Текст книги "Северный код (СИ)"
Автор книги: Кира Северина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
Глава 14. Если в первом акте на стене висит итальянец…
Глава 14. Если в первом акте на стене висит итальянец…
В понедельник утром, через семьдесят два часа после моей пятницы и сорок восемь часов выходных, на которых я в основном лежала на диване и не отвечала никому, кроме мамы (мама звонит – мама получает ответ, у нас в семье правила) – мне позвонил Лука.
Я в этот момент сидела в машине, ехала в офис, и собиралась с духом войти в здание. У меня был план. План был простой – улыбаться, кивать, отвечать на рабочие вопросы, ине смотреть Артёму в глаза. План был простой, но я была почти уверена, что у меня его исполнение займёт всю мою профессиональную энергию.
Телефон зазвонил.
«Лука». Я уставилась на экран.
– Алло.
– Полина! Я в Москве.
– Лука.
– Я к одному инвестору приехал. Я подумал – раз я в Москве, я не могу не пригласить тебя на ужин. Сегодня. Во вторник я улетаю. Скажи да.
Я сидела в машине. Я смотрела на руль. Я думала о двух вещах одновременно.
Первая – что у меня уже две недели в голове только один мужчина, и что весь мой эмоциональный ресурс ушёл на него до последней капли.
Вторая – что мнеименно поэтому нужно сегодня поужинать с другим человеком. С хорошим. С тёплым. С итальянским. С тем, у которого нет ко мне ни одного намёка на «сейчас – да». Просто чтобы напомнить себе, что в мире есть мужчины, у которых обычные тёплые карие глаза, и они хотят накормить тебя пастой, а не свести с ума.
– Лука, я приду.
– Bellissima! Восемь вечера. Я тебе пришлю место.
– Лука.
– Да?
– Это не свидание.
– Полина, ты обижаешь. Это ужин. Со старым другом. Если ты передумаешь по дороге, что это свидание – я не буду возражать.
Я улыбнулась в трубку.
Лука был Лука. У итальянцев есть это особое качество: даже когда они тебя приглашают на ужин, ты выходишь из разговора более счастливой, чем была до. Это, видимо, у них в крови.
* * *
В офисе всё было плохо.
Плохо в специальном смысле слова. С Артёмом мы не пересеклись ни разу. Это, я была уверена, было сделаноне случайно – у него на этаже работало одиннадцать камер, и я подозревала, что Артём через них контролировал, где я и в какое время.
Это могло бы быть параноидальным предположением. Яне была параноидальна. Я просто очень хорошо знала Артёма.
В обед я выпила кофе с Соней. Соня молчала. Соня обычно молчала. На этот раз Соня молчала как-то особенно сосредоточенно.
– Соня.
– Да, Полина?
– Ты что-то знаешь?
– Я не знаю.
– Соня.
– Полина, я ничего не знаю. Я просто думаю, что у тебя сегодня будет вечер, и я хочу пожелать тебе удачи.
Я уставилась на Соню.
– Соня. Откуда ты знаешь?
– Я не знаю. Я просто чувствую.
Я закрыла глаза.
У меня в команде сидел ребёнок-сенсор. У меня в команде сидела двадцатитрёхлетняя девочка с косичками, у которой работал какой-то внутренний инструмент, читающий мою жизнь по моему лицу за две секунды.
Я не знала, как мне с этим жить.
– Соня, спасибо.
– Не за что, Полина.
* * *
В семь вечера я была дома.
Я открыла шкаф.
У меня в шкафу была целая жизнь. Чёрное платье в пол (то самое). Чёрное платье покороче (для подобных вечеров). Брюки. Блузка. Юбка. Костюм. И – на самой нижней полке, в коробке – красное платье, которое я купила в Берлине два года назад на распродаже, надела один раз на корпоратив, и с тех пор не открывала, потому что у меня к нему не было повода.
Я смотрела на красное платье.
Я очень внятно сказала самой себе:
– Полина. Ты сейчас наденешь нейтральное. Чёрное покороче. Чтобы не подавать Луке ложных сигналов. Это ужин со старым другом. Ты приличная девочка. Ты не та женщина, которая в красном идёт на ужин с человеком, к которому она не идёт на свидание.
Я надела красное.
Я подошла к шкафу с одним планом, и вышла из шкафа с противоположным. Это, я думаю, описывает мою жизненную позицию в этот понедельник вечера.
Платье было длиной до колена. С открытыми плечами. С небольшимочень аккуратным вырезом. Не вульгарно. Не на красную дорожку. Просто красное. Просто красивое. Просто для женщины, которая на этой неделе хочет напомнить себе, что она ещё жива.
Я добавила чёрные кеды.
Да. К красному платью чёрные кеды. Это, во-первых, мой принцип. Во-вторых, это давало моему виду одну важную деталь: я в красном платье иду на ужин, но я непытаюсь . Я не на каблуках. Я не в шпильках. Я в кедах. Я просто Полина, которая надела красное и пошла, потому что захотелось.
Я смотрела на себя в зеркало.
В зеркале – я. С распущенными волосами. С красным платьем. С чёрными кедами. С тем выражением лица, в котором было одновременно ВСЁ.
Я подумала:что-то этот вечер закончится плохо .
В этот момент я была права.
Только я не знала,плохо для кого .
* * *
Лука забронировал ресторан в одном из переулков на Патриках.
Маленький. Тёплый. С деревянными столами. С итальянской хозяйкой за стойкой, которая Луку знала по имени и обнимала так, как обнимают своего.
Лука встал, когда я вошла.
Это был мой первый комплимент за вечер.
У меня к моменту, когда я вошла в этот ресторан, было два мужчины, которые перед мной вставали. Один – мой папа. Другой – Лука. У меня в этом плане не было никого больше. Артём не вставал. Артём сидел.
Я тогда подумала об этой разнице. Я тогда подумала, что у меня в жизни два мужчины с правильными манерами, и оба мне не принадлежат.
Я тогда поняла, что мне очень нужно немного выпить.
– Bellissima, – сказал Лука, целуя меня в обе щеки. – Ты в красном. Я не выживу.
– Лука, я тебе говорила, что это не свидание.
– Полина, я знаю. Я не выживу из-за платья. Я не из-за свидания. Ты можешь спокойно есть.
Я села.
Лука сел напротив.
Лука был хороший. У Луки были тёплые карие глаза, открытое лицо, спокойная манера разговора. Лука меня смешил, рассказывал про свою сестру в Милане, про свой фонд, про идею открыть кафе в Венеции, в котором будут только семь столиков. Лука даже один раз очень аккуратно сказал, что у меня волосы цвета «полынного мёда» – а это такой комплимент, который я в моей жизни от мужчин не слышала ни разу.
Я в эту секунду подумала:это – то, что мне нужно. Это спокойствие. Это тепло. Это нормальный мужчина, который меня видит, разговаривает со мной, делает мне комплименты, и не пытается одной фразой сорвать у меня крышу.
Я этому очень обрадовалась.
Я этому радовалась ровно сорок минут.
До тех пор, пока в зал не зашёл Артём.
* * *
Я не сразу его увидела.
Я сидела спиной ко входу. Это, как выяснилось через двадцать секунд, было моей самой неудачной композиционной ошибкой за вечер.
Артёма увидел Лука.
Я заметила это по его лицу. Лука как-то очень спокойно перестал улыбаться, отвёл глаза в сторону, и за секунду до того, как заговорить, посмотрел на меня.
– Полин?
– Да, Лука?
– Скажи мне, пожалуйста, ты случайно не знаешь высокого темноволосого мужчину в чёрном костюме, который только что вошёл в этот ресторан и который, насколько я могу судить,очень внимательно посмотрел в нашу сторону, прежде чем сесть за столик у окна?
Я очень спокойно положила вилку.
– Описание примерно соответствует моему начальству.
– Полина?
– Что?
– Случайные совпадения в Москве не бывают?
– Бывают. Но не в этом конкретном ресторане. У этого ресторана семь столиков. Это не случайность.
Лука кивнул и очень внимательно отпил вина.
– Понятно.
Я не повернула голову.
Яочень-очень не повернула голову .
Зато моё ухо, моя кожа, мои плечи, и каждая клетка моего позвоночника очень-очень знала, что в восьми метрах от меня сидит человек, который в пятницу был внутри меня. И который – я была уверена – сейчас смотрел мне в затылок.
Лука былочень умный человек.
– Я понимаю, что у нас сегодня не свидание. Но мне кажется, у нас сегодня не совсем ужин.
– Лука...
– Я ничего не имею против. Я просто хочу понять, как мне себя вести. Я могу делать вид, что я не заметил. Я могу разыграть свою лучшую итальянскую обиду. Я могу попросить счёт и красиво уйти. Все три варианта у меня – я наготове. Я просто жду указаний.
Я смотрела на Луку.
Онхороший мужчина. Лука в эту секунду показал мне такой класс, какого я в моей жизни видела очень мало.
– Лука, у меня одна просьба.
– Слушаю.
– Доешь, пожалуйста, спокойно. Не уходи. Я через десять минут схожу в туалет – я думаю, что в коридоре у туалетов я сейчас встречу этого человека, и я думаю, что это будет короткий разговор. После этого я вернусь, мы доедим, и я тебе всё объясню.
– Хорошо. Полина.
– Да?
– Если тебе там понадобится помощь – я готов.
– Лука, мне не понадобится.
– Я знаю.
Я улыбнулась.
Я в эту секунду подумала о том, что у одной женщины – у меня – за один вечер оказался самый правильный мужчина в зале и самый сложный мужчина в зале, и это, в общем-то, неприлично хорошее распределение, для которого я ничего особенного не сделала.
Я встала.
Я пошла в туалет.
* * *
Коридор у туалетов в этом ресторане был длинный, узкий, с тусклым тёплым светом.
Слева – мужской. Справа – женский. В конце – служебная дверь, ведущая на кухню.
Я зашла в коридор.
Я успела сделать ровно три шага.
На четвёртом шаге за моей спиной раздался звук открывающейся двери из зала.
Я не оборачивалась.
Язнала .
Я поняла, что я знала, не потому что я была экстрасенс, а потому что после такого вечера, после такой пятницы и после моих собственных мысленных монологов про эту пятницу – я в коридоре стоила одной мысли:это он .
Это был он.
Я уже не дошла до двери женского туалета.
Меня очень аккуратно, но твёрдо взяли за локоть и развернули.
* * *
Артём прижал меня к стене.
Не больно. Без агрессии. Без удара. Нооднозначно . Моя спина оказалась прижата к холодной деревянной стене коридора, его рука – упирается в стену рядом с моей головой, его тело – близко. Очень близко.
Я подняла глаза.
Серые.
Не холодные.
Совершенно не холодные.
В этих серых сейчас было что-то такое, чего я раньше не видела ни у одного мужчины. Это не была злость. Это не была обида. Это не была дажеревность – хотя ревность тут точно тоже присутствовала, я её ощущала кожей.
Это былаярость собственника , помноженная на сорок восемь часов недосыпа.
– Артём.
– Молчи.
Я хочу зафиксировать на этом моменте одну вещь.
Я в эту секунду в моей голове началаистерически смеяться.
У меня хватило ума не смеяться вслух у тёмного коридора у двери женского туалета, прижатой к стене мужчиной, в которого я, по словам Евы,влюбилась . Внутри. Внутри у меня в эту секунду шёл какой-то совершенно неуместный комментарий, который я хочу зафиксировать для протокола, потому что иначе я этого не выдержу, – не вслух, конечно же:
– Полина, ты в красном платье в кедах прижата к стене коридора московского ресторана мужчиной в чёрном костюме, который в пятницу тебя брал на столе. У тебя в зале остался итальянец в светлом пиджаке, который ждёт тебя с тарелкой пасты. Ты вспоминаешь свой бизнес-план Соловьёва, и тебе кажется, что эта неделя – это какой-то очень странный российский сериал, в котором ты главная героиня. Ах да, еще в тебя упирается его внушительная эрекция и ты не можешь думать ни о чем кроме его губ. Поздравляю.
Это был мой внутренний голос.
Я очень внятно ему мысленно сказала «заткнись», и вернулась к Артёму.
– Артём, ты не имеешь права.
– Знаю.
– Тогда отпусти.
– Не отпущу.
Он наклонился.
Очень близко.
Его губы у самого моего уха.
– Полина. Я не имею права. Согласен. Но я хочу, чтобы ты знала. Очень внятно. Ты – не его.
– Артём.
– И никого.
– Артём.
– Полина. Слышишь меня?
Я слышала.
Я очень-очень хорошо слышала. Я в эту секунду слышалатолько его – потому что у меня перестали работать все остальные органы чувств, кроме слуха.
* * *
Артём очень медленно – медленно, как делают всё, что страшно важно – положил вторую руку мне на талию.
Через ткань платья.
Через тонкую красную ткань, которую я надела сегодня вечером без всякой задней мысли – и которую сейчас, в эту секунду, я очень благодарила за её тонкость.
Его рука скользнула вниз. По моему боку. По бедру. Очень медленно.
В моей голове в эту секунду шёлвторой истерический комментарий:
– Зафиксируй эту секунду – ты в ней совершила всё, что ты раньше осуждала.
Я мысленно отвечала своему внутреннему комментарию:молчи. молчи. молчи.
Артём наклонился к моим губам.
Он не поцеловал сразу.
Он остановился – в сантиметре. Его дыхание – на моих губах. Тёплое. Тяжёлое.
– Полина.
– Что.
– Я могу взять тебя сейчас.
Я закрыла глаза.
Это было моей привычной реакцией на него – когда мне не оставалось аргументов, я закрывала глаза, как будто это меня могло защитить.
– Я тебя слышу.
– Я могу прямо здесь. В этом коридоре. У этой стены. И ты не остановишь меня. Я это знаю. Ты это знаешь.
Я знала.
Я в эту секундуочень хорошо знала.
Я знала, потому что моё тело знало. Моя кожа. Моё дыхание. Каждая клетка, которую он трогал и не трогал.
– Артём.
– Что.
– Тогда сделай.
Яне собиралась это говорить.
Это вылетело из моего рта так, как вылетают слова, на которые ты потом полжизни смотришь и думаешь: «за-чем». Но эти слова уже вылетели. И я в эту секунду понимала: я их сказала. Я их хотела сказать. Я их не возьму обратно.
Артём посмотрел мне в глаза.
Долго.
А потом он сделал то, чего яне ожидала.
Он отступил на полшага.
* * *
Он отступил.
Не далеко. На полшага. Так, что между нашими телами появилась дистанция, в которую можно было бы вставить ладонь.
Но он не убрал руку с моей талии.
И он не отвёл от меня глаз.
– Нет, Полина.
Я моргнула.
– Что значит нет?
– Не сегодня.
– Артём.
– Полина. Слушай меня очень внимательно.
Он наклонился ещё ближе. Его губы у моего уха.
– Я знаю,что ты сейчас. Я знаю,как ты сейчас. Я знаю,что я мог бы тебе сейчас сделать в этом коридоре. Я знаю, что ты бы мне это позволила. Но яне возьму тебя у двери женского туалета в чужом ресторане в красном платье после ужина с другим мужчиной. Потому что когда я тебя в следующий раз возьму – ты ко мне придёшь сама. Ты решишь. Ты выберешь. И ты не будешь сомневаться.
Я открыла глаза.
Я смотрела на Артёма.
Я в эту секунду понимала одну вещь: он только что сделал самоесильное что мог сделать. Он мог взять меня. Он не взял. Он мне это сказал. Я в эту секунду знала – он не отпустит. Он не уйдёт. Он не отступит. Он просто ждёт. Меня.
Мой внутренний истерический голос в эту секунду молчал.
Он, видимо, тоже не знал, что с этим всем делать.
Артём наклонился и очень кратко, очень нежно, поцеловал меня.
Один раз.
Только в губы.
Без языка, без жадности, без давления.
Простоклеймо .
Он убрал руку с моей талии.
Он отстранился.
Он сказал, очень тихо:
– Иди к нему. Заканчивай свой вечер. Я подожду.
И ушёл.
Просто. Развернулся. Вышел из коридора. Вернулся в зал. Сел за свой столик.
Я осталась у стены.
Я смотрела в потолок.
Я мысленно очень тихо сказала самой себе:
– Полина, ты в большой беде.
Этот раз я не уточнила «очень-очень». Не было нужды. Это уже было ясно.
* * *
Я вернулась за стол.
Лука встал.
Лука посмотрел на меня.
Лука всё понял за полсекунды.
– Ты тут, но ты не тут.
– Я знаю, Лука. Извини.
Лука сел и очень аккуратно отпил вино.
Лука посмотрел через зал на столик у окна, где сидел Артём – теперь один, без всякой компании, как я заметила краем глаза.
– Полина. Можно я скажу тебе одну вещь?
– Конечно, Лука.
– Я долго жил с одной женщиной в Милане. Семь лет. Это были хорошие семь лет. Она была прекрасная. Я её любил. Но я её бросил.
– Почему?
– Потому что однажды я понял, что я еёне ревную. Никогда. Даже когда у неё был неудачный коллега, который к ней подкатывал. Я к нему не ревновал. Я очень спокойно смотрел, как она с ним общалась. Я был спокоен. Когда я ушёл – я тоже был спокоен. Это, Полина, было моим главным открытием. Если у тебя нет ревности – значит, у тебя нет любви. Это не закон, но в моём случае – закон.
– Лука, к чему ты это?
– К тому, что человек в чёрном костюме у окнаочень ревнует. Я это вижу даже отсюда. У него лицо человека, который сейчас занят тем, что не показывает чувств, и это занятие у него отнимает все его силы. Полина, не знаю, что у вас. Не знаю, как вы поссорились. Но я знаю одно: этот человек тебялюбит . И если ты к немучто-то чувствуешь – иди к нему. Не сидеть здесь со мной из-за чувства долга или приличий. Я приличный человек. Я отпущу.
Я смотрела на Луку.
Я смотрела на Луку с тем чувством, которое у меня в моей жизни появлялось редко – с глубоким, чистым, профессиональным уважением.
– Лука.
– Да?
– Спасибо.
– Не за что.
– Я доем пасту. И уйду.
– Не торопись. Доедай нормально. Он подождёт. Поверь мне – такие как он, всегда ждут.
* * *
Я доела пасту.
Я расплатилась со своей частью. Лука не стал спорить – Лука знал женщин, которые сами расплачиваются.
Я поцеловала его в обе щеки.
Я пошла к выходу.
У выхода я остановилась.
Я повернула голову.
Я посмотрела через зал на столик у окна.
Артём сидел один. Чёрный костюм. Чёрный кофе. Никакой блондинки рядом – её, кажется, никогда и не было, я её мысленнодорисовала .
Артём смотрел на меня.
Я смотрела на Артёма.
Я не подошла.
Я вышла из ресторана.
Я села в машину.
Я положила руки на руль.
И только тогда – только тогда – я очень тихо сказала вслух, обращаясь к самой себе, к моему рулю, к моей S5:
– Я приду к нему. Сама. Через неделю.
Это было моё новое решение.
Я не была уверена, что я его выполню.
Но яхотела его выполнить.
И это уже было – много.
Глава 15. Лучший способ забыть бывшего – не вспоминать. Худший – встретить
Глава 15. Лучший способ забыть бывшего – не вспоминать. Худший – встретить
После понедельника прошло четыре дня.
Я хочу сообщить, для тех, кто следит за моей бухгалтерией: четыре дня – это много. Четыре дня – это девяносто шесть часов. Девяносто шесть часов я ходила на работу, ела, спала (плохо), разговаривала с Евой по телефону, два раза не ответила маме (мама за это меня потом отдельно отчитала), и в каждую конкретную секунду этих девяноста шести часов очень-очень сознательно не думала об одном конкретном мужчине.
Это, как любой нормальный человек уже понял, эквивалентно тому, что я думала о нём в каждую конкретную секунду.
Артём вёл себя как Артём после понедельника.
Онне приходил в мой кабинет. Не звонил. Не писал. Не делал ничего такого, что могло бы быть истолковано как давление.
Зато онждал .
Я очень хорошо знала, что он ждёт. Я это чувствовала спиной. Я это видела по его кивкам в коридоре – обычным, вежливым, но с чем-то очень спокойным в глазах. Я это чувствовала по его коротким «Полина» в начале каждого делового письма, которое он мне присылал.
Он ждал.
Он сказал «я подожду».
Он подождал.
Это была самаяневыносимая форма давления, какую я когда-либо испытывала. Не давление действием. Давлениетерпением . Это, как выяснилось, гораздо хуже.
К пятнице я почти решила к нему пойти.
«Почти» – потому что в пятницу позвонила мама.
* * *
В субботу был день рождения Антона.
Антону исполнилось тридцать один. Антон отмечал в загородном доме у родителей. Антон сказал, что будут «свои» – то есть человек двенадцать.
Я приехала к двум часам.
В кедах. В джинсах. В толстовке с надписью на иностранном (мама всегда меня за неё ругает – мама считает, что приличной девочке нельзя ходить в одежде с надписями на иностранном, потому что «вдруг это слово неприличное, ты же не знаешь»; я тогда обычно говорю «мама, это слово „кофе“», и мама обычно отвечает «ну, может быть, у них это значит другое»).
За столом в саду – папа, мама, Антон, я. Уже сидел один незнакомый мне человек – высокий, тёмный, с приветливой улыбкой, по имени Игорь (другой Игорь, не мой Игорь, у этого Игоря была фамилия Лазарев и работал он с Антоном вместе).
Барсик уже был на своей табуретке. Барсик меня встретил взглядом – он, видимо, не одобрял, что я приехала в субботу, а не в воскресенье, потому что в субботу у него обычно был свой график.
– Полинка! – Антон обнял меня одной рукой. – Иди сюда, мелкая. У нас сегодня день рождения, у меня появилась смутная мысль повзрослеть, у мамы – пирог, у папы – настойка, у Барсика – оскорблённое лицо. Всё как обычно.
– С днём рождения, Антош.
– Спасибо, мелкая. Что подарила?
– Конверт.
– Полинка, я люблю тебя.
– Я знаю.
Антон у меня всегда был за конверт. Я ему дарила конверты ещё когда мы оба были подростками. Антон считал, что подарок имеет смысл только тогда, когда он переводится в конкретные действия в магазине. Я с ним была согласна.
* * *
К четырём приехали остальные.
В саду уже сидело пятнадцать человек – друзья Антона, коллеги, его университетская подруга Маша с мужем (Маша три раза за вечер посмотрела на меня и три раза не подошла, потому что Маша помнила, что у меня был Никита, а у Никиты теперь была другая, и Маша, видимо, не знала, как себя со мной вести). Тётушка Лариса. Дядя Юра. Соседи Григорьевы (которым папа всегда обещает баню «потом, обязательно»).
И в четверть пятого приехал Никита.
Я знала, что он будет.
Я знала это с пятницы, когда мама мне по этому поводу позвонила. Мама в трубку, очень нейтрально, сказала: «Полинушка. Будет много людей. Будет и Никита. Я тебе говорю заранее, чтобы ты могла отказаться, если хочешь.»
Я тогда подумала отказаться.
Я тогда подумала нет.
Я тогда сказала маме «приеду», потому что у меня в этой неделе был четверг, в который я сорок разпочти пошла к Артёму и сорок раз не пошла, и я в эту неделю решила, что от важных встреч я больше не убегаю. Если у тебя есть встреча с прошлым – ты идёшь. Это, я тогда подумала, был мой тест на взрослость.
Я планировала пройти этот тест.
Я уточняю, что я не была уверена, что я его пройду.
* * *
Никита вошёл в сад с букетом цветов в одной руке и тортом в другой – букет для мамы, торт для Антона. Никита всегда был джентльменом. Это было то качество, которого я в нём никогда не отрицала.
Никита поправился за два года.
Не катастрофически. Просто он перестал выглядеть как двадцатилетний студент, в которого я в свои почти шестнадцать влюбилась. Он стал выглядеть как тридцатилетний мужчина с приличной зарплатой и хорошей женой. У него теперь была морщинка между бровями. У него теперь были другие туфли. У него теперь был другой взгляд, в котором было меньше школьной самоуверенности и больше обычной мужской усталости.
Я смотрела на него.
Я в эту секунду подумала одну вещь.
Я подумала:за что я тебя любила?
Яне могла вспомнить. Не потому что я забыла. А потому что то, за что я его любила тогда, было несовместимо с тем, чем стал тот же человек в двадцать семь. Это было два разных существа. Одно из них любила тогдашняя Полина. Другое стоит сейчас в саду моих родителей с букетом для моей мамы.
Это было хорошее понимание.
Я в эту секундуочень ему была благодарна.
Не за измены. Не за разрыв. Не за то, что он меня шесть лет любил по своей логике. А за то, что он сейчас стоит в саду и выглядит как обычный человек, и я могу на него смотреть без боли.
Это и есть, я думаю, настоящее прощение. Не«я тебе прощаю», а спокойствие. Когда ты на этого конкретного человека смотришь, и у тебя внутри уже ничего не падает.
* * *
Никита подошёл ко мне через двадцать минут.
Двадцать минут было его официальной разведкой обстановки. Никита поговорил с моей мамой, обнял Антона, познакомился с парой человек, выпил один бокал вина. И только потом подошёл ко мне.
Я стояла у мангала. Я официально помогала папе с шашлыком. Неофициально – я сжигала время и ждала, что Никита решит со мной заговорить.
– Поля.
Он один меня всегда так называл.Поля . Я ему один раз сказала, что меня это раздражает. Он сказал «Поля». Шесть лет он так меня называл.
Я очень спокойно повернулась.
– Здравствуй, Никита.
– Хорошо выглядишь.
– Спасибо. Ты тоже.
Это была ложь, кстати. Никита выглядел нормально, но обыкновенно. Я ему это сказала из вежливости.
– Поля. Я не знаю, как у тебя дела.
– У меня хорошо. Спасибо, что спросил.
– Антон говорил, что ты вернулась из Берлина.
– Вернулась.
– И как тебе тут?
– Никита, ты не Москву пришёл со мной обсуждать. Скажи.
Никита моргнул.
Никита, я заметила, не ожидал, что ятак прямо начну. Никита помнил меня юной. У юной Полины не было привычки говорить прямо. У двадцатисемилетней Полины эта привычка появилась примерно в Берлине, на второй год работы.
– Поля. Я хотел извиниться.
– За что?
– За всё.
– Никита, «за всё» – это не извинение. «За всё» – это просьба к человеку, чтобы он сам себе придумал извинение и согласился с ним.
– Поля, я плохо вёл себя.
– Знаю.
– Я тогда не понимал.
– Знаю.
– Я тебе сделал больно.
– Я это уже пережила.
Никита смотрел на меня.
В его глазах я в эту секунду увидела одну вещь, которую я в нём не видела никогда раньше. Это была —сожаление . Настоящее. Не наигранное. Не «извини, я был молод». А настоящее – взрослое, медленное, скучное мужское сожаление о том, что ты в двадцать один год не понимал, кто перед тобой, и теперь ты в почти тридцать смотришь на эту женщину в саду и понимаешь, что у неё в глазах больше нет вопросов к тебе.
Никита тихо сказал:
– У меня сейчас тоже всё непросто.
– Никита, я тебя не хочу слушать про твоё сейчас.
– Поля. Я думал, может быть мы…
– Нет.
Я не дала ему закончить.
Я не дала, потому что я знала, чем заканчивается фраза, которая начинается с «может быть мы… ». Я в своей жизни такие фразы слышала уже три раза. Они всегда заканчивались плохо для женщины, к которой они обращены.
– Никита. Слушай меня внимательно. Я тебе один раз скажу и больше я этой темы не подниму.
– Поля.
– Меня зовутПолина . Не Поля. Никита, мне сейчас двадцать семь. Тебе тридцать один. Между нами шесть лет, в которые мы оба прошли через большие изменения. Я не та девочка, которую ты помнишь. Ты – я не уверена в этом, и поэтому я не буду гадать – может быть, ты тоже не тот мальчик, которого помню я. Я тебе очень благодарна за наши шесть лет. Хорошие шесть лет. С плохим окончанием. Окончание – твоё. Хорошее – моё. Я ушла из этого с очень многим. Я никому за это не должна.
– Поля… Полина.
– Никита. Иди к Антону. У него день рождения. Поднимай тосты. Веселись. И, пожалуйста, не подходи ко мне больше с этой темой. Никогда. Это моя единственная просьба.
Никита посмотрел на меня.
Никита кивнул.
Никита очень тихо сказал:
– Я понял, Полина.
И пошёл к Антону.
Я осталась у мангала.
Я перевернула шашлык. Я очень профессионально перевернула шашлык – папа меня этому учил с десяти лет. Я перевернула все восемь шампуров, я проверила корочку, я сняла один кусочек на палочку и положила Барсику в его специальную миску у крыльца. Барсик это оценил.
Я в эту секунду чувствоваланичего .
У меня внутри не было ни боли, ни злости, ни обиды, ни тоски. У меня было только одно ощущение – спокойствие.
Я закрыла одну главу своей жизни.
Не сегодня – сегодня я её только в записи положила в архив. Закрыла я её, я думаю, в Берлине. На третий месяц одиночества. На первом свидании, на которое я пошла из любопытства, и которое закончилось тем, что я ушла рано, потому что мне хотелось спать. Тогда я поняла – у меня внутри уже нет места для драмы по поводу одного человека из подросткового возраста.
Сегодня я просто подтвердила то, что было правдой уже два года.
Это было облегчение.
* * *
К вечеру папа подошёл ко мне на веранде.
Я там сидела одна, в кресле, с кружкой чая. В саду уже зажгли гирлянды. Антон с друзьями пел что-то под гитару (он плохо поёт, но он считает, что в свой день рождения это его право).
– Полинушка.
– Да, пап.
– Молодец.
Я повернула голову.
– За что?
– Я видел, как ты с Никитой говорила.
– Пап, ты подслушивал?
– Полинушка, я отец. Это часть моей работы.
– Пап.
– Полинушка, я не слышал слов. Я виделлицо . У тебя было лицо женщины, которая закрыла главу. Я этим горжусь. Я не каждый день горжусь, я тебе сейчас это говорю, чтобы ты знала – сегодня я горжусь.
– Папа.
– Полинушка.
– Можно я тебя сейчас обниму?
– Можно.
Я встала. Я обняла папу. Папа меня обнял. У папы пахло хорошим коньяком, маминым шашлыком и старой кожаной курткой, в которой он ходил по саду уже двадцать лет.
Я в эту секунду подумала: я лучшая папина дочка в Подмосковье.
Это была, видимо, моя единственная честная мысль за день.
* * *
В одиннадцать вечера я выехала.
Мама дала мне с собой банку огурцов (Ева забрала прошлую, мне нужна была свежая). Папа дал коробку настойки с обещанием «употребить по необходимости». Антон обнял меня и сказал, как любит. Никита подошёл на прощание, кивнул издалека, не приближаясь, и я ему ответила таким же кивком.
Я выехала на трассу.
Москва впереди светилась длинной жёлтой полосой.
Я могла поехать домой.
Я не поехала домой.
Я поехала через центр.
Я ехала через Хамовники.
Артём жил в Хамовниках. Я узнала это из одной случайной фразы Кирилла на прошлой неделе. Я не запоминала, в каком доме. Я просто знала – Хамовники.
В Хамовниках на улице припарковано несколько машин. На одной из боковых улиц – чёрный матовый Audi RS7.
Я не остановилась.
Еще раз: яне остановилась.
Но я очень-очень внимательно увидела, что эта машина была припаркована у конкретного дома, с конкретным подъездом, и что в одном из окон этого дома, примерно на восемнадцатом этаже, горел свет.
Кто-то у себя дома в эту субботу в одиннадцать вечера был.
Кто-то у себя дома не спал.
Кто-то у себя дома, я была уверена, ждал.
Я проехала.
Я не остановилась.
Я доехала до дома.
Я припарковалась. Я зашла в подъезд. Я поднялась на свой пятый этаж. Я открыла свою квартиру. Я разделась. Я легла в кровать.
Я очень тихо сказала самой себе:
– Полина. Завтра.
Я подразумевала: завтра я поеду к нему.
Это, как выяснилось через несколько часов, была неправда.
* * *
В полночь я написала Еве.
Я: Ева.
Я: Я видела Никиту.
Я: У меня внутри ничего.
Я: Совсем ничего.
Я: И я в одиннадцать вечера проехала мимо его дома.
Я: Я не имею в виду Никиту.
Я: Я имею в виду – другой его.
Ева: Полина.
Ева: ПОЛИНА.
Ева: ТЫ ОСТАНОВИЛАСЬ?
Я: Нет.
Ева: ПОЛИНА Я ЗАСНУ ТОЛЬКО ЕСЛИ ТЫ МНЕ ВО ВСЁМ ПРИЗНАЕШЬСЯ
Я: Ева, мне нечего признавать. Я проехала. У него горел свет в окне. На восемнадцатом этаже.
Я: Я не знаю, его это окно или нет.
Я: Я просто решила, что – его.
Ева: Полина.
Ева: Полина, ты в него по уши.
Ева: Я тебе это говорю не как подруга. Я тебе это говорю как женщина, которая в своей жизни тоже один раз случайно проехала мимо дома мужчины и стала придумывать, какое из окон его.
Я: И что было дальше?
Ева: Полина, я тебе расскажу, когда тебе будет шестьдесят и тебе будет всё равно. Сейчас мне ещё больно.
Я улыбнулась.
Я улыбнулась, потому что у моей лучшей подруги в моей жизни был один маленький секрет, который она мне не рассказывала уже пятнадцать лет, и о котором она в эту субботу в одиннадцать вечера случайно проговорилась.
У всех у нас были эти окна.
Это, я в эту секунду подумала, очень странное и очень обычное человеческое явление.
Я положила телефон.
