Северная игра (СИ)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 19:06

Текст книги "Северная игра (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

В шестнадцать четырнадцать в загородном офисе у Соколова в гостиной я увидел Еву.

Без обуви.

В её чёрных колготках.

С её красной помадой.

С её кофе в руке.

С её распущенными волосами, у которых на её плече справа лежала одна прядь, которая шла вниз вдоль её ключицы. Я эту прядь в моих глазах в эту секунду засёк.

Я сделал одну простую вещь.

Перед Корецкой – пропал.

Не социально. Внутри – пропал.

Моя.

Она мне ничего не сказала.

Она мне улыбнулась углом рта.

В её собственном стиле.

Я понял, что сегодня вечером у меня в Подмосковье будет ровно одна возможность не разочаровать одну женщину.

Я этой возможности больше не упущу.

* * *

Её Macan тормозит у дома.

Я торможу за ней.

Сегодня – она передо мной.

В её красной помаде.

В её Macan.

Под снегом.

В её Подмосковье.

В моём поле зрения.

В моих руках через одну минуту.

Я её сегодня буду держать так, как мне ни одну женщину держать не приходилось.

С нежностью, которая ушла на ноль давным давно.

С желанием, которое у меня сегодня вечером перестало быть только желанием.

Корецкая. У меня сегодня в твоём доме за этой дверью не будет ни одного мудачества. Я тебе сегодня дам всё.

Корецкая открыла дверь её машины и вышла.

Я открыл дверь своей машины и вышел.

Я подошёл.

Не близко. Полтора метра.

– Беляев. Заходи.

Я посмотрел в её глаза.

Двенадцать лет назад я отказался от Татьяны.

В эту секунду – я согласился на Корецкую.

– Корецкая. Я тебя сегодня не разочарую.

Я сказал это не как обещание.

Я сказал это как клятву.

Глава 9. Ужин, который мы так и не съели

Ева

Дверь дома за нами закрылась в восемнадцать тридцать четыре.

Я повесила пальто. Точнее, я промахнулась мимо крючка, на который вешаю пальто три года не глядя, и пальто упало на пол. Кирилл подхватил его.

Я прошла в гостиную, скинула сапоги, и обернулась.

Кирилл стоял в пяти шагах от меня. У стены. Руки в карманах. И смотрел на меня с тем выражением, которое у мужчин называется «я знаю, что сейчас будет, и я никуда не спешу».

Он стоял.

Просто стоял.

– Что?

Он пожал плечами.

– Ничего.

И продолжил стоять.

У меня внутри начало расти раздражение, смешанное с чем-то гораздо менее приличным.

– Беляев. Ты так и будешь стоять у стены? Подойди и сделай что-нибудь.

– Что, например?

Уголки его губ приподнялись, а я начала нервничать сильнее.

– Не знаю. Что-нибудь. Сними с меня блузку. Поцелуй, но сделай хоть что-то.

Кирилл скрестил руки на груди.

– Если ты этого хочешь – сделай сама.

Раздражение во мне выросло окончательно.

– Получается, мы играем в игры?

Его бровь выгнулась и он спокойно ответил:

– Никаких игр. Просто я хочу быть уверен, что это не очередная твоя уловка. Я хочу, чтобы первый шаг был твой. Чтобы потом, когда ты завтра утром начнёшь строить свой план побега, ты помнила одну вещь – ты сама ко мне подошла.

– Беляев. Ты думаешь, я тебя пригласила, чтобы померяться остроумием? – Я вызывающе прошлась по нижней губе.– Беляев. Я тебя пригласила, чтобы ты меня трахнул. Точка.

Он усмехнулся, нет, скорее, оскалился. И его гортанный смешок заставил дрожать мои ноги от предвкушения.

Ладно. К чёрту всё. Если ему так надо, чтобы первый шаг сделала я – так тому и быть. Мы оба весь этот год хотели одного и того же, и я не собиралась проигрывать ему ещё и в гордости.

Я пошла к нему.

Я не помню, чтобы я в моей жизни так шла к мужчине – не отступая, не кокетничая, не оставляя себе путей назад. Я подошла вплотную. Я положила обе ладони ему на грудь. Через пуловер я чувствовала, как у него колотится сердце – быстро, неровно, нечестно для мужчины, который ещё пять секунд назад делал вид, что ему всё равно.

– Беляев. Я подошла.

– Я заметил.

– Хватит замечать.

Он перестал замечать.

Кирилл

Я её ждал год.

Я мог бы простоять у этой стены ещё сутки. Я бы выдержал.

И она подошла.

И в ту секунду, когда её ладони легли мне на грудь и она сказала «хватит замечать» – у меня в голове перегорело всё, что я весь год держал под контролем.

Я её поцеловал.

Не аккуратно. Не как в кино. Я год держал дистанцию, и весь этот год сорвался в один поцелуй. Я зарылся одной рукой ей в волосы, выдернул её заколку – она упала куда-то на пол, мне было плевать – и её тёмные волосы рассыпались у меня под пальцами. Другой рукой я прижал её к себе за поясницу так, что между нами не осталось ни сантиметра.

Она ответила мне с той же злостью, с какой воевала против меня весь год.

Это было лучше, чем я себе представлял.

Она оторвалась от моих губ на секунду – только чтобы стянуть с меня пуловер. Я ей помог. И когда её ладони прошлись по моей голой коже, у меня из горла вырвался звук, которого я от себя не ожидал.

– Где спальня?

– Беляев, ты сейчас серьёзно спрашиваешь дорогу?

– Корецкая, я серьёзно спрашиваю, сколько у меня есть секунд, прежде чем я перестану быть джентльменом прямо здесь, и разложу тебя на этом столике, тысяч за сто?

– За двести.

– Тем более.

Она засмеялась мне в губы. Я этот смех проглотил вместе со следующим поцелуем. Я её подхватил – она обхватила меня ногами, и я понёс её туда, куда она показала подбородком, по пути приложив её спиной о дверной косяк, за что немедленно получил «Беляев, ты меня угробишь раньше, чем разденешь».

– Корецкая, я тебя не угроблю. У меня на тебя другие планы.

Ева

Он уронил меня на кровать и на секунду остановился.

Просто стоял и смотрел. У него глаза были тёмные – не на полтона, как в переговорной, а полностью, как будто кто-то выключил в них весь свет, кроме одного. Я лежала перед ним в полурасстёгнутых брюках, с растрёпанными волосами, и чувствовала себя царицей.

– Если ты сейчас опять остановишься, я тебя убью.

– Я не останавливаюсь. Я смотрю. Дай мне три секунды.

– Три секунды прошли. Раздевайся. Быстро.

Он усмехнулся – той самой наглой усмешкой, за которую я его год хотела убить, и за которую я его в эту секунду хотела совершенно иначе – и не послушался.

– Ты любишь командовать.

– Я этим живу.

– Сегодня командую я. Один вечер. Завтра можешь забрать корону обратно.

Я открыла рот, чтобы возразить.

Но в ту же секунду он сорвал с меня брюки и прошелся языком по внутренней стороне бедра. Ой девочки, меня затрясло.

– Корецкая, ты течёшь, я не продержусь ни минуты, не вылизав тебя.

Обрывок фразы кое-как долетел до меня, но я уже не существовала, я только чувствовала – его язык у меня на клиторе, его дразнящие длинные пальцы, все еще не вошедшие в меня.

Я захныкала, хватая его за волосы, и пытаясь насадиться на его пальцы.

– Горячая штучка, хочешь все и сразу, нетерпеливая.

Его фразы, его хриплый не менее возбужденный тон, его наконец начавшие в меня вбиваться пальцы – я дрожу, я стону, я сотрясаюсь.

Он замедлился, как будто пытая меня, как будто он хотел выпить меня всю без остатка.

Это сводило с ума.

Его размеренные движения в моих соках, его методичный язык вокруг клитора– я упиваюсь, я мычу, я близко.

– Корецкая, смотри на меня.

– Беляев…

Я не договорила.

Вспышка.

Молния.

Разряд.

Меня нет и одновременно я есть.

Весь мир сузился до его рук, его голоса и этого невыносимого ощущения, что он видит меня насквозь.

Не PR-директора. Не женщину, привыкшую побеждать. Не идеальную Корецкую.

Меня настоящую.

– Корецкая.

– Молчи.

Кирилл

Она лежала подо мной – раскрасневшаяся, с потемневшими глазами, с растрёпанными по подушке волосами, и смотрела на меня так, как будто она всё ещё была главной, хотя минуту назад я доказал обратное.

Я её за это обожал.

Я наклонился к её губам. Она потянула меня на себя – нетерпеливо, требовательно, вцепившись ногтями мне в спину, и я знал, что завтра там будут следы, и мне было плевать, я их хотел.

– Беляев.

– Корецкая.

– Хватит играть в джентльмена.

– Ты уверена?

– Я тебе сейчас по слогам скажу. Я. Хочу. Тебя. Сейчас. Это приказ.

И я перестал играть в джентльмена.

Щелк, и в эту секунду я прижимаю ее к себе, полностью продавливая свою плоть в неё, и буквально рычу:

– Чувствуешь, как я хочу тебя?

Терпение кончилось, я продолжаю тереться о нее, вызывая у нас обоих волны удовольствия, срываю ее блузу и на секунду замираю:

– Ты без лифчика?

Не дожидаясь ответа, прохожусь языком по ее правому соску, выбивая сдавленный стон.

Я жадно рассматриваю ее обнаженное тело, параллельно пытаясь коснуться каждого его сантиметра. Член дергается. Она стонет. Она в моих руках. Член дергается снова. Я замираю.

– Что еще, Беляев?

– Я не могу решить: твои пухлые губы или твоя тесная киска.

Я чуть отстраняюсь, провожу рукой по своему стояку. Ева завороженно наблюдает и опускается передо мной на колени. Меня прошибает – ничего более сексуального я в своей жизни не видел.

Она дотрагивается до моего члена, восхищенно рассматривая, изучая. А я уже пожалел, что выбрал её рот… Стояк каменный и я готов поклясться – я могу кончить только от ее распахнутого взгляда снизу вверх.

Она проводит несколько раз ладонью вдоль, облизывает головку своим остреньким язычком. Бах.

Начинает вбирать его всего в свой рот, туго зажимая между губ. Она возбуждена не меньше, и это возбуждает еще больше.

Она заглатывает почти полностью. Бах.

Я не выдерживаю. Это слишком остро. Это слишком хорошо.

Это слишком.

Рывок. Она на мне.

Ева, еле выговаривая, в глаза бросает:

– Беляев, что за..?

Я раздвигаю ее влажную – нет, истекающую соками – киску и направляю свой член в нее. Головка упирается, требуя войти. Рывок. Вскрик. Дрожь. Туман. Дурман.

Корецкая. Ты теперь моя.

Ева

Толчок. Стон. Воздуха нет. Мы и есть воздух друг для друга.

Замерли. Глаза в глаза – оба задыхаемся от переполненности чувством, я это вижу.

– Корецкая.

– Беляев, прошу…

И он начинает двигаться, не быстро и не медленно – идеально. С полной амплитудой. Я теку на него, я стону, я кричу – я наслаждаюсь до беспамятства.

Бормочу что-то нечленораздельное, потому что Кирилл не только во мне, он везде – на моем молящем о пощаде теле, на моих изнывающих от его языка сосках, он во мне не физически – он во мне полностью.

Мне никак не вспомнить, как произносятся слова.

Я на грани, Кирилл это видит и начинает усиленно вбиваться в меня резкими короткими толчками.

– Корецкая, давай, кончи для меня. Я хочу увидеть это еще раз.

– Я…

Слов нет. Я выгибаюсь так сильно, что чувствую каждой клеточкой как неистово сжимаю его член внутри себя.

Он не мог этого не заметить. Глаза темнее темных, он издает гортанный стон, насаживая меня до упора.

Он пытается сдерживаться, он хочет продлить мое удовольствие.

– Беляев, кончи для меня. Я хочу увидеть это в первый раз.

– Я…

И изливается.

Это было… красиво.

* * *

Потом мы лежали.

В спальне было темно. За окном шёл снег. У меня на груди лежала тяжёлая тёплая рука Кирилла Беляева, и я впервые за очень долгое время ничего не анализировала. Я просто дышала. Это было новое состояние, и я к нему прислушивалась с осторожностью сапёра.

– Мы не съели ужин.

– Мы съели кое-что получше.

– Это была самая пошлая фраза, которую я слышала за весь год.

– У меня их ещё много – готовься.

Я рассмеялась. В моей кровати. С мужчиной, которого я год профессионально ненавидела. Без контроля, без брони, без дистанции.

Он повернулся на бок, подпёр голову рукой и стал меня разглядывать с тем выражением, от которого у меня опять что-то сжалось внутри – и на этот раз не от желания, а от того, чему у меня до сих пор не было названия.

– Скажу одну вещь, и не вздумай острить.

– Слушаю.

– Я тебя год ждал. Я бы ждал ещё. Я тебе это говорю не чтобы ты что-то почувствовала. Я для протокола. Чтобы у тебя было записано – я никуда не денусь, и я тебя из этой кровати утром не отпущу, пока ты со мной не позавтракаешь.

Я должна была сейчас сказать что-нибудь, что вернуло бы мне дистанцию. Что у нас это была одна ночь. Что мы взрослые люди. Что у меня агентство, а у него холдинг, и мы не будем усложнять.

Я открыла рот, чтобы это сказать.

– На завтрак у меня есть яйца и хлеб из пекарни в Жуковке. Я делаю хорошую яичницу.

– Это значит «да»?

– Это значит «у меня есть яйца и хлеб».

– Это значит «да».

Я не стала спорить.

Я уснула на его плече раньше, чем успела придумать, как мне утром сделать вид, что ничего не было.

* * *

Утром я проснулась первой.

Это важно. У меня правило – я просыпаюсь первой. Я не из тех женщин, которых застают спящими с открытым ртом.

Я додумала эту мысль и споткнулась, потому что ровно год назад меня застали именно так, и фотография этого до сих пор лежала в телефоне человека, который в эту секунду спал в моей постели, на животе, лицом ко мне, с рукой, закинутой на то место, где я только что лежала – как будто даже во сне проверял, на месте ли я.

Я смотрела на него и проводила быструю инвентаризацию.

Первое. Я переспала с Кириллом Беляевым. По-настоящему, в этот раз, с моей собственной чистой головой, без четырёх бокалов вина.

Второе. Это было лучшее, что у меня было в этой категории за двадцать семь лет. Я этот факт признала и тут же от него отшатнулась.

Третье. У меня с этим мужчиной очень скоро состоится рабочая встреча, на которой я презентую PR-стратегию его холдинга. Постель и работу путать нельзя.

Четвёртое, самое неудобное. У меня в груди, пока я смотрела на него спящего, было одно огромное тёплое опасное чувство, которое я обещала себе не испытывать ни к одному мужчине после моего отца, который ушёл, когда мне было восемь.

Я запихала четвёртое обратно в папку, в которой храню всё, чего у меня в жизни в принципе не должно быть.

Я тихо встала и пошла на кухню делать яичницу.

Я решила одну вещь, обманывая саму себя с профессиональной лёгкостью.

Это была одна ночь. Прекрасная. Я взрослая женщина, я могу себе позволить одну прекрасную ночь. Это ничего не меняет. Мы не пара. Я сделаю яичницу, мы позавтракаем как взрослые, он уедет, и в понедельник мы продолжим работать как профессионалы.

Я разбила два яйца на сковородку.

Из спальни раздался сонный голос Кирилла.

– Корецкая. Если ты сейчас на кухне думаешь, что у нас это была одна ночь – я тебя слышу через стену, и я с этим не согласен.

– Беляев. Ты не можешь слышать, как я думаю.

– Я не слышу, как ты думаешь. Я слышу, как ты слишком тихо разбиваешь яйца. Ты так тихо их разбиваешь только когда строишь план побега. Я тебя за год изучил. Готовь на двоих. Я никуда не убегаю, и тебе не дам.

Я стояла на моей кухне со сковородкой и двумя яйцами.

Поздравляю меня. У меня появилось не расстройство. У меня появился Кирилл Беляев. И это гораздо хуже, потому что от расстройств я умею избавляться, а от него – я впервые в моей жизни не хотела.

Я разбила третье яйцо.

И четвёртое.

На двоих.

Из спальни раздался скрип кровати и Кирилл появился на кухне – в одних джинсах, со взлохмаченными волосами, с тем выражением лица, которое я в моей жизни больше не смогу забыть.

– У тебя в одиннадцать ноль ноль контр-презентация. В моём офисе. Передо мной.

– Я в курсе.

– Я Юлию сейчас наберу. Я переношу твою презентацию на понедельник. У тебя есть выходные, чтобы переключиться, прийти в себя и сделать твой выстрел чистым. Я не хочу, чтобы ты сегодня в одиннадцать стояла передо мной в переговорной и думала о том, что произошло в этой кровати.

– Беляев.

– Что?

– Это профессионально или личностно?

– Корецкая, это и то и другое. Я твою работу хочу видеть в её лучшей форме. И я твою голову хочу в её лучшей форме. Сегодня у тебя ни то ни другое не на максимуме. Я перенесу.

Я смотрела на него.

Я в эту секунду должна была возразить. Я в моей профессиональной жизни никогда не переносила тендеры. Я в моей профессиональной жизни никогда не позволяла клиенту решать за меня мой график.

Кирилл Беляев в эту секунду не был клиентом.

Я открыла рот, чтобы возразить.

– Перенеси на понедельник. Только без официальной причины. Напиши Юлии что-то нейтральное.

– Уже пишу. Причина – «по обоюдному запросу команд».

– Это нейтрально?

– Это максимально нейтрально для документа, в котором обе команды состоят из нас двоих.

Я не смогла сдержать улыбки.

Я разбила пятое яйцо. Нам нужно подкрепиться.

Глава 10. Молчите

В понедельник в десять пятьдесят четыре я стояла в коридоре сорок второго этажа холдинга «Северный».

У меня в правой руке был планшет с финальной версией презентации. У меня в левой руке был стакан воды, который мне любезно вручила Юлия Калинина пять минут назад с мимолетной ободряющей фразой.

Она поднялась ещё на один пункт в моих личных рейтингах. У неё уже было четыре пункта за две недели нашего знакомства, что было больше, чем у некоторых моих коллег за пять лет.

Я отпила воды.

Я не нервничала.

Уточняю. Я нервничала, но не было паники, которую я в обычной моей форме на других подобных мероприятиях держу под профессиональной контрольной рукой. Сегодня у меня было другое.

У меня сегодня впереди была переговорная, в которой меня в одиннадцать ноль ноль ждали три мужика.

Один из них в пятницу утром на моей кухне ел мою яичницу.

Это в моей жизни вносило профессиональную сложность.

Я допила воду и отдала пустой стакан Юлии.

– Они на месте?

– На месте, Ева Геннадьевна. Артём Алексеевич приехал в десять сорок две, Кирилл Викторович в десять сорок шесть, Игорь Сергеевич уже на видеосвязи из Хабаровска.

– Юлия, ещё одно. Кирилл Викторович в каком сегодня костюме.

– Тёмно-синий. С галстуком.

Я моргнула.

Кирилл Беляев в моей жизни за все наши с ним переговорные ни разу не был в галстуке. Кирилл Беляев в моей жизни – это расстёгнутая верхняя пуговица. Галстук означал одну простую вещь.

Беляев в эту переговорную пришёл в его собственной форме защиты.

Он, как я только что поняла, нервничал.

Я этому факту со всей внутренней удовлетворённостью, на которую способна женщина, обрадовалась.

– Юлия. Я готова.

– Заходим, Ева Геннадьевна.

* * *

Я вошла.

В переговорной были три источника света – большое окно за моей спиной, длинная подвесная лампа над столом, и тёмный монитор на дальней стене, на котором в эту минуту в режиме видеосвязи стоял Игорь Корсаков в его обычной чёрной куртке и с его обычным лицом.

За столом сидели Артём и Кирилл.

Артём – в чёрном пиджаке, как и в нашу первую пятницу, с открытым ноутбуком, с тем самым своим тройным выражением «профессионально-личностно-семейным», к которому за эти две недели добавился ещё один слой – слой «болельщика лучшей подруги своей Полины».

Кирилл – в тёмно-синем костюме, с галстуком, с лицом, на котором у него в эту минуту работало одно простое, очень короткое, очень незаметное напряжение.

Когда я вошла, он встал.

Артём – не встал.

Игорь по видеосвязи – кивнул.

Эта та самая деталь – Кирилл встал, Артём остался сидеть – у меня в голове произошёл один маленький профессиональный сдвиг.

Артём дружески объявил мне о том, что у нас сегодня в переговорной – на одной стороне был Кирилл, на другой – он сам и Игорь. Не в смысле тендера. В смысле эмоционального наблюдения.

Артём профессионально выкатил мне ковёр, объявил мне, что он в моей жизни играет за меня, и одновременно дал мне понять, что я в эту переговорную захожу не одна – у меня в зале есть двое мужиков, которые мне в этом поединке желают победы.

Я была благодарна Артёму Северову так, как я в своей жизни мужикам не благодарна была никогда.

– Артём Алексеевич.

– Ева Геннадьевна.

– Игорь Сергеевич.

– Ева.

– Кирилл Викторович.

– Ева Геннадьевна.

Я пожала Кириллу руку.

Ровно две секунды. Это была профессиональная норма. Я её сегодня соблюдала с такой строгостью, как будто я держала экзамен по протоколу.

И в этот момент сработала первая короткая вспышка.

Его рука у меня в волосах. Выдернутая заколка. Тёмные волосы, рассыпанные на плечи. Его дыхание у моего уха: «Я твои волосы распущенными в воскресенье у себя в офисе видел и думал об этом моменте всю неделю».

Щелк. Я вернулась в переговорную.

Я освободила руку Кирилла.

Поздравляю меня. У меня появилось новое профессиональное расстройство – флешбэки в рабочее время. Я эти расстройства в моём собственном внутреннем чёрном списке записываю на отдельную строку.

Я подошла к своему месту во главе короткого края стола. Юлия мне помогла подключить мой планшет к проектору. Свет в зале остался гореть – я за эту неделю решила, что я этот тендер выиграю при включённом свете. Не в полумраке. Не в режиме «PR-показа». В режиме «деловое предложение от профессионала к профессионалу».

Я подняла глаза от планшета.

Я открыла рот.

Я начала.

* * *

Первые семь слайдов я провела на автопилоте.

Это означало одну простую вещь. У меня в голове работала программа «Ева Корецкая на работе», и эта программа в эту секунду выдавала ровно то, что от неё ждали – точные формулировки, чёткие переходы, два уверенных аргумента на каждое возможное возражение.

Артём кивал в нужных местах. Кирилл записывал в свой ноутбук. Игорь на видеосвязи смотрел молча.

На седьмом слайде Артём поднял руку.

– Ева Геннадьевна. Один вопрос.

– Слушаю, Артём Алексеевич.

– На вашем третьем слайде вы указали целевую долю рынка в двадцать четыре процента. Наш конкурент сейчас на двадцати двух. Ваш план как-то учитывает их собственный рост за тот же период? Они могут вырасти до двадцати пяти, и тогда ваш двадцать четыре в реальной картине превратится в семнадцать.

Я сделала маленькую паузу. Я этот вопрос ждала. Я ему рассчитала ответ ещё в субботу вечером, когда Алина мне на её собственном планшете расписала возможные траектории.

– Артём Алексеевич. Хороший вопрос. Я к нему готова. Мы провели за эту неделю короткую разведку у нашего конкурента, через одного бывшего сотрудника, и у нас есть основания считать, что у них в текущем составе наблюдательного совета принято решение в следующие восемнадцать месяцев в активную фазу роста не входить. В нашей стратегии заложен расчёт на их пассивный год. Если они эту пассивную фазу поменяют – у нас есть резервный сценарий В на двадцать первой странице приложения, в котором мы выходим в позицию контрнаступления.

Артём кивнул.

– Ева Геннадьевна. Спасибо. Принято.

Артём профессионально (читай, как один из самых полезных сейчас людей) посмотрел в монитор на Игоря, и одной короткой кивающей рукой ему передал «у нас тут всё под контролем».

Игорь, естественно, не ответил.

Сработала вторая вспышка.

Его руки на моих бедрах. Я его сама попросила не быть джентльменом, он нападал и побеждал в каждом толчке.

На моём планшете тем временем горел восьмой слайд.

Я подумала одну неприличную для рабочей переговорной мысль.

Беляев, если ты сейчас не перестанешь вспоминаться в каждом моем чётном слайде, ты меня больше не получишь.

Я подняла глаза.

Я наткнулась на взгляд Кирилла.

Он на меня смотрел.

В его глазах работало одно простое сообщение.

Корецкая. Я тоже сейчас не на работе.

Я профессионально (читай, со всей внутренней дрожью, которую женщина с моим опытом не должна допускать в рабочей форме) перевела глаза на экран и переключила слайд.

* * *

На девятом слайде у меня по сюжету был раздел «целевая аудитория».

На десятом – «риски».

На одиннадцатом я сделала маленькую профессиональную остановку, чтобы дать слово залу.

– Артём Алексеевич, Кирилл Викторович, Игорь Сергеевич. У меня в презентации сейчас задумана пауза. Если у вас есть какие-то промежуточные вопросы – я их приму.

Артём смотрел в свой ноутбук. У Артёма промежуточных вопросов не было – он мне кивнул, что у нас всё чисто.

Кирилл смотрел в свой ноутбук. Кирилл промежуточных вопросов мне не задавал, потому что у Кирилла в этой переговорной за этим столом в эту секунду работала собственная программа, и эта программа называлась «я в эту минуту молчу, чтобы не выдать одну деталь».

Игорь впервые за две переговорных в эту секунду заговорил.

– Ева. У меня один вопрос.

Игорь говорил из Хабаровска через спутниковую видеосвязь. У него на заднем плане была одна стерильная гостиничная комната. В его карих глазах было то самое выражение, которое у Игоря Корсакова работает редко, и которое я в своей жизни видела ровно один раз – на похоронах одного нашего общего знакомого полгода назад.

Игорь Корсаков был внимателен.

Не профессионально внимателен.

По-человечески.

– Слушаю, Игорь Сергеевич.

– На вашем шестом слайде у меня была одна короткая мысль. Вы там упомянули, что в нашей кампании мы можем себе позволить агрессивную коммуникацию, потому что у нашего продукта есть один маленький запас прочности. В первоначальной версии презентации этого пункта не было. Вы его добавили на выходных. Почему?

Я смотрела на Игоря через монитор и понимала.

Игорь Корсаков из Хабаровска через спутниковую видеосвязь только что задал мне один очень тонкий вопрос.

Не профессиональный.

Я знала, что Игорь Корсаков задаёт ровно те вопросы, на которые он сам уже знает ответ. У Игоря в его профессиональной школе вопрос работает как проверка – он тебе его задаёт, чтобы посмотреть, как ты выкрутишься.

Игорь был в курсе про мое Подмосковье с Кириллом.

Я не знаю, откуда он это знал.

Я подозревала, что у Артёма Северова за моей спиной с Игорем Корсаковым в выходные был один телефонный разговор.

Я – со всем спокойствием, на которое только способен PR-директор, который уже понял, что все знали, что у неё с одним совладельцем холдинга в выходные что-то было – ответила.

– Игорь Сергеевич. За это время моя одаренная коллега подкинула мне парочку идей. Это моя сотрудница, Алина Лебедева. У неё в эту субботу была мысль, что у нашего продукта есть запас прочности, который мы в нашей PR-стратегии не используем, и который нам следует начать использовать. Я её мысль приняла. Я её в эту презентацию вписала.

Игорь смотрел на меня.

Игорь сделал одну очень короткую, очень профессиональную вещь.

Он одним глазом моргнул мне.

Это точно было максимальное эмоциональное проявление, на которое Игорь Корсаков в его собственной жизни способен.

Игорь как будто сказал – «Ева, я тебя понял. Я с тобой. Иди дальше».

– Ева. Принято.

Я была благодарна Игорю Корсакову так, как я в моей жизни мужикам не была никогда. У меня в моих внутренних рейтингах за две недели появилось два совладельца холдинга, у которых я была в статусе «одна из нас». Я в этой переговорной не одна.

* * *

На двенадцатом слайде у меня по сюжету был конкурентный анализ.

Я начала о нём рассказывать.

И тут третья вспышка.

«Корецкая. Ты теперь моя. Ты это поняла?» – низкий, сорванный голос. «Поняла».

Я в эту секунду остановилась на середине предложения.

На полторы секунды.

Никто в переговорной этого не заметил. Никто, кроме одного человека.

Кирилл поднял глаза от его ноутбука.

Он на меня смотрел.

В его глазах было одно простое сообщение.

Корецкая. Дыши. У тебя осталось пять слайдов. Ты выиграешь.

Беляев в эту переговорную в галстуке пришёл не для меня. Он в этом галстуке пришёл для себя – чтобы у него самого было ощущение профессиональной дистанции.

Я тут же закончила фразу и продолжила.

Беляев. Я в этой переговорной сегодня выиграю. Я твой галстук уважаю.

* * *

На пятнадцатом слайде работала одна простая стратегия – в переговорной я показывала зал, в котором мой будущий клиент должен оказаться через год.

На шестнадцатом – я показывала, как клиент в этот зал войдёт.

На семнадцатом – я остановилась.

Я подняла глаза от планшета.

У меня впереди был один последний слайд.

Это был тот слайд, который Алина Лебедева оформила за пятнадцать минут.

Этот слайд был моей с Кириллом маленькой частной шуткой.

Только Кирилл об этом ещё не знал.

Я посмотрела ему в глаза.

У него в глазах загорелось маленькое предупреждение. Кирилл Беляев уже узнавал мою фирменную улыбку. Он понял, что я собираюсь сделать что-то, что будет либо триумфом, либо катастрофой.

Я нажала «следующий слайд».

На чёрном фоне появилось одно слово, написанное крупным белым шрифтом.

МОЛЧИТЕ.

В переговорной в эту секунду наступила тишина.

Артём поднял глаза от его ноутбука.

Игорь по видеосвязи замер.

Юлия Калинина у окна тихо опустила свой планшет.

Кирилл – Кирилл в эту секунду на меня смотрел.

Я держала паузу.

Я держу паузы профессионально. У меня есть на это конкретное правило – длина паузы в переговорной должна быть равна тому количеству секунд, в течение которого у твоего собеседника в его голове успевает сформироваться один вопрос, и одна попытка на этот вопрос ответить.

Я держала четыре секунды.

На пятой я заговорила.

– Уважаемые господа. У вашего нового финтех-продукта есть одна простая стратегическая особенность. У этого продукта нет ничего такого, что есть у ваших конкурентов. У этого продукта есть ровно одно – лучшая команда. У лучшей команды есть лучшая статистика. У лучшей статистики есть только один враг – реклама, которая в нашем сегменте работает в обратную сторону, потому что наш клиент на рекламу финтеха реагирует одним рефлексом – раздражением.

– Поэтому моё профессиональное предложение к вам, господа, в эту минуту звучит так. На первые шесть месяцев – никакой публичной рекламы. На первые шесть месяцев – молчание. На первые шесть месяцев – мы про вашу компанию говорить не будем. За вашу компанию в эти шесть месяцев будут говорить только две вещи. Цифры и пользователи. На седьмой месяц мы выходим в публичное поле с одной мощной кампанией, в которой мы покажем не вашу компанию. Мы покажем – клиентов, которые у нас уже есть. Такая „кампания молчаливого роста“. И, господа, я её вам гарантирую.

Я закрыла планшет.

И улыбнулась.

В моём собственном стиле. Углом рта.

Кирилл на меня смотрел.

У него в глазах работало одно простое сообщение, которое было одновременно профессиональным и абсолютно личным.

Корецкая. Ты только что за тридцать секунд переписала мою собственную стратегию на следующие шесть месяцев. Я тебя хочу так сильно, что даже галстук уже не спасает.

Я словно ответила.

Беляев. Я знаю.