Текст книги "Северная игра (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
Эпилог 1. Встреча на высшем уровне
Мамы встретились через неделю после нашего первого свидания.
Место, дату и повестку они определили сами. Нас с Беляевым, по сложившейся традиции, поставили в известность.
Местом выбрали квартиру Беляева в Хамовниках. Логика была материнская и непробиваемая: «там собака, собаке нельзя в поезд, значит, едем к собаке». Тот факт, что моя мама при этом сама везла в Москву кота, повестку не смутил.
В субботу в полдень моя мама вышла из Сапсана с переноской. В переноске – Тимофей. Шестнадцать лет, характер старого профессора, к незнакомым местам относится как к личному оскорблению.
Мама Беляева прилетела из Самары утренним рейсом. Я её до этого видела один раз, на видеосвязи, тридцать секунд, через плечо Кирилла. В жизни она оказалась невысокой, прямой, с тёмным узлом волос и взглядом, который за полторы секунды снимает мерку с человека и выносит вердикт. Директор школы. Тридцать лет педстажа. Сталь.
Две эти женщины пожали друг другу руки в прихожей Беляева.
И я поняла, что мы с Кириллом тут больше не главные.
* * *
Барон вышел знакомиться.
Тридцать килограммов рыжей доброжелательности подошли к переноске и сунули нос.
Тимофей из переноски выдал звук, который у котов означает «ещё один шаг – и я перекрою тебе все артерии». Барон сел. Подумал. Лёг на пол в позе полной капитуляции. Этот лабрадор за восемь лет жизни принял много решений. Самое мудрое – это.
– Видишь, – сказала моя мама маме Кирилла. – Сразу понял, кто в доме старший.
Они засмеялись.
Одновременно.
Я посмотрела на Кирилла. Кирилл посмотрел на меня. На его лице было выражение, которое я научилась читать: «Корецкая. Кажется, нас сейчас усыновят обратно».
* * *
К чаю они перешли на «ты» и на общий фронт.
Я сидела на нашем же диване как гость. Кирилл разливал чай как официант. Тимофей занял лучшее кресло в доме – кресло Беляева, то самое, из которого он мне рассказывал про Татьяну, – и оттуда руководил. Барон лежал у кресла и охранял кота, которого пятнадцать минут назад боялся.
Мамы говорили обо всём.
О Тимофее (мама Кирилла призналась, что весь этот инстаграм-роман с моей мамой затеяла именно ради него, и моя мама сказала «я знаю, я вас вычислила на третьем лайке»). О школе. О Питере. О Самаре. О том, что Кирилл в детстве доедал котлеты быстрее сестёр, а я в детстве «была серьёзная, аж страшно».
А потом мама Кирилла поставила чашку и сказала ровным директорским голосом:
– Так. По существу. Свадьбу когда планируем?
Кирилл поперхнулся чаем.
Я – нет. Я за эту неделю натренировалась. Я финансиста люблю, но реакция у меня теперь быстрее.
– Мам, – сказал Кирилл. – Мы вместе официально две недели.
– Кирюша, – ответила его мама тем же голосом. – Я тридцать лет ставлю отметки. Я вижу, где пятёрка, без контрольной. Анжелика, я права?
– Права, – сказала моя мама, психолог с тридцатилетней практикой. – У них всё видно. Они просто пока стесняются нормальных слов.
Я открыла рот.
Закрыла.
Потому что это была дословно та шутка, которую Кирилл произнёс мне на втором месяце. Про то, что мы стесняемся нормальных слов и называем друг друга по фамилии.
Наши мамы дошли до этого сами. За один чай. Без нас. Быстрее нас.
* * *
В какой-то момент я вышла на кухню за второй заваркой.
Оттуда мне было видно всю гостиную.
Моя мама сидела на диване, поджав ноги, и смеялась над чем-то, чего я не слышала. Седые волосы. Лёгкое лицо. То самое лицо, которое двадцать лет я видела закрытым на ключ – и которое в Питере, на её кухне, впервые при мне открылось.
Рядом – мама Кирилла, прямая, как линейка, тоже смеётся.
В кресле – кот, которому шестнадцать лет и который при мне впервые подошёл к человеку только два месяца назад, а теперь раздаёт аудиенции в чужой квартире.
На полу – собака, которая считает всех в этой комнате своими.
И Беляев. С закатанными рукавами. С лицом мужчины, у которого позиция закрыта в плюс.
Я двадцать лет прожила с одной установкой: все уходят. Папа ушёл. Мама закрылась. Мужчины – по графику.
Я стояла на кухне Беляева с пустым чайником в руках и считала людей в соседней комнате, которые никуда не уходят.
Их было много.
Впервые в моей жизни – много.
* * *
Кирилл нашёл меня на кухне. Подошёл сзади. Не обнял – просто встал рядом. Так, как он умеет: не наваливаясь, а обозначая, что он тут.
– Корецкая. Ты плачешь.
– Я не плачу, Беляев. У меня от кипятка пар в глаза.
– Чайник холодный. Ты его даже не включила.
– …Тогда это другое.
– Я знаю, что это другое. – Он забрал у меня чайник. – Иди к ним. Они тебя ждут. Они там, кстати, уже выбирают между маем и сентябрём. Я бы на твоём месте вмешался, пока не выбрали без тебя.
– Беляев. Они серьёзно?
– Корецкая. Моя мама приехала из Самары с готовой повесткой. Твоя – с котом и дипломом психолога. Они встретились два часа назад. Конечно, серьёзно. Я тебе говорил, что так будет.
– Говорил.
– Я финансист. Я заранее называю риски.
Я посмотрела на него.
– Это не риск, Беляев.
– Я знаю, – сказал он. – Это прогноз. И он мне нравится.
Мы вернулись в гостиную.
Где две наши мамы, один кот и один лабрадор уже, кажется, всё за нас решили.
Я не стала спорить.
У меня впервые в жизни была семья.
Спорить с семьёй из-за того, что она слишком хочет тебе счастья, – это, как сказал бы Беляев, совсем другая шкала.
Эпилог 2. Другая шкала
Мы поженились через год.
Дату выбирали не мы. Дату выбрали наши мамы – на том самом первом своём чаепитии, между маем и сентябрём, и остановились на сентябре, «потому что в сентябре Ева в платье будет, а не в пальто». Программу составили тоже они. Нас, по сложившейся традиции, поставили в известность.
Я не спорила. Я научилась.
* * *
Регистрировались мы за городом. Небольшой зал, большие окна, золото за стеклом – сентябрь в этом году постарался.
Гостей было немного. Все – свои.
Артём – свидетель Кирилла. За год брака научился вести кошачьи происшествия как советы директоров, а в этот день впервые на моей памяти молчал и просто стоял рядом с другом с лицом «я довёл их до загса, дальше сами».
Полина – моя. Столько лет дружбы, и она единственная в зале, кто плакал раньше меня, причём с десятой минуты.
Игорь – у дальней стены, в своей всегдашней позиции наблюдателя. Тихий. С бокалом, к которому почти не притронулся.
Света принесла мне на удачу запасную помаду – «бордовую, Ева Геннадьевна, я знаю ваш протокол». Алина стояла рядом с ней и держалась так, будто всё ещё немного должна мне за один прошлый ноябрь. Я ей кивнула. Между нами всё давно закрыто.
Наши мамы сидели в первом ряду рядом. За год они стали неразлучны: общий чат, общий кот в шапке профиля, общие планы на нашу жизнь, к которым нас не подпускают. Моя – с Тимофеем дома в Питере (кота на свадьбу всё-таки не повезли, на этом настоял ветеринар, а не здравый смысл). Мама Кирилла – прямая, как линейка, со взглядом, которым она тридцать лет ставила отметки. Сейчас она ставила нам пятёрку. Это было видно.
И Барон.
Барон шёл по проходу с кольцами, привязанными к ошейнику бантом, который он терпел исключительно из уважения к моменту. Тридцать килограммов рыжей торжественности. На середине прохода он остановился, посмотрел на меня, потом на Кирилла – и сел между нами, явно считая, что без него это всё не считается.
Он был прав.
* * *
Клятвы мы писали сами. И, разумеется, не удержались.
– Я, Беляев, – сказал Кирилл, глядя на меня так, как смотрят на единственную позицию, в которой уверены, – беру тебя в долгосрочную. Без права на выход. С полным принятием рисков. Я их все посчитал заранее. Они того стоят.
– Я, Корецкая, – ответила я, и голос у меня впервые в жизни на людях дрогнул, и мне было всё равно, – беру тебя под свой контроль. Это лучшее, что я умею. Я буду держать тебя так же крепко, как держу всё, что мне дорого. А дорого мне теперь только это.
Регистратор спросила, согласна ли я взять фамилию мужа.
– На бумаге – да, – сказала я. – В жизни оставьте мне «Корецкую». Он иначе ко мне не обращается.
– Корецкая – это уже не фамилия, – сказал Кирилл залу. – Это способ, которым я говорю ей «моя».
Полина зарыдала окончательно.
Барон одобрительно стукнул хвостом по полу.
* * *
И вот тогда, на фуршете, я её и увидела.
Соню.
Тихую девочку из отдела разработки, две косички, которую за год я узнала чуть ближе и так и не разгадала до конца. Она стояла у окна, в простом платье, с бокалом, и сияла.
Сияла она не на свадьбу.
Рядом с ней стоял мужчина – спиной к залу, как человек, не привыкший, чтобы на него смотрели. Лица я не видела. А потом он на секунду повернулся к Соне, и я это лицо поймала. Оно было мягким.
Таким, каким я никогда не ожидала его увидеть.
Кто-то рядом сказал бы: ну конечно, это же…
Я не скажу. Это не моя история.
Я только подумала: ну надо же. И, судя по лицу того, кого она держит за рукав, – это она его таким сделала.
А дальше – это уже совсем другая шкала. И совсем другая история.
* * *
Домой мы вернулись поздно.
Барона забрала тётя Света – «на одну ночь, Кирилл Викторович, не благодарите, молодожёнам собака на эту ночь без надобности». Мудрость соседки тёти Светы не знает границ.
В квартире горели торшеры. Тёплые, жёлтые. Он включил их заранее – до того, как мы вошли. Как всегда, когда у него я.
Я стояла посреди гостиной в белом, и оно было уже не бронёй. Просто платьем.
– Беляев.
– Жена.
– Не привыкла ещё.
– Привыкнешь. У тебя теперь много времени. Вся жизнь.
Он подошёл. Не торопясь – он вообще ничего со мной не делает торопясь, и это сводит меня с ума сильнее любой спешки. Расстегнул одну застёжку на спине. Вторую. Положил ладони туда, где у меня кончается выдержка, и я почувствовала его всего.
– Корецкая, – сказал он мне в шею тихим гортанным голосом. – Сегодня я закрываю последнюю строчку.
– Какую.
– Ту, где ты ещё думаешь, что это может закончиться.
Белое осталось на полу.
Дальше слова кончились – у него, у которого их всегда был запас на тридцать лет вперёд, и у меня, которая словами всю жизнь держала оборону. Их просто не стало. Остались только его руки, моя спина у его груди, его дыхание, которое я слышала как своё, и одна простая правда, которую ни один из нас не произнёс вслух, потому что её не надо произносить.
Это не на сегодня.
Это окончательно.
Это навсегда.
* * *
Потом я лежала у него на груди – там, где научилась засыпать без испуганной версии.
Беляев не спал. Я чувствовала это по дыханию.
– Беляев.
– Что.
– О чём думаешь.
– Считаю.
– Опять?
– В последний раз. – Он провёл ладонью по моей спине. – Я десять лет считал риски, прибыли, проценты. Сегодня впервые посчитал кое-что и получил цифру, которой у меня в шкале не было.
– Какую.
– Бесконечность. Корецкая, у меня в графе «ты» стоит бесконечность. Это нечитаемая для финансиста величина. Я с ней не умею работать.
– Научишься.
– Я знаю.
Я закрыла глаза.
Двадцать лет я жила с одной установкой: все уходят.
Я лежала на груди мужчины, который вместо «уйду» сказал мне «бесконечность», и впервые за всю мою жизнь эта установка молчала.
Не спорила. Не сопротивлялась.
Просто молчала.
Потому что её больше не было.
