Текст книги "Северная игра (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 18. Алина смеётся

Прошло три недели.

Три спокойные недели, в течение которых у нас с Беляевым сложился один новый ритм.

Утром я просыпалась у него. Барон у моих ног грустил, что я ухожу. Кирилл варил кофе. Я уезжала в офис. Вечером Кирилл приезжал ко мне, либо я к нему. По выходным мы гуляли в Хамовниках. По субботам у меня по новой традиции был его завтрак.

В моей жизни никогда не было подобного ритма.

Но я к нему уже привыкала.

Это было странно.

Это было – тепло.

Кирилл периодически намекал на переезд. Не давил. Просто упоминал – «Корецкая, у меня в шкафу гостевые полки пустые. Я их тебе уже выделил». Я отшучивалась – «Беляев, у тебя в гостевых полках только Барон. И я к нему в шкаф не подсажусь». Кирилл смеялся.

Я не торопилась с ответом.

И Кирилл не торопил.

У Кирилла было отменное качество.

Терпение.

(У моего Беляева, по его собственному признанию, терпение появилось ровно три недели назад. До этого, по его словам, за тридцать один год было три случая, и все три за одну неделю – все три насчёт меня.)

Еще я научилась принимать комплименты, но с оговоркой – с задержкой в семь дней.

Чтобы не привыкнуть.

* * *

В среду в четырнадцать сорок семь я возвращалась с переговоров.

Один из моих клиентов – крупный банк – попросил срочную координацию по их внутренней истории. Я отработала с их вице-президентом час двадцать, подписала промежуточные документы, выпила их плохой кофе, и со встречи уезжала в нормальном будничном настроении.

В лифте завибрировал телефон.

Сообщение от Светланы.

«Ева Геннадьевна, к нам в четырнадцать ноль восемь приехал Кирилл Викторович Беляев. Он в кабинете у Алины Лебедевой по экспертному вопросу. Они там сорок минут.»

Я перечитала сообщение дважды.

У меня под рёбрами что-то заскребло.

Я этот скрежет не смогла идентифицировать.

У меня не было категории, в которую этот скрежет вписался бы.

Лифт открылся.

Я вышла.

В фойе агентства Корецкая Партнёры я повернула не к своему кабинету.

К Алининому.

* * *

У кабинета Алины Лебедевой одна стеклянная дверь.

Прозрачная.

Это было моё личное распоряжение при ремонте офиса полтора года назад – у руководителей агентства прозрачные двери, у рядовых сотрудников обычные. У меня в моих корпоративных принципах одно правило – у моих руководителей не должно быть закрытых пространств для встреч с моими клиентами.

В среду в четырнадцать сорок девять я проклинала собственный принцип.

Через стеклянную дверь я видела следующую картину.

За столом сидела Алина.

В красном свитере. (Алина в красных свитерах выглядит особенно опасно.)

С её обычным планшетом.

Напротив – в кресле для гостей – сидел мой Беляев.

Без пиджака.

В тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами.

Расслабленный.

На его лице была одна знакомая мне улыбка, с которой он обычно по утрам передаёт мне мою чашку кофе.

Он улыбался – не мне.

Алине.

Алина в ответ – смеялась.

По-настоящему. Запрокинув голову. С тем коротким женским смехом, в котором у молодых женщин работает один характерный сигнал – «мне с этим мужчиной в эту минуту легко».

Так, Корецкая. Дыши. Это твой офис. Ты тут начальник. Соберись.

Не собралась.

Туман.

Ревность.

До этой самой минуты я в своей голове не отводила ни одной строки этой эмоции.

Сколько я себя помню, у меня всегда работал один принцип – я не ревную мужчин. У меня для ревности нет ресурса. У меня в отношениях с мужчинами работал обратный принцип – «если он смотрит на других – пускай. У меня впереди ещё много других мужчин».

В среду в коридоре всё моё принципиальное перестало работать.

У меня появилась новая категория – «я в эту минуту хочу подойти к стеклянной двери, открыть её, и попросить Беляева объяснить, что он делает в кабинете моей сотрудницы в красном свитере, без пиджака, с закатанными рукавами и с улыбкой, которую он обычно по утрам адресует только мне»

Я к двери не подошла.

Развернулась.

Пошла в свой кабинет.

* * *

В своём кабинете я закрыла за собой дверь.

Села за стол.

Попыталась работать.

Не получилось.

Смотрела в экран. На экране у меня была финансовая статистика по одному из моих клиентов.

Цифр не видела.

В голове в эту минуту работала одна картинка – Беляев в её кабинете, расслабленный в кресле, без пиджака, улыбается.

Через пару минут я поняла одну простую вещь.

Я даже сейчас сижу и ревную.

Чёрт. Ева. Соберись.

Это для меня было катастрофой.

Я этой эмоции не имела. Я её не умела.

У меня не было ни одного протокола, по которому я могла бы с этой эмоцией работать.

Через стену я услышала шаги.

Кирилл выходил из кабинета Алины.

Я внутренне напряглась – я ждала, что он сейчас ко мне в кабинет постучит.

Кирилл не постучал.

Кирилл пошёл к лифту.

Кирилл уехал.

Удар.

Он у меня в офисе сорок шесть минут. Со мной не пересёкся. Уехал.

Скрежет, который я в лифте не идентифицировала, в эту минуту окончательно сложился.

Это была ревность плюс уязвлённость.

Эта комбинация мне раньше не встречалась.

* * *

Через двадцать минут ко мне постучала Алина.

Я её впустила.

Алина в красном свитере у моего стола на долю секунды показалась мне красивее обычного.

– Ева Геннадьевна. У меня к вам короткий доклад.

– Слушаю.

– Сегодня ко мне приезжал Кирилл Викторович Беляев. По экспертному вопросу для холдинга – им нужно было моё мнение по PR-стратегии в одной их параллельной кампании. Я ему дала. Он уехал. Я с ним работала сорок шесть минут. Все вопросы закрыты.

Я смотрела на Алину.

Алина не показывала ничего, кроме нормального делового отчёта.

Я попыталась засечь у моей сотрудницы одно характерное женское выражение, которое обычно работает после встреч с привлекательными клиентами.

У Алины этого выражения не было.

У Алины было стандартное профессиональное лицо.

Эта информация отбивалась в моём сердце противоречиво.

С одной стороны – у Алины ноль романтического интереса.

С другой – она с моим мужчиной сорок шесть минут в её кабинете в красном свитере смеялась.

Корецкая, ты сейчас воюешь в собственной голове с собственной сотрудницей за собственного мужчину, который и не пришёл, и не сделал ничего, и не виноват. Возьми себя в руки.

Не взяла.

Запуталась.

– Спасибо за отчёт. Передай мне в чате основные тезисы. У меня впереди вечер с другими переговорами.

– Поняла.

Алина вышла.

Я осталась одна и вроде как понимала:

Алина сказала правду. У неё к Кириллу ноль романтического интереса. Это было правдой.

Но у меня было другое подозрение.

У моего Беляева к Алине – что было?

Ответа у меня не было.

* * *

В восемнадцать сорок Кирилл мне позвонил.

По обычной нашей привычке.

– Корецкая.

– Беляев.

– Я тебя через час забираю.

Я ответила со всей моей доступной деловой холодностью.

– Беляев. У меня сегодня вечером работы много. До завтра.

В телефоне на одну долю мгновения стало тихо.

– Корецкая. Что случилось.

– Ничего. Работаю. До завтра.

– Корецкая. Я тебе не поверил.

– Беляев, это твои оценки. Я тебе сообщила факт. У меня вечером работа. До завтра.

– Корецкая.

– Беляев.

– Я тебя завтра в офисе утром навещу.

– Беляев, не навещай. У меня утром переговоры.

– Корецкая, у меня к тебе один вопрос.

– Слушаю.

– У тебя сегодня в офисе что-то произошло, о чём я не знаю?

Видимо, у Беляева на меня настроился радар, причём на уровне моей мамы.

Я закрыла глаза.

– Беляев. У меня ничего не произошло. У меня впереди работа. До завтра.

– Корецкая.

– До завтра.

Я положила трубку.

Я только что солгала своему мужчине дважды за минуту.

Первая ложь – ничего не произошло.

Вторая ложь – у меня вечером работа.

Корецкая. Ну и кто ты сейчас.

Я от него хотела одного: чтобы он перестал делать всё, что он делает.

И сидел дома с одним Бароном.

И не улыбался ни одной женщине, кроме меня.

Никогда.

Ха, Ева, это уже попахивает маниакальностью.

Это было впервые.

Я этим потрясена.

* * *

В девятнадцать тридцать я приехала к себе домой.

В квартире было пусто.

Непривычно пусто без него.

Я сама его отменила.

Я открыла бутылку вина и села на диван.

Смотрела в окно.

За окном падал снег.

Не первый, не второй. Уже третий или четвёртый.

Корецкая. Двадцать семь лет, бокал вина в среду в одиночестве и взрослая ревность к младшей сотруднице. Поздравляю.

Я очень тихо обнаружила одну простую вещь.

У меня в эту минуту нет никого, кому я могла бы позвонить.

Не Полине – у неё с Артёмом своя жизнь, я её не буду грузить моим подростковым приступом ревности.

Не маме – мама в Питере, у неё свой режим, я её в среду в восемь вечера по ревнивому беспокойству не подниму.

Не Алине – естественно.

Не Кириллу – я ему только что солгала.

Больше всего на свете мне хотелось одного – погладить какого-то рыжего кота или рыжего лабрадора и заплакать в его рыжую шерсть.

У меня кота нет. У меня лабрадора нет. У моей лучшей подруги – Барсик. У моего мужчины – Барон. У меня – никого.

Я расстроилась и допила бокал.

Налила второй.

Так, Корецкая. Третий бокал – это уже не «одна тихая среда». Это диагноз. Останавливаемся.

Не остановилась. (Шучу. Остановилась. Но мысленно – нет.)

Корецкая. У тебя двадцать семь лет не было повода ревновать ни одного мужчину. Сегодня появился. Ты этим поводом потрясена. Ты не понимаешь, что тебе с ним дальше делать. Ты впервые боишься. Боишься, что Беляев через какое-то время уйдёт. К другой. К Алине. К любой. У тебя папа ушёл, когда тебе было восемь. Ты с тех пор ждёшь, что у тебя все мужчины в один момент уходят. У тебя сегодня этот страх ожил. Беляев – не папа. Беляев – Беляев. Это разные шкалы. Я надеюсь, что ты это понимаешь. Если нет – ты сделаешь одну глупую ошибку. Я эту ошибку заранее боюсь.

Я допила второй бокал, выключила свет и легла спать в десять вечера.

Свет погас. Мысль – нет.

У меня появился повод ревновать. Этот повод – конкретный. Этот повод – моя собственная сотрудница Алина Лебедева.

Глава 19. Один раз

В четверг утром я проснулась с лёгкой головной болью и одной неприятной мыслью.

Я вчера солгала.

Не в работе. В жизни.

В работе у меня лжи нет в принципе – я в своей профессии за эти годы научилась обходить правду без её нарушения. В жизни – у меня впервые в сознательной памяти случилось одно прямое лживое сообщение мужчине, произнесённое вслух, дважды за одну минуту.

Я приняла душ.

Я выпила два кофе подряд (первый привычный, второй – дополнительный, для остановки головного шума).

Я поехала в офис.

* * *

В офисе на Никитской в одиннадцать ноль семь я столкнулась с Алиной у кофемашины.

Алина наливала себе свой обычный латте с двумя пенками.

Я подошла и взяла чашку.

– Ева Геннадьевна.

– Алина.

Молчание. Долгая профессиональная пауза, в которой мы обе молча проверяли, что в нашем рабочем климате ничего не сломалось.

Я твёрдо решила – у меня с Алиной в работе ничего сломаться не должно. Алина – мой профессиональный ресурс. Я её буду ценить независимо от моих подростковых приступов.

– Алина. Спасибо за вчерашний отчёт. Хороший. Я тезисы прочитала.

– Ева Геннадьевна, рада слышать.

– У меня в одиннадцать тридцать первый звонок. Дальше плотный график. Если будет срочное – пиши в чат.

– Поняла.

Алина ушла со своим латте.

Профессиональный климат – сохранён.

Внутренний климат – пока нет.

* * *

В двенадцать тридцать пять в дверь моего кабинета постучала Светлана.

– Ева Геннадьевна. К вам Кирилл Викторович.

На одно мгновение я внутренне напряглась.

Впереди был один разговор, который я пока не хотела. Я не была к нему готова.

– Света, пусти.

Кирилл вошёл.

В чёрном пальто. Без шарфа. С тем выражением лица, которое я видела однажды – в Лесной, когда он шёл ко мне через зал с паникой после Глеба.

Но сейчас у него не паника.

У него – серьёзность.

Он закрыл за собой дверь и сел в моё кресло для гостей.

– Корецкая.

– Беляев.

– Что вчера было?

– Я работала.

– Не лги мне.

Я подняла глаза от своего стола и посмотрела на Кирилла.

Он меня поймал.

Он мне даёт шанс выкрутиться.

Я не выкручусь.

* * *

– Беляев.

– Ева.

– Ты вчера приехал ко мне в офис.

– Приехал.

– Сорок шесть минут провёл с моей сотрудницей.

– Провёл.

– Смеялся с ней.

– Корецкая. У нас был рабочий разговор. Алина – талантливая. У неё одна шутка прозвучала по делу. Я засмеялся. Это всё.

– И уехал. Ко мне не зайдя.

– Корецкая. У тебя были переговоры. Света мне сказала. Я не хотел тебя дёргать. Я тебе вечером позвонил. Ты меня послала.

– Я тебя не послала. Я работала.

– Корецкая. Ты мне лжёшь второй раз за двадцать четыре часа. Скажи прямо.

Я встала со стула и подошла к окну.

За окном Никитская в эту минуту жила её обычной декабрьской жизнью – машины, прохожие, снег, пробка у светофора.

Я смотрела в окно.

Передо мной не улица, передо мной – выбор.

Либо я выкручиваюсь.

Либо я говорю правду.

Я выбрала вторую.

Не из героизма.

Из усталости.

* * *

Я повернулась.

– Беляев. Хорошо. Прямо.

– Слушаю.

– Я тебя вчера видела с Алиной через стеклянную дверь.

– Я знаю. Я тебя засёк через отражение в её мониторе.

Я коротко моргнула.

Он меня вчера тоже видел.

Я об этом не знала.

– Беляев. Почему ты ко мне не зашёл?

– Корецкая. Я тебе уже сказал. У тебя были переговоры.

– Беляев. Это не главная причина.

– Главная.

– Беляев. Не лги мне.

Кирилл смотрел на меня.

Долго.

Десять секунд.

– Корецкая. Я не зашёл, потому что я знал, что ты меня через стекло видела. Я знал, что ты ревновала. Я не хотел заходить и оправдываться. Я ждал, что ты сама ко мне подойдёшь.

– Я не подошла.

– Я знаю.

– Беляев.

– Ева.

– Я тебя ревновала.

– Я знаю.

– Впервые в моей жизни.

– Это я тоже знаю.

– Откуда?

– Корецкая. У тебя есть одно характерное выражение лица – оно у тебя ни на кого другого никогда не работало. Я его впервые увидел в стеклянном отражении Алининого офиса. И по этому выражению лица я многое понял.

– Что?

– Я в твоей жизни – первый. У тебя по моему адресу в голове появилась эмоция, которой у тебя до меня не было ни к одному другому мужчине.

У него очень опасный радар насчёт меня.

Он меня насквозь читает.

* * *

– Беляев. У меня к тебе один вопрос.

– Слушаю.

– Ты мне предлагаешь съехаться.

– Предлагаю.

– А потом – через полгода – ты уйдёшь к Алине?

Я эту фразу произнесла.

Я её не планировала.

Она выскочила сама.

Я её услышала ровно в тот момент, когда её услышал Кирилл.

Я произнесла одну фразу, которую я почти двадцать лет хранила в голове, и которую я ни разу до этой минуты никому вслух не говорила.

Кирилл смотрел на меня.

Он не моргнул.

– Корецкая.

– Беляев.

– Продолжай.

Я продолжила.

– Мой папа ушёл, когда мне было восемь.

– Я знаю.

– С тех пор в моей жизни все мужчины – это люди, которые в один момент уходят.

– Я знаю.

– Я этого жду от всех.

– Я знаю.

– И от тебя я этого тоже жду.

Я эту фразу произнесла очень тихо.

Я её произнесла в моей собственной жизни – впервые.

Я её произнесла моему Беляеву.

Беляев молчал.

Беляев очень долго молчал.

Может быть, минуту.

Может быть, дольше.

* * *

Потом Кирилл встал.

Он подошёл ко мне у окна.

Он остановился в полуметре.

Не ближе.

Я смотрела на него снизу вверх – каблуки сегодня были на пять сантиметров, не восемь.

– Корецкая.

– Беляев.

– Я тебе сейчас одну вещь скажу.

– Слушаю.

– Один раз.

– Слушаю.

– Я не твой отец.

Я задышала чаще.

– Я Беляев.

– Я знаю.

– К Алине я не уйду. У меня к ней профессиональный интерес и ноль женского.

– …

– От тебя я не уйду. У меня к тебе всё прямо противоположное.

– …

– Ты мне в эту минуту сказала три вещи.

– Я слушаю.

– Первая. Ты меня ревнуешь. Это нормально. Этому факту я рад.

– Беляев.

– Я ещё не закончил.

– …

– Вторая. Ты во мне видишь своего отца. Это не нормально. Этому факту я не рад.

– …

– Третья. Ты заранее знаешь, что я уйду. Это для меня оскорбление.

Что-то очень тихо обрушилось у меня внутри.

– Беляев.

– Корецкая.

– Прости.

– Я тебя сейчас простил. Один раз.

– …

– Корецкая. Слушай меня. Если ты мне эту фразу когда-нибудь повторишь – я её услышу как просьбу.

– Какую просьбу.

– Уйти.

– Беляев.

– И я уйду. По твоей просьбе. Чтобы ты подтвердила свою картину мира.

– Беляев.

– Один раз я тебе её прощаю. Второй – нет.

– Я поняла.

– Скажи вслух.

– Поняла.

Кирилл смотрел на меня.

Потом наклонился.

Поцеловал меня в висок.

Не в губы.

В то же место, в которое целовал, провожая к маме. В то же место, в которое целовала мама в Питере.

– Корецкая.

– Беляев.

– Я вечером буду. Не торгуемся.

– Не торгуемся.

Кирилл вышел.

Дверь закрыл.

Тихо.

* * *

Я осталась стоять у окна.

За окном Никитская в эту минуту всё так же жила своей обычной декабрьской жизнью.

Снег. Машины. Прохожие. Пробка у светофора.

Меня только что поймали.

Не на лжи.

На моём собственном страхе.

Тот страх, который я столько лет хранила под несколькими слоями деловой брони – Беляев за тридцать минут разговора в моём кабинете в четверг в час дня вытащил наружу, обнаружил, и принял к сведению.

Он его не отверг.

Он его не отменил.

Он его поставил под запрет на повтор.

Я поняла, что у меня впереди – испытание.

Не повторить.

У меня никогда не было правила «один раз и всё». Обычно работало одно простое правило – «я скажу, потом извинюсь, потом снова скажу, потом он уйдёт, потом я ему докажу, что я была права».

Сейчас этот цикл закрыт.

У меня впереди – один Беляев.

И один запрет.

Я тихо произнесла сама себе:

Корецкая. Ты только что попала в одну простую женскую ловушку. Тебе впервые в жизни сказали – «не повтори». Тебе это сказал один мужчина, у которого это слово работает. Если ты повторишь – он уйдёт. Если не повторишь – поздравляю, дорогая, у тебя взрослые отношения. Я тебя предупреждаю. Не повторяй.

Я отошла от окна и села за стол.

Я попыталась работать.

Получилось.

Не сразу, но через двадцать минут – получилось.

Но где-то на заднем плане мыслей выбивались слова:

У меня впереди – испытание. Я ни разу его не проходила. И я боюсь его не пройти.

Глава 20. Я запуталась

Прошла неделя.

Семь дней после того, как Беляев в моём кабинете сказал мне «один раз».

Семь дней, которые я честно держалась.

Я не повторила ту фразу. Я к Алине относилась профессионально. Я с Беляевым по утрам пила кофе. По вечерам ужинала. По ночам спала.

Внешне всё было нормально.

Внутри – нет.

* * *

Я честно прошла эту неделю.

С одной целью.

Не повторить.

У меня каждый день работала одна и та же мысленная проверка – «Корецкая. Ты сейчас что-то говоришь Беляеву. Прежде чем сказать – проверь. Не та ли это фраза».

Я её каждый раз проверяла.

Я её каждый раз останавливала.

Я всю эту неделю наблюдала за собой как за подозреваемой.

Это было утомительно.

Это было изматывающе.

Я всю эту неделю не была Корецкой.

Я всю эту неделю была одной женщиной, которая очень не хотела потерять одного мужчину.

Эту женщину я в своей жизни не любила. Эту женщину я в своей жизни не знала.

* * *

В пятницу к восемнадцати ноль ноль я закончила последний рабочий звонок.

День был тяжёлый. Один клиент сорвался – отложил подписание на месяц по своим внутренним причинам. Один проект просел – у нас по нему один человек заболел, второй был в командировке, третий оказался слабее, чем мы рассчитывали. Алина с утра принесла мне сводку – мы по графику опаздывали на десять дней.

Я подписала её, не вчитываясь.

– Алина, разберёмся в понедельник.

Алина кивнула и ушла.

Я сидела за своим столом и смотрела в окно.

Я устала.

Не от работы.

От себя.

От той женщины, которую я всю эту неделю изображала.

В восемнадцать тридцать зазвонил телефон.

Беляев.

– Беляев.

– Корецкая. Я тебя сегодня забираю.

Я коротко закрыла глаза.

– Беляев. Я устала. Я хочу домой.

– Я тебя домой и заберу.

– Беляев. Я хочу к себе домой. Одна. На один вечер.

В телефоне на одну секунду стало тихо.

Я очень коротко напряглась – я в эту минуту ждала, что Беляев моё «хочу одна» примет за повтор.

Не принял.

– Корецкая. Принято. Завтра?

– Завтра увидимся.

– Корецкая.

– Беляев.

– Ты в порядке?

– Я в порядке. Я устала. До завтра.

– До завтра.

Я положила трубку.

Я солгала моему Беляеву.

Я была не в порядке.

Я была далеко не в порядке.

* * *

В девятнадцать сорок я приехала к себе.

Дома было пусто.

Я за последний месяц отвыкла от пустоты.

Я не открыла вино.

Я поняла, что у меня проблема не в том, что вино помогает. Проблема в том, что мне нужно подумать.

Я сделала чай.

Села на диван.

За окном в двадцать ноль семь падал снег с дождём.

Я смотрела в окно.

Я впервые за неделю села думать.

* * *

Мысль первая.

Корецкая. Ты всю эту неделю другая. Ты сама себя не узнаёшь. Ты мягче, осторожнее, бдительнее, тоньше. Ты не Корецкая. Ты – та женщина, которая очень не хочет потерять одного конкретного мужчину. К этой женщине у меня одно отношение – я её не люблю.

Мысль вторая.

Беляев мне сказал – «один раз». Я этого правила боюсь. Я каждый день себя за горло держу. Я не живу. Я дышу с одним внутренним предохранителем – не сказать ту фразу. Это не отношения. Это режим повышенной готовности.

Мысль третья.

Я всю эту неделю не люблю Беляева. Я Беляева – боюсь потерять. Это разные шкалы. Я эту разницу впервые осознаю.

Мысль четвёртая.

Самая страшная.

Я всю эту неделю Беляева раню. Я ему даю мою сжатую, испуганную, осторожную версию. Я с ним не Корецкая. Я с ним – испуганная женщина, которая держит за горло собственный страх. Если так и дальше – я его раню глубже. Я приношу ему меньше, чем должна. Это нечестно по отношению к нему. Беляев заслуживает Корецкую. Беляев не заслуживает мою испуганную версию.

Щёлк.

Мне нужно уехать.

Не от Беляева.

От своей собственной испуганной версии.

Чтобы дать Беляеву отдых – и чтобы у меня появилось состояние, в котором я перестану держать себя за горло.

Я с собой запуталась.

Корецкая. Ты с собой не справляешься.

Поезжай к маме.

Я поехала.

* * *

В субботу утром в семь сорок я застёгивала маленький дорожный чемодан.

В чемодане – два комплекта пижамы, домашнее платье, туалетная сумочка.

Я не везла Еву – женщину, у которой в жизни появился мужик.

Я везла к маме женщину, которая запуталась.

Это была другая поездка.

Я понимала, что у Беляева через два-три часа в его радаре прозвенит тревога. Я не была готова противостоять этому факту.

Я взяла чемодан, заказала такси и вышла.

В восемь двадцать я была на Ленинградском вокзале.

В восемь тридцать Сапсан тронулся.

Я сидела у окна.

В наушниках играла одна песня по кругу – не та, которую я обычно слушала. У меня сама собой включилась одна песня, на которую за двадцать семь лет не было причины.

Я её не выключала.

Я смотрела в окно.

За окном мелькали Тверь, Бологое, Чудово, Любань.

Я не плакала.

Я очень тихо ехала к маме.

К единственному человеку в моей жизни, у которого со мной есть один особый протокол.

Я к маме приезжаю – не объясняясь.

Мама меня встречает – не задавая вопросов.

Я пользовалась этим протоколом в эту субботу – впервые в своей собственной жизни.

* * *

Сапсан подошёл к перрону Московского вокзала.

Я вышла на перрон.

Беляеву сообщения я не отправила.

Маме – отправила.

Одной короткой строкой за час до отправления Сапсана.

«Мама. Я еду к тебе. Сапсан 188. Прибытие 12:08. Встречай. Е.»

Мама на Московском вокзале меня уже встречала.

Она стояла у пятого вагона.

В её обычном чёрном пальто. В её обычных серых сапогах. В её обычной тонкой стальной оправе очков. С её обычными серебряными волосами, собранными в низкий пучок.

С её совсем не обычным выражением лица.

Это выражение за двадцать семь лет нашей с ней совместной жизни мама ни разу не показывала.

Я его впервые увидела.

Мама в эту минуту – ждала.

Не дочь.

Один разговор.

Который у неё в её материнской голове, я подозревала, лежал двадцать семь лет.

Я подошла.

Обняла.

– Мама.

– Евочка.

– Я приехала.

– Я знаю.

– Мама. Я не готова к разговору.

– Евочка, я знаю. Сначала чай.

* * *

На маминой кухне в час сорок дня было всё то же, что в моей памяти за двадцать семь лет.

Пахло свежим хлебом. На радио играл Шостакович. Кот Тимофей лежал на диване в гостиной и не пошевелился, когда я вошла.

Мама поставила чайник.

Я села за её круглый стол и впервые поняла, что у меня в эту минуту ничего не происходит.

Ни паники.

Ни боли.

Ни осознания.

Тишина.

Мама налила мне чай.

Жасминовый.

Тот же, что в «Подписных изданиях».

В чашке появилось тёплое пятно. Я смотрела на него.

– Мама.

– Евочка.

– Я запуталась.

Мама посмотрела на меня.

Она за двадцать семь лет ни разу не слышала от меня этой фразы.

Я её произнесла впервые.

– Я знаю, Евочка.

– Откуда.

– По твоему лицу на перроне. У моей дочери есть одно выражение лица, которое я за двадцать семь лет ни разу не видела. И у меня сработала одна простая материнская расшифровка.

– Какая.

– «Моя дочь впервые в жизни с собой не справляется».

Я в эту секунду коротко задышала чаще.

Я профессионально не показала.

Мама профессионально не показала, что она моё «не показала» – увидела.

Это и есть высший уровень материнской любви.

– Мама.

– Что, Евочка.

– Я не готова к разговору.

– Я знаю. Поспи. С утра поговорим.

* * *

В семнадцать ноль ноль я переоделась в мамину пижаму.

Свою я забыла.

Мамина пижама сидела на мне неидеально – мама на четыре размера больше моего, плюс на пять сантиметров выше меня.

Мне в эту минуту восемь лет.

Я у мамы в Питере в её гостевой, в её пижаме, на её кровати, в её квартире, в её материнской любви – одна маленькая Ева Корецкая, которой восемь лет, и у которой впереди – самый большой разговор её жизни.

Я этого разговора не боялась.

Я очень тихо его ждала.

Я свернулась калачиком.

Закрыла глаза на маминой подушке.

И впервые за неделю заснула по-настоящему.

Спокойно.

Без страха.

Без испуганной версии.