженили. В комментариях. Мы тут – формальность.

– Я согласия не давала.

– Им не нужно. У них кот.

Я смеялась. Кирилл смотрел на меня. На лице у него стояло выражение «моя Корецкая вернулась».

В двадцать сорок мы взяли паузу. Кирилл сделал чай.

Барон у моих ног перевернулся на спину – высшая степень доверия, он предлагал погладить его рыжее пузо. Я погладила. Барон закрыл глаза. «Хозяйка. Доверяю на сто процентов. Продолжай».

Кирилл вернулся с двумя чашками. Поставил мою передо мной, свою – у своего кресла. Сел.

– Я по Татьяне закончил. Встречная просьба.

– Слушаю.

– Папа.

Я коротко вдохнула.

– Беляев. Ты закрыл свою бывшую и сразу открыл моего покойного отца. У тебя дар к лёгкой беседе.

– Корецкая. Я выбираю темы по важности, не по лёгкости.

– Заметно.

– Расскажи. То, что узнала у мамы в это воскресенье. То, что я не имею права домысливать сам.

Я начала. Не сразу.

Я впервые за двадцать семь лет собиралась вслух – кому-то, кроме мамы, – говорить о своём папе.

– Папа от меня не уходил. Он ушёл от мамы. Мне было восемь. Мне это казалось одним и тем же.

– Я понимаю.

– Двадцать лет в моей голове работал один факт – все мужчины уходят. В это воскресенье мама мне его переписала. На правильный: папа ушёл от мамы. Не от меня. Это разное.

Кирилл смотрел на меня. Прямо. Не перебивал.

– Папа умер десять лет назад.

Кирилл коротко закрыл глаза. Открыл.

– Корецкая. Я не знал.

– Я тоже. До этого воскресенья. Мама молчала – думала, мне семнадцать и это меня сломает. Ошиблась.

– …

– Сердце.

– Прими мои соболезнования.

– Спасибо. – Я подняла подбородок. Включила ровный голос. Тот, которым закрываю сделки. – Это всё, в общем. Информация принята, установка обновлена, двигаемся дальше по графику. Я в порядке.

– Корецкая.

– Что.

– Ты сейчас разговариваешь со мной как с инвестором, которому отказываешь.

– Это профессиональный навык.

– Знаю. Убери. Со мной он не работает.

Я держала ровный голос ещё секунду.

На второй он у меня кончился.

– Папа меня любил. До конца. Мама сказала прямо: «Ты у него была светом до самого конца». Я этот факт держу в руках первый день. Я не знаю, что с ним делать.

Кирилл не стал говорить за моего папу. Не стал делать вид, что знал его.

Он сказал одну вещь. Свою.

– Я никуда не ухожу.

– Это все говорят. Обычно перед тем, как уйти.

– Поэтому я не говорю «обещаю». Обещания ничего не стоят. Я говорю «факт». Факты ты проверять умеешь. Проверяй. Каждый день. Я не против.

– Беляев. Ты предлагаешь мне дью-дилидженс на тебя.

– Корецкая. Я предлагаю то, что у меня есть. Словарь у меня финансовый. Других мне мама не выдала.

И тут он сделал то, против чего у меня нет навыка.

Он замолчал.

Встал из своего кресла. Подошёл к моему дивану. Сел рядом. Очень близко. Не торопясь. Положил руку мне на спину. Не обнял. Просто рука. Тёплая.

Со словами я умею фехтовать двадцать семь лет.

С этим – не умею.

Я очень тихо и очень глубоко заплакала.

Кирилл – тоже. Я поняла это по короткой дрожи у моей щеки от его плеча. Подняла глаза – по его правой щеке шла одна короткая мужская слеза.

Он её не прятал.

Не специально показал. Просто не стал прятать.

По любви.

Мы проговорили до трёх ночи.

О папе. О мамах в инстаграме. О Бароне. О Барсике. О Полине с Артёмом. О ноябре. О фотографии.

Фотографию Кирилл мне показал.

Я на ней – в его кровати в ноябре год назад. В его чёрной рубашке. Волосы на лице. Спящая. Лицо спокойное.

Я не знаю своего такого лица.

– Беляев.

– Что.

– Я свою копию так и не удалила. Помнишь.

– Помню. Ты мне это в мае прошептала на ухо и ушла. Я потом полночи не спал.

– Так и было задумано.

– Я знаю. За это я тебя и… – Он остановился.

– И?

– Не сегодня, Корецкая. Это слово стоит в очереди. Не первым.

Я не стала вытягивать. У меня впереди время.

– Сохрани её навсегда.

– Уже.

В три часа ночи мы пошли в спальню.

Сразу не легли.

Я переоделась – в его рубашку, которая на стуле в эту минуту не висела, а лежала на подушке. У моей подушки.

Уточню: это была не та рубашка, которую я у него обычно брала.

Это была тёмно-синяя футболка. Та самая, которую я в этот вечер сама привезла ему в пакете.

Он положил её мне на подушку.

Я очень тихо это поняла. Он мне её вернул. Окончательно.

– Беляев.

– Что.

– Ты её на мою подушку положил, пока я плакала у тебя на плече. Когда успел.

– Корецкая. Я финансист. Я умею проводить операции, не привлекая внимания.

Я надела футболку.

Кирилл лёг рядом. Не делал ничего. Я тоже. Мы просто лежали под одеялом, в тишине его Хамовников в декабре в три двадцать ночи. Барон – у наших ног.

Я очень тихо заснула у него на груди.

По-настоящему. Без испуганной версии.

Впервые в моей жизни – у моего мужчины.

Окончательно.

Глава 25. Кирилл. Разбор по Глебу

Во вторник Корецкая ушла от меня в семь сорок утра.

В своём вчерашнем платье. С моей тёмно-синей футболкой в сумке – забрала. На вопрос «зачем тебе моя футболка на работе» ответила «это теперь моя футболка, Беляев, мы это вчера закрыли» и уехала на своём Макане.

Барон проводил её до двери. Вернулся ко мне. Лёг. В позе «всё хорошо, хозяин, она своя».

Я был с этим согласен.

В девять у меня зазвонил телефон. Артём.

– Беляев.

– Северов.

– В четверг старый партнёр подписался к Глебу. Зимин свёл. Я собираю разбор. Завтра, десять утра, у меня. Ты, я, Игорь, юристы. Полный.

Я согласие не озвучил. Артём его и не ждал.

* * *

В среду в десять я был у Северова.

Переговорная. Артём во главе стола. Игорь слева – тихий, как всегда; за двенадцать лет я не видел, чтобы Игорь повышал голос. Двое юристов справа. Я напротив Артёма.

На экране – схема. Кипрская структура Глеба. «Меридиан» он давно слил, теперь работал через новую оболочку, чище предыдущей.

Юрист начал.

Я слушал десять минут и сложил картинку быстрее, чем он закончил.

Глеб за последние два года сделал четыре захода. Полину из Берлина пытался переманить трижды – через хедхантеров, напрямую, через общего знакомого. Полина три раза сказала «нет» и три раза переслала переписку Артёму. К двум старым партнёрам холдинга зашёл аккуратнее. Один отказал. Один – в четверг – подписался.

– Сколько он у нас забрал с этим партнёром? – спросил я.

Юрист назвал цифру.

Я её пересчитал в уме.

– Это не цифра, ради которой запускают кипрскую структуру, – сказал я. – Это цифра, ради которой портят кому-то настроение.

Артём посмотрел на меня.

– Продолжай.

– Северов. Глеб не ведёт против нас коммерческую войну. Он её ведёт проигрышно с математической точки зрения. Эти деньги ему не отбивают даже структуру на Кипре. Он не дурак, он считать умеет. Значит, цель не деньги.

– А что?

– Реакция. Он хочет, чтобы мы дёрнулись. Чтобы мы заметили, что он есть.

Игорь слева коротко кивнул. Первый раз за встречу.

* * *

Я знал по нему ещё кое-что. От Корецкой, от Полины, по обрывкам.

У Глеба полгода назад умер отец. Тот самый отец, через чьи связи в госструктуре двадцатиоднолетний Глеб в две тысячи тринадцатом стал четвёртым партнёром. Деньги отца после смерти ушли мимо Глеба. Куда – неизвестно. Важно одно: Глеб остался с пустым пентхаусом, с двумя миллионами десятилетней давности и без единственного человека, который его в этой жизни поднимал.

И через полгода после этого – активизировался.

Это не стратегия. Это человек, у которого в тридцать с лишним лет не осталось ничего, кроме старой обиды. Обида – последнее, что у него есть. Он её и инвестирует.

– Предложение, – сказал я. – Мы не реагируем.

– Беляев.

– Северов. Подписавшегося партнёра отпускаем. Без шума, без суда, без выкупа. У него с нами неконкуренция на полтора года – он сам себя зажал, юристы подтвердят. Полина продолжает пересылать тебе его письма и не отвечает. А публично – мы молчим. Совсем. Это работа Корецкой, у неё это называется «Молчите». Глеб запускает кипрскую структуру, чтобы мы закричали. Мы не кричим. Через полгода ему станет нечего инвестировать.

Юрист подтвердил по неконкуренции. Артём думал минуту.

– Принято, – сказал он. – Молчим.

Разбор по Глебу занял сорок минут. Бизнес-часть на этом закрылась.

Я думал, на этом закрылась глава.

Я ошибся.

* * *

Юристы ушли. Артём вышел – Полина прислала, что Барсик уронил что-то с подоконника, и Артём всерьёз пошёл звонить домой. За полгода брака мой партнёр научился относиться к кошачьим происшествиям как к совещаниям.

Мы с Игорем остались вдвоём.

Игорь не вставал.

У моего третьего партнёра есть свойство: когда он молчит дольше обычного, это значит, что он сейчас скажет то, ради чего сидел всю встречу.

– Кирилл, – сказал Игорь. – Я там, в схеме, не всё показал юристам.

– Слушаю.

– Глеб в последний месяц делает запросы не только по партнёрам. Он начал собирать информацию по одному нашему сотруднику. Лично. Не через хедхантеров, не алгоритмами. Сам.

– По кому?

– По Соне. Из отдела разработки. Тихая девочка, две косички, под Полиной сейчас. Зелёный разработчик Глебу не нужен ни за каким сценарием.

Я что-то понял.

– Игорь. Ты сейчас расскажешь мне, кто такая Соня.

Он поднял глаза.

– В пятнадцатом, когда Глеб провёл свою неточность на госпроекте, под ней был подрядчик. Маленький. Не цифра в отчёте – человек. Мы тогда разбирались с Глебом. Дали ему уйти по-хорошему – с долей, без суда, без шума. Нам казалось, мы поступаем чисто. Глеб ушёл с деньгами. А подрядчик к тому моменту уже потерял всё. Через год его не стало. Сам.

Я молчал.

– У него осталась дочь. Пятнадцать ей было тогда. Сейчас двадцать пять. Два года назад она сама устроилась к нам – в разработку, тихо, с двумя косичками.

– Зачем?

– Вот этого я и не знаю. Дочь человека, которого похоронила наша история, два года сидит у нас под носом – и пока не сделала ничего. В случайность по такому адресу я не верю. Значит, чего-то ждёт. Чего – не скажу. Не знаю.

– На «Лесной» к ней подошёл Глеб. Сам.

– Сам. И теперь копает. Если он вспомнит, кто она, раньше, чем мы поймём, зачем она здесь, – я не знаю, что будет. Ни с ней, ни с ним, ни с нами.

Я держал лицо. Это я умею.

Под лицом не держалось.

– Артём знает?

– Нет. – Игорь сказал это ровно, но я видел, чего ему это стоило. – Сказать Артёму – значит открыть пятнадцатый. А пятнадцатый – это то, за что нам всем до сих пор порой стыдно. Я не смог.

– Почему говоришь мне?

– Потому что мне нужен ещё один человек, который знает. На случай, если я не успею. Глеб быстрый, Кирилл. Я не хочу остаться с этим один, если он сложит картинку раньше нас.

* * *

Игорь ушёл первым.

Я остался в переговорной один.

За стеклом – Москва в декабре, серая, ровная, без подробностей.

Я вчера всю ночь помогал моей женщине закрыть счёт по её отцу. Сидел с ней, пока она плакала по человеку, которого любила и не успела узнать.

А сегодня выяснилось, что в нашем же холдинге два года сидит ещё одна дочь. Ещё одного отца. С ещё одним незакрытым счётом. И что человек, по которому этот счёт выставлен, – Глеб, которого мы все списали в строчку «бывший партнёр, неприятный, неопасный».

Я ошибся дважды за одно утро.

Глеб не неопасный. И разбор по Глебу мы не закрыли.

Мы закрыли только ту его часть, которую видно в схеме на экране.

Настоящая шла где-то под столом.

Я достал телефон. Набрал Корецкую – просто услышать голос, без повода.

– Беляев. Я на встрече.

– Корецкая. Одна вещь.

– Быстро.

– Ты сегодня вечером у меня.

– Это не вопрос.

– Я знаю.

И положил трубку.

И первый раз за это утро подумал спокойно об одном.

Хорошо, что моя – уже свой счёт закрыла. До того, как начнётся чужой.

Глава 26. Первое свидание

В пятницу в обед я поймала себя на том, что улыбаюсь экрану телефона. Одна. В своём кабинете. Без причины.

За двадцать семь лет я улыбалась телефону ноль раз. У меня для этого не было настройки.

Беляев эту настройку во мне за полгода доустановил. Без моего согласия. Как обновление, которое нельзя откатить.

Сообщение, на которое я улыбалась, было такое:

«Корецкая. Завтра в семь. Я везу тебя на свидание.»

Я перечитала дважды.

«Беляев. Мы с тобой полгода. Мы прошли войну, Питер, моего отца, твою Татьяну и четырнадцать обменов между нашими мамами в комментариях про кота. Какое свидание.»

Ответ был прост:

«Первое.»

Я отложила телефон.

Он был прав. Мы с Беляевым сделали всё в неправильном порядке. Сначала легли в постель. Потом друг друга возненавидели. Потом влюбились. Потом рыдали по очереди. Мам познакомили через кота. А на нормальное первое свидание не сходили ни разу.

Беляев решил закрыть и эту строчку.

У моего мужчины не бывает открытых позиций. Это профессиональное.

* * *

В субботу в семь он заехал за мной на красном 911-м.

Без Барона.

– Беляев. Где собака?

– Дома. С тётей Светой. На свидание собак не берут, Корецкая.

– На наше – берут. У нас всё задом наперёд. Барон обидится.

– Барон уже обиделся. Он в коридоре сел спиной ко мне. Я ему объяснил, что это деловая необходимость. Он не принял аргумент.

Я села в машину. На мне было чёрное. Восемь сантиметров каблука. Бордовая помада. Полный комплект брони.

Беляев посмотрел на меня. Долго.

– Корецкая. Ты надела рабочее лицо на свидание.

– Я не умею другое.

– Умеешь. Я его видел. Просто оно выходит только в темноте и без свидетелей.

– Беляев. Это очень дерзкое замечание на первой минуте свидания.

– Корецкая. Дерзостью я прикрываю, что ты в этом платье – отдельная статья расходов моей нервной системы. Поехали.

* * *

Ресторан он выбрал хороший. Тихий. Со столиком в углу, откуда видно весь зал, – Беляев иначе не садится, ему нужно держать выходы под контролем. Я села так же. Спиной к стене, лицом к двери. Мы оба заметили, что сели одинаково.

Мы засмеялись, глядя друг другу в глаза.

– Корецкая. Мы с тобой сейчас сели как два человека, которые ждут засаду.

– Это профдеформация. У тебя – финансовая, у меня – пиар. Мы оба всю жизнь держим выходы.

– За этим столом выходы держать не надо. Надо сдать хотя бы один.

Официант принёс меню. Беляев открыл его, посмотрел три секунды, закрыл.

– Я знаю, что ты будешь. Дораду и зелёный салат без заправки, заправку отдельно. Ты так заказываешь, когда не хочешь, чтобы кто-то решал за тебя даже насчёт масла.

Я смотрела на него.

– Беляев. Ты меня изучил.

– Я тебе вчера сказал. Подробнее любого контракта.

* * *

В середине ужина у меня в сумке завибрировал телефон.

Мама. Питер.

Я открыла.

«Евочка. Сообщаю. Мы с мамой Кирилла договорились встретиться лично. Я приезжаю в Москву в следующую субботу. Тимофея беру с собой. Программу мы уже составили. Вас с Кириллом ставим в известность.»

Я положила телефон экраном вверх. Развернула к Беляеву.

Беляев прочитал.

Беляев отложил вилку.

– Корецкая.

– Беляев.

– Наши мамы перешли из комментариев в офлайн.

– Да.

– Они везут в Москву кота.

– Да.

– У них есть программа. Нас «ставят в известность».

– Да.

Беляев откинулся на спинку.

– Я тебе скажу, что будет. Моя мама – директор школы, тридцать лет педстажа, характер из углеродистой стали. Твоя – психолог с тридцатилетней практикой, видит человека насквозь за полторы минуты. Они встретятся. Они выпьют чаю. И через два часа у них будет совместный бизнес-план на нашу свадьбу, с этапами и сроками.

– Беляев. Ты сказал «свадьбу».

– Я констатировал риск. Я финансист, я обязан называть риски вслух.

– Это очень трусливый способ сказать большое слово, спрятав его в слово «риск».

– Корецкая. У меня все большие слова едут в одной упаковке с маленькими. Так они проходят таможню моего характера.

Я засмеялась. В голос. В тихом дорогом ресторане. Люди обернулись.

Мне было всё равно.

Впервые всё равно.

* * *

Десерт мы не заказывали. Беляев заказал два эспрессо и счёт. Счёт он забрал движением, которое не обсуждается.

– Беляев. Я могу за себя.

– Можешь. Ты всё можешь. Сегодня не надо. Сегодня плачу я, потому что свидание – моё, идея – моя, и риски по нему несу тоже я.

– И какие же у тебя риски?

Он посмотрел на меня поверх чашки.

И я поняла, что сейчас будет то, чего я полгода ждала, не признаваясь себе, что жду.

– Корецкая. Помнишь, у меня было слово. Стояло в очереди. Не первым.

– Помню.

– Очередь подошла.

В груди у меня что-то сделало кувырок.

Я не сбежала. Впервые в жизни – осталась сидеть.

– Я тебя люблю, – сказал Беляев. Ровно. Как цифру, в которой уверен. – По моей собственной финансовой шкале. А это у меня самая высокая шкала из существующих, потому что в неё входит всё. Мои нервы. Мои деньги. Мои риски. И мои тридцать килограммов Барона.

Люблю. Я это слово не умела ни говорить, ни слышать. Оно у меня всю жизнь стояло вплотную к другому слову – «уйдёт». Они шли в комплекте. Одно нельзя было взять без второго.

Сейчас рядом с ним не стояло ничего.

Только Беляев. С его абсурдной финансовой шкалой и тридцатью килограммами рыжего лабрадора, которого он оставил дома и из-за этого до сих пор виноват.

– Беляев.

– Корецкая.

– Я тебя тоже. По всем моим шкалам сразу. У меня их меньше, чем у тебя, я не финансист. Но они теперь все – твои.

Беляев не улыбнулся.

У моего Беляева в эту секунду на лице было то, что у других мужчин называется «счастье», а у него называется «позиция закрыта в плюс».

– Корецкая. Я это зафиксирую.

– Зафиксируй.

* * *

Он отвёз меня к себе.

Барон встретил нас у двери с видом «я всё ещё в обиде, но раз вы оба пахнете рестораном, а не другими собаками, я вас условно прощаю».

Я переоделась в тёмно-синюю футболку. Мою. Окончательно мою.

– Беляев.

– Что?

– Следующее свидание планирую я. Ты не умеешь.

– Я заказал лучший столик с обзором зала в углу.

– Ты заказал столик для двух человек, которые ждут засаду, и оставил собаку дома. На нормальные свидания так не ходят.

– А на наши?

– А на наши ходят с собакой, садятся спиной к стене и говорят «люблю», спрятав его в слово «риск». У нас всё задом наперёд, Беляев. Я наконец перестала это исправлять.

Барон лёг у наших ног. В позе, которая означала одно.

«Свои. Дома. Всё закрыто в плюс».

Я была с ним согласна.