Северная игра (СИ)

Текст добавлен: 8 июля 2026, 19:06

Текст книги "Северная игра (СИ)"

Автор книги: Кира Северина

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 3. Ноябрь. Часть вторая. Та, в которой я уже пью

Первый бокал я допила за полторы минуты.

Это не было моим обычным темпом. У меня обычно один бокал работает на сорок минут разговора. В моей профессии бокал – это инструмент, а не напиток. Я этот инструмент использую профессионально.

В этот вечер он работал как напиток.

Я заказала второй.

Бармен Сергей в эту секунду на меня очень профессионально посмотрел. Сергей у меня в проекте «Лесная» работает с открытия, Сергей меня знает, Сергей наблюдает за моим темпом потребления своего собственного товара, и Сергей в эту секунду профессионально решил, что у меня в эту пятницу что-то не очень. Сергей мне налил вторую порцию, поставил бокал на стойку и отошёл.

Я очень спокойно (читай, по-опасному откровенно) подумала одну вещь.

Я хочу его.

Точка.

У меня в моей жизни впервые за пять лет в моей голове появилось это слово без сослагательного наклонения, без иронии, без снисхождения к самой ситуации. Без оговорок. Без рамок. Просто короткое грамматическое утверждение.

Кирилла Беляева, который сейчас стоит в дальнем конце зала у бара без Алины, в тёмно-синем костюме с расстёгнутой пуговицей, с тем самым взглядом, которым он на меня смотрит уже четыре минуты подряд.

Я хочу его так, что у меня в правой руке профессионально дрожит вино.

Тело перестало работать в режиме профессиональной женщины и начало работать в режиме женщины.

Я этим переключением была озадачена.

Я его не остановила.

* * *

Я смотрела на него.

Не открыто. Боковым зрением, через зал, через моих гостей, через моего ведущего, который в эту секунду в микрофон что-то говорил про Аркадия Викторовича и про двадцатилетие клуба «Лесная».

Я смотрела на его рот. На нижнюю губу, которая у него чуть полнее верхней. Я очень внятно понимала, какой формы укус я могла бы оставить на этой губе. Я этот укус мысленно отрепетировала. У меня внутри между рёбрами что-то от этой репетиции очень странно перевернулось.

Я смотрела на его плечи. У них было одно свойство – мне в эту секунду хотелось, чтобы они были надо мной.

Я смотрела на его руки. На пальцы. На один конкретный палец, который он сейчас держал на стенке своего бокала и у которого, как я понимала, было для меня конкретное назначение – и я была готова ему это сообщить.

Я смотрела на его шею. На точку под подбородком, в которой пульсировала вена. Я в жизни никогда раньше не смотрела на эту точку у мужчин. Я этому факту отдельно ужаснулась.

У меня по позвоночнику пошёл озноб.

Не от страха.

От ожидания.

Я этот озноб не остановила. Наоборот – я его себе разрешила.

В моей голове в эту минуту параллельно работал второй голос. Профессиональный. Старый. Двадцатисемилетний.

Ева. Артём тебе только что сказал, что у этого мужика есть Татьяна, с формулой «всё или ничего». Артём тебе только что сказал, что с такой формулой женщине рядом сложно. Артём тебе дал инструмент – иди или обходи. Ты сейчас принимаешь решение из этих двух.

Я этому голосу мысленно ответила.

Я знаю.

И допила второй бокал.

* * *

Аркадий Викторович в одиннадцать сорок пять произнёс свою речь.

Я профессионально слушала. Я профессионально смотрела на лица гостей. Я профессионально записывала в планшет реакцию двух пенсионеров с галстуками, чтобы потом передать Аркадию Викторовичу обратную связь.

Я ничего из его речи не помню.

Я считала: сколько метров между мной и Кириллом. По прямой через зал – двенадцать. С обходом стола Аркадия Викторовича – пятнадцать. С обходом колонны – четырнадцать с половиной. Я считала это так, как обычно считают шахматисты ходы – методично, без эмоции, с прорабатыванием всех вариантов.

Я не двигалась с моего места у бара.

Я не подходила.

Я держалась за одну тонкую профессиональную дисциплину, по которой ко мне за весь вечер ни одного нарекания не было предъявлено.

Я заказала третий.

Сергей за барной стойкой в эту секунду посмотрел на меня. Профессионально. Спокойно. Тем взглядом, в котором было одно нейтральное «Ева Геннадьевна, я тебе налью, но я при тебе же тебя по работе утром в понедельник упомяну в нашем чате».

Я ему молча кивнула.

Сергей налил и я начала играть со своими остатками разума.

Если он сейчас к тебе подойдёт – ты с ним не уйдёшь.

Если он сейчас к тебе подойдёт – ты с ним сегодня уйдёшь.

Эти две мысли в моей голове работали одновременно. У них было два разных автора.

Первый – это была я двадцатисемилетняя профессиональная.

Второй – это была я двадцатисемилетняя женщина, у которой в этот вечер впервые в её жизни проснулось одно очень конкретное физическое существо. И это существо требовало огня.

Я между ними не выбирала.

Я допила третий.

* * *

В двенадцать ноль семь к бару подошёл Кирилл.

Я зафиксировала это время на моём планшете автоматически. У меня была привычка – фиксировать время всех значимых событий мероприятия. Подход Кирилла Беляева к барной стойке в моём планшете оказался отмечен как событие тридцать четыре.

Я этому факту очень коротко рассмеялась.

Беззвучно. Углом рта.

Кирилл прислонился к стойке через одно барное место от меня.

Не вплотную.

Через одно место.

Я уже к этому моменту знала, что это дистанция выбрана профессионально. Кирилл за пятнадцать лет в этой среде усвоил, что женщина, к которой подходишь в баре, должна сама решить, сократить дистанцию или нет. Кирилл выбрал классическую дистанцию переговоров. Я в эту секунду очень спокойно подумала, что Кирилл – мой коллега. Только в нашей с ним системе общения переговоры идут в другую сторону.

Кирилл заказал виски.

Кирилл выпил половину одним глотком.

Я зафиксировала, что его темп потребления алкоголя сегодня тоже выше обычного. Это было ободряющим наблюдением.

Кирилл посмотрел в свой бокал и, не глядя на меня, очень тихо сказал:

– Корецкая.

– Беляев.

– Хорошее мероприятие.

– Спасибо. Я в курсе.

Кирилл очень коротко рассмеялся. Тихо. У него на лице на полсекунды появилась настоящая улыбка. Не та, которой он работал у Алины. Другая. Та, которая у мужчин появляется, когда они впервые за вечер встречают равного противника.

Я эту улыбку засекла, и в груди что-то очень сильно потянуло.

– Я тебе сказать хочу одну вещь.

– Слушаю.

– Ты на прошлой неделе назвала меня крашеным павлином с чьего-то там разрешения.

– Это было две недели назад.

– В моей памяти это ой как свежо.

Я посмотрела на него.

Кирилл посмотрел на меня.

Между нами было сейчас примерно полтора метра – слишком много. У меня появилось желание сделать одну простую вещь – встать со своего стула и пересесть на одно место ближе.

Я этого не сделала.

Я профессионально держалась.

– Что ты хотел сказать?

– Я хотел сказать одну вещь, Ева. У меня к тебе за эти три недели появилось одно чувство, которое раньше ни к одной женщине не появлялось.

– Какое?

– Я тебе его сейчас не скажу.

– Ты сам у себя предложение начал.

– Знаю. У меня с тобой особый случай – я в эту минуту понимаю, что я в нашем разговоре сейчас сильно проиграю, если назову это чувство вслух. Я тебе его скажу через год.

– Через год?

– Через год, через два, не имеет значения. Я в твоей жизни никуда не денусь, Корецкая. Ты это уже знаешь. И я тебе сегодня одно скажу. Ты не Алина.

Я моргнула.

– Беляев, что?

– Корецкая, ты не Алина. С Алиной у меня было ровно сорок минут вечера. Это профессиональный жест с моей стороны. Я очень коротко проверил, как работает мой обычный набор. Он работает. Я этот набор у Алины оставил. У меня для тебя – другой набор. Я его сейчас не использую, потому что мы с тобой ещё не доросли. Я тебе об этом сообщаю для протокола.

Я смотрела на Кирилла и осознала:

Беляев меня в эту минуту официально предупредил.

Беляев в эту минуту официально сказал мне, что между нами идёт не короткие стычки с флиртом, а длинная игра. И что у него для этой игры есть свой собственный график.

У меня от этого графика – у меня внутри произошёл маленький обвал.

Беляев. А кто такая Татьяна?

Про себя.

Я выпила четвёртый бокал, который Сергей мне в эту минуту бесшумно поставил передо мной. (Спасибо, добрый и понимающий человек)

* * *

Я не помню, как мы оказались в коридоре.

Уточню: я не помню точно. Я помню фрагменты.

Помню, что Кирилл что-то сказал. Помню, что я ему что-то ответила. Помню, что я встала со своего стула у бара. Помню, что мои каблуки очень профессионально по этой плитке прошли пятнадцать метров до коридора, ведущего к туалетам. Помню, что Кирилл шёл за мной. Я ему этого не предлагала, я просто пошла, и Кирилл за мной пошёл.

В коридоре было тихо. Темнее, чем в зале. Тёплый свет от настенных бра. У дальнего конца – дверь служебного выхода с подсветкой «выход» зелёным.

Я остановилась примерно на середине коридора.

Не у двери туалета. Между.

Я повернулась к Кириллу.

Кирилл остановился в полуметре от меня.

Я хочу. Чтобы он. Сейчас. У этой стены. Без объяснений и без любви. Просто как двое взрослых, которые наконец сделали то, что они весь вечер откладывали.

Сейчас.

Кирилл смотрел на меня.

Я подошла к нему.

Я положила руку на его рубашку. На грудь. Через шёлк я чувствовала его сердце. Оно билось очень быстро, и это вызвало тягучую сладость внизу живота.

Я подняла лицо инаклонилась к его губам.

В полусантиметре от его рта я остановилась, потому что моя голова в эту секунду закружилась, очень коротко, очень резко, и я опёрлась рукой о его грудь, чтобы не упасть.

Кирилл очень аккуратно положил свои руки мне на плечи. Не притягивая. Не отталкивая. Удерживая.

Кирилл очень тихо сказал мне в губы:

– Ева. Не сейчас.

Я моргнула.

– Что.

– Не сейчас, Ева. Не вот так. Я хочу, чтобы ты помнила, что было. И я хочу, чтобы ты сама ко мне пришла. Не после четырёх бокалов вина. Из решения.

– Беляев.

– Не сейчас, Ева.

Я открыла рот, чтобы что-то ему ответить, но в моей голове произошла чёрная вспышка.

* * *

Я открыла глаза.

Над моей головой потолок. Незнакомый. Высокий. С маленькой круглой лампой, которая горит на четверть мощности.

В правой части у меня бил молот.

Я попыталась повернуть голову.

От движения молот ударил сильнее. Я застонала очень тихо.

Что-то справа от меня шевельнулось.

Я повернула глаза.

Кирилл.

Полностью одетый. В тёмно-синих брюках, в светлой рубашке, лёжа поверх одеяла, на боку, лицом ко мне.

Он спал.

У меня в голове очень медленно начало работать какое-то предложение. Оно состояло из примерно следующих слов: я. В его. Кровати. Я не помню, как я тут оказалась. У меня болит голова. На мне.

Я очень осторожно подняла одеяло.

На мне была одна футболка. Тёмно-синяя, мужская, очень большая. Не моя. Под ней мне показалось, что моё нижнее бельё. Без полной уверенности.

Я закрыла глаза.

Я их снова открыла.

На полу у кровати – мой смокинговый пиджак, моя блузка, мои брюки. Аккуратно разложены, не брошены. Аккуратно сложены.

Кто их так сложил, я не знала.

Я подозревала.

Какое-то очень большое холодное ощущение.

Я только что переспала с Кириллом Беляевым в первую же его попытку.

Я Ева Корецкая, у которой за двадцать семь лет жизни никогда такого не было, и я с этим Кириллом, в первую же его попытку, после трёх или четырёх бокалов вина, в красном платье на Алине, в коридоре «Лесной» с фразой «не сейчас», в чужой кровати в его футболке.

Ева. Поздравляю. У тебя только что упал твой собственный потолок.

Кирилл рядом со мной открыл глаза.

Очень спокойно. Не поднимая головы.

Он посмотрел на меня.

В его глазах в эту секунду было что-то, чего я в нём раньше не видела. Не игра. Не обычная улыбка. Что-то спокойное и одновременно очень внимательное. Так смотрят люди, когда они в чужом состоянии очень профессионально замечают каждую деталь.

– Ева.

– Беляев.

– Как голова?

– Не самым лучшим образом. И я в твоей кровати.

– Я знаю.

– У меня к тебе один вопрос.

– Ты сейчас в физическом состоянии, в котором у тебя ни один вопрос не сработает. Я тебе сейчас вызову такси. Ты поедешь домой, поспишь до вечера, и в понедельник у нас с тобой будет разговор. Если ты захочешь.

– Беляев.

– Ева, я не шучу. У тебя сейчас глаза не открываются. Я тебе сейчас принесу воды и вызову такси. Я не из тех, кто использует женщину в её плохом утре. Иди в ванную, я тебе вещи положу.

Кирилл встал.

Я не нашла в себе сил с ним спорить.

Я согласилась со всем, что он сказал.

Я приняла душ. Я оделась в свой смокинг. Я выпила два стакана воды. Я взяла мой телефон, мою сумку и моё пальто, которое Кирилл мне положил на кресло в прихожей.

Кирилл проводил меня до двери.

Не до такси. До двери.

На пороге Кирилл очень аккуратно посмотрел на меня и очень тихо сказал:

– Ева. Я тебя в понедельник найду.

– Не нужно.

Я ушла только с одной мыслью:

Я с ним переспала. Он меня в понедельник найдёт, чтобы продолжить. Я этого не хочу. Я не из тех женщин, которые встречаются с мужчинами, которые в пятницу делали мне предложение «не сейчас» и в субботу со мной всё-таки переспали в моём пьяном состоянии. Это была моя одна ночь. Я её закрываю.

Я села в такси.

Я доехала до своей квартиры.

Я закрыла за собой дверь.

Я в эту субботу проспала до семи вечера.

Кирилл мне в понедельник не позвонил.

Я ему очень профессионально была за это благодарна.

* * *

Через два месяца, в январе, во вторник около полудня, у меня на телефоне раздался короткий звук уведомления.

Сообщение от номера, который у меня в записной книжке был отмечен «К. Беляев».

Без текста.

Одна фотография.

Я в его кровати. В его тёмно-синей футболке. С открытым ртом. С волосами в беспорядке. С одеялом, которое прикрывает меня до пояса, и не выше.

Я по-холодному ясно поняла одну вещь.

Это была не случайная фотография.

Это было на случай, если я когда-нибудь захочу про эту ноябрьскую ночь забыть. Это напоминание, что Кирилл Беляев ничего не забывает.

Я удалила его номер.

Фотографию я не удалила. Она у меня осталась в архиве, с пометкой «обязательно вспомнить, если будешь забывать».

После я не видела его четыре месяца.

До обеда у Светловых.

* * *

Я в среду в кабинете на Никитской допила третий мартини.

За окном куранты пробили двенадцать и я осознавала:

В пятницу в одиннадцать ноль ноль у меня переговорная в офисе холдинга «Северный». Я в эту переговорную захожу не как PR-директор и не как профессионал. Я в эту переговорную захожу как женщина, у которой в одной отдельной папке в её голове лежит одна ноябрьская ночь, одна фотография без подписи и одно обещание под названием «не сейчас», которое Кирилл Беляев нарушил.

У него было два пути. Он мог не присылать мне фотографию. Тогда у меня осталось бы одно горькое утро и одно медленное забывание.

Он прислал.

Он этим выбрал второй путь – путь рычага.

Я этот рычаг приняла на себя.

В пятницу в одиннадцать ноль ноль я этот рычаг ему верну.

С процентами.

Я нажала кнопку селектора.

– Алина. Зайди ко мне. У меня для тебя задача.

Глава 4. Сафари едет ко мне

В пятницу в восемь утра я стояла в моём гардеробном помещении в одном нижнем белье и смотрела на чёрное.

Не на смокинг. Чёрное маленькое платье. Tom Ford. Облегающее. С разрезом до середины бедра.

Я его надела. Сидит как вторая кожа.

Сделала макияж. Не вечерний. Дневной с акцентом на скулы. Красная помада, которая у меня держится восемь часов, я её проверяла лично в две тысячи двадцать первом году на одних очень тяжёлых переговорах, которые длились семь часов сорок минут, и помада в конце была на том же месте, что и в начале. У меня к ней с тех пор личное доверие.

Волосы я собрала в низкий хвост. Не строгий. Не небрежный. Промежуточный. У этого хвоста было одно свойство – он создавал у мужчин в радиусе двух метров иллюзию, что у них есть возможность его освободить. Эта иллюзия стоила мужчинам, в среднем, одного дополнительного процента маржи в мою пользу.

Я этим хвостом сегодня очень профессионально пользовалась.

Я посмотрела на себя в зеркало.

В зеркале – Ева Корецкая, в чёрном Tom Ford, в лодочках на десять сантиметров, с красной помадой, с тёмным хвостом, и с выражением лица, которое моя мама в Питере называет «Евочка собирается побеждать, и противнику пора молиться».

Я улыбнулась самой себе.

Углом рта.

В моём собственном стиле.

* * *

В девять сорок я выехала из Хамовников.

Тёмно-серый Porsche Macan, мой собственный, на собственные деньги, не подарок, не аренда, не лизинг. Я к своей машине относилась с тем же уважением, с каким Полина к своему S5, и у нас с Полиной был один совместный профессиональный эпизод.

Год назад, через две недели после того, как Полина вернулась из Берлина, она мне в моём кабинете на Никитской сказала одну фразу: «Ева, твой стиль вождения в Москве – это позорище. Если ты ездишь так, как пиаришь, у тебя клиенты должны были разбежаться». Полина тогда впервые сделала со мной одну вещь. Она меня обучала.

Я на нее за это год назад была глубоко обижена.

Я ей за это год назад была глубоко благодарна.

Полина обучила. Я в Москве за год выработала стиль, который у неё в её внутренней статистике обозначался «ещё чуть-чуть и опасно, но в пределах разумного». Это был профессиональный комплимент.

Я в эту пятницу в девять пятьдесят на Третьем кольце увидела две вещи.

Первая – мой телефон загорелся именем «Полина».

Вторая – я нажала кнопку громкой связи быстрее, чем мой Macan переключил передачу.

– Полина.

– Ева. Я тебе один вопрос задам, и ты честно ответь.

– Слушаю.

– Ты в каком ты состоянии? Профессиональном или личностном?

– Полина. Я в макане. Я ровно как тот лев, который едет на сафари. Это сафари едет ко мне, а не я к нему. У меня в этом состоянии всё в порядке.

Полина в трубке замолчала.

Я слышала, как она в трубке улыбается. У моей лучшей подруги в этот год кроме мужчины и кота прибавилась одна полезная социальная функция – она в Артёмовом доме впервые в её жизни научилась улыбаться беззвучно. Раньше у Полины беззвучных улыбок не было. Это была моя любимая её приобретённая привычка.

– Ева.

– Полина.

– Передай Беляеву привет.

– Я ему передам, что я там по твоей просьбе. Это его расстроит.

– Ева, ты прекрасна.

– Полина, я знаю.

Полина рассмеялась и положила трубку.

* * *

В Сити я въехала в десять сорок две.

На подземной парковке башни, в которой у «Северного» три этажа, у меня был забронированный гостевой бокс. Я в этот бокс заехала, заглушила двигатель, посмотрела на себя в зеркало (помада на месте, хвост на месте, выражение лица «противник пусть молится» – на месте), и вышла из машины.

В лифте поднималась одна. Это был лифт для гостей, который доезжает до тридцать восьмого этажа, где расположен ресепшен «Северного». Дальше – по приглашению.

На тридцать восьмом меня встретила Юлия Калинина.

Лично.

Я подметила, что она ради меня вышла из своего кабинета на сорок втором, на котором у учредителей располагается их собственный секретариат. Юлия Калинина в эту секунду делала мне профессиональное одолжение. Я этим одолжением должна была воспользоваться.

– Ева Геннадьевна. Доброе утро.

– Юлия. Доброе утро. Спасибо, что встречаете лично.

– Не за что. Учредители ждут на сорок втором, в большой переговорной. Артём Алексеевич и Кирилл Викторович уже на месте. Игорь Сергеевич подключится через монитор, у него командировка в Хабаровске.

– Хабаровск.

– Да.

– Юлия, у меня к Хабаровску всегда было одно профессиональное уважение.

Юлия профессионально не отреагировала на мою шутку (Юлия в эту секунду профессионально решила, что у меня уровень стресса выше моего собственного. Юлия не ошиблась).

Мы поднялись на сорок второй.

* * *

Большая переговорная «Северного» – это пространство, которое подходило мужчинам, которые в этой компании работали.

Угловая. Панорама. Москва-Сити с трёх сторон. Полированный камень, тёмное дерево, минимум мебели. Длинный стол на восемнадцать персон. Кожаные кресла. Один большой монитор на дальней стене для видеосвязи. Узнаваемые корпоративные стандарты – узнаваемые логотипы, узнаваемый шрифт, узнаваемая корпоративная скука.

В переговорной были два мужчины.

Артём в дальнем конце стола, в чёрном пиджаке, с открытым ноутбуком, с лицом, которое говорило «я профессионально рад, что Ева приехала, я профессионально готов вести встречу, и я профессионально болею за Полину как лучшую подругу Евы». У Артёма за год появилась эта тройная профессионально-личностно-семейная улыбка, которой раньше у него не было. Я этой улыбке мысленно поставила галочку.

Кирилл стоял у окна спиной к двери, в тёмно-сером костюме (не тёмно-синий, не чёрный – сегодня серый, я этот выбор отдельно отметила) и в белой рубашке, и смотрел на Сити.

Когда я вошла, он не сразу повернулся.

Он повернулся через одну секунду.

Он посмотрел на меня.

Я этот его взгляд отдельно засекла.

У Кирилла Беляева, я зафиксировала, есть один характерный взгляд при первой встрече с женщиной за вечер. Этот взгляд – короткий, профессиональный, скользящий. Так смотрят мужчины, у которых в зале сорок человек, и у которых есть ровно три секунды на то, чтобы оценить каждого.

Сегодня это был другой взгляд.

Этот взгляд длился на полсекунды дольше нужного.

И у Кирилла в эту полсекунды что-то очень коротко произошло в глазах.

Не движение. Не моргание. Цвет.

У Кирилла Беляева глаза в норме светло-голубые. Светло-серые. Если ему очень хочется – голубовато-зелёные, я этот его оттенок в ноябре в коридоре «Лесной» уже видела.

В эту секунду у Кирилла Беляева глаза на полтона потемнели.

На полсекунды.

Никто в этой переговорной кроме меня этого изменения не заметил.

Я заметила и поблагодарила Tom Ford на моём теле отдельно.

* * *

Артём встал.

– Ева.

– Артём.

Артём подошёл, пожал мне руку, и сделал жест в сторону кресла напротив монитора.

– Прошу. Кофе?

– Чёрный, без сахара, спасибо.

Юлия в эту секунду уже исчезла за дверью с командой «чёрный, без сахара».

Артём сел во главе стола.

Кирилл подошёл ко мне, протянул руку, и очень профессионально (читай, со всем равнодушием, на которое способен мужчина, у которого внутри что-то очень сильно происходит) сказал:

– Ева Геннадьевна.

– Кирилл Викторович.

Мы пожали руки.

Ровно три секунды.

Я в эти три секунды профессионально не покрылась мурашками. Я этот импульс остановила одной мышцей, которой я в своей жизни специально для таких ситуаций пользовалась с двадцати трёх лет.

Это были самые сложные три секунды этой недели.

Кирилл отпустил мою руку и сел напротив.

На мониторе у дальней стены появилось окно видеосвязи. В окне – Игорь Корсаков, в чёрной куртке, с задним планом стерильного гостиничного номера, и с выражением лица, которое за шесть тысяч километров от Москвы было абсолютно тем же.

– Игорь.

– Ева.

Игорь за всю встречу произнёс ровно это одно слово. Это, в моих с ним отношениях, было официальным приветствием. У нас с Игорем за год знакомства был один профессиональный обмен любезностями, и я этим обменом дорожила.

* * *

Юлия принесла кофе.

Артём открыл встречу и очень коротко представил концепт нового финтех-продукта холдинга. Артём передал слово Кириллу.

Кирилл встал. Подошёл к монитору. Открыл презентацию.

Я смотрела на него и осознавала, что произошло одно событие, которого я в моих ожиданиях на эту пятницу не предусмотрела.

Кирилл Беляев в работе – это был не тот Кирилл, которого я знала.

Я уточняю (самой себе больше). Этот Кирилл говорил быстро, точно и без лишних слов. Этот Кирилл оперировал цифрами как родными. Этот Кирилл, через семь минут после начала презентации, мне пояснил, что у их нового продукта есть конкретное место в рынке, конкретное конкурентное преимущество, и одна конкретная уязвимость, в которой им нужна моя помощь.

Этот Кирилл – эксперт.

Этот Кирилл – не тот блондин, который год назад в баре подкатывал ко мне с шаблонной улыбкой.

Этот Кирилл вырос для меня за год.

Я в этот момент отдельно отметила, что у меня в оценке этого мужчины появился новый параметр. Я этим параметром нехотя пользовалась, потому что у меня было правило: если ты с человеком профессионально воюешь – ты его профессионально не уважаешь.

Я уважала. И этим фактом была не очень довольна.

Когда Кирилл закончил презентацию, я профессионально кивнула. Профессионально записала в свой планшет три пункта. Профессионально подняла руку для вопроса.

* * *

Кирилл повернулся ко мне.

– Ева Геннадьевна. Слушаю.

– Кирилл Викторович. У меня к вашей презентации три вопроса.

– Слушаю.

– Первый. Вы заявляете объём целевой аудитории в восемь миллионов пользователей. По моим данным, у вашего ближайшего конкурента эта же аудитория сегодня составляет шесть с половиной миллионов после трёх лет работы на этом рынке. Каким образом вы планируете в первые шесть месяцев захватить большую долю, чем ваш конкурент за тридцать шесть?

Артём в эту секунду в моём периферическом зрении едва заметно улыбнулся. Он, я подозревала, профессионально болел за хорошую переговорную, и Артёму первый мой вопрос профессионально понравился.

Кирилл не моргнул.

– Ева Геннадьевна. Хороший вопрос. У нас есть три ответа. Первый – наш продукт ориентирован на сегмент, который наш конкурент в первые два года игнорировал. Второй – у нас в команде есть один человек, который у этого конкурента три года работал на ключевой позиции и который к нам перешёл с поправкой на свой опыт. Третий – мы готовы первые шесть месяцев работать в убыток на агрессивную дистрибуцию, потому что нам важнее доля рынка, чем краткосрочная прибыль. Я могу детально расписать каждый из трёх. Если хотите.

– Кирилл Викторович, не сейчас. Я ваш второй ответ запомнила, я его прошу детально расписать в письменной форме после встречи. Второй вопрос.

– Слушаю.

– У вашего продукта в концепции есть одна линия позиционирования, которая сейчас читается противоречивой. Вы заявляете, что ваш продукт ориентирован на молодую профессиональную аудиторию, и одновременно вы настаиваете на консервативной коммуникации. Это две взаимоисключающие позиции. Молодой профессионал в эту секунду в Москве ожидает от финтеха агрессивной, дерзкой, ироничной коммуникации. Если вы пойдёте в консервативном тоне, у вас половина целевой аудитории через две недели уйдёт к конкуренту, который к ним говорит на их языке. Вы это видите?

Кирилл смотрел на меня.

Артём в эту секунду в моём периферическом зрении за минуту улыбнулся уже второй раз. У Артёма Северова за всю встречу было две улыбки. Они обе пришлись на меня, и я была этим довольна.

Кирилл поставил кофе на стол. Очень тихо сказал:

– Ева Геннадьевна. Я вижу. Я с этой проблемой к вам и пришёл. У меня внутри агентства есть три креативщика, у которых хорошие головы, но у которых нет вашего внешнего взгляда. У вашего внешнего взгляда есть одно качество, которого у моих троих ребят нет – у вас есть профессиональная дерзость, которая в нашем секторе сейчас стоит больше любого консервативного решения. Я к вам приехал именно за этой дерзостью. Я её, для протокола, по достоинству оценю.

Я не моргнула.

Я сейчас одновременно регистрировала три вещи.

Первое – Кирилл Беляев только что в открытом профессиональном диалоге назвал мою профессиональную дерзость качеством, которое он по достоинству ценит. Это, можно сказать, было его публичным комплиментом.

Второе – у меня от этого комплимента в груди что-то очень странно тянуло, и я с этим ничего поделать не могла.

Третье – у Артёма Северова на лице было выражение мужика, который наблюдает, как его друг профессионально играет с огнём, и который не собирается этого друга предупреждать.

– Кирилл Викторович, ваш ответ я приняла. Третий вопрос.

– Слушаю.

– Бюджет. У вас в пакете указана общая цифра. Я её увидела. У меня к этой цифре одно уточнение. Эта цифра – стартовая, и она у вас не работает. Я работаю по другой цифре. Эту другую цифру я готова обсуждать после моей встречной презентации через неделю. Сегодня я её называть не буду, потому что я профессионально не торгую до своей работы. Я об этом сообщаю заранее, чтобы вы потом не были разочарованы.

Артём смотрел в свой ноутбук, коротко и, я подозревала, в эту секунду мысленно посмеивался.

Кирилл смотрел на меня.

У него в глазах в эту секунду снова потемнело на полтона.

Я этот оттенок засекла.

– Ева Геннадьевна. Цифру вашу я готов обсудить через неделю.

– Кирилл Викторович, спасибо.

– Не за что. У меня к вам ответный вопрос.

– Слушаю.

– Какое у вас оптимальное окно для презентации вашей концепции? Через неделю – это устраивает в принципе, но я могу подвинуть свой график, если вам нужно больше времени или, наоборот, меньше.

– Кирилл Викторович, мне нужна неделя.

– Договорились.

Артём закрыл ноутбук.

– Тогда, господа и Ева, у нас встреча через неделю в это же время в этой же переговорной. Юлия согласует время в окне ваших календарей. Игорь?

– Согласен.

Игорь у меня этим вторым словом за всю встречу выработал свою профессиональную норму.

Все встали.

* * *

Артём остался в переговорной обсуждать с Юлией следующий пункт повестки, а Кирилл шёл со мной к лифту.

Мы вышли из переговорной, прошли по коридору до лифтовой зоны.

Я нажала кнопку «вниз».

Лифт стоял на нашем сорок втором. Двери открылись через одну секунду.

Я зашла.

Кирилл зашёл следом.

Двери закрылись.

Я нажала «минус первый».

Лифт пошёл вниз.

Я смотрела на цифры этажей.

Кирилл смотрел на цифры этажей.

Мы оба смотрели на цифры этажей с тем профессиональным вниманием, которым в нашей стране обычно изучают приходящие СМС-сообщения от незнакомых отправителей.

В лифте никто из нас не сказал ни одного слова.

Лифт прошёл сорок один этаж за пятьдесят шесть секунд. Я этот тайминг отдельно засекла, потому что у меня в эти пятьдесят шесть секунд внутри произошло примерно следующее.

Разряд тока по позвоночнику.

Один очень короткий, очень неуместный, очень нетактичный мысленный комментарий: «Беляев пахнет тем же одеколоном, который у меня в шкафу год назад остался на одном моем тёмно-синем шарфе, который я этим январём наконец выкинула, потому что у меня это была плохая ассоциация».

Я этот комментарий профессионально подавила.

Лифт остановился на минус первом. Двери открылись.

Я вышла первой. Кирилл вышел следом.

Мы остановились примерно через два метра от лифта.

Кирилл очень спокойно сказал:

– Ева.

– Беляев.

– У тебя дерзость профессионально выросла.

– У тебя профессионально вырос Артём.

Кирилл очень коротко рассмеялся.

– Корецкая. Я тебя в следующую пятницу очень жду.

– Беляев. Я тоже.